Глава 11 Творчество

Конец Апреля. Тихо. Тихо. Пашни, давно брошенные человеком, поросли сорняками, мелкими кустарниками и деревцами. Среди старших братьев, затрачивая много сил, уверенно пробивались, когда-то давно очень плодовитые, колоски ржи, пшеницы и гречихи. Делали они это вопреки всякому первоначальному смыслу, следуя теперь единственно верному — желанию жить. Завывания степного ветра. Свист в ушах, прохлада. Как бы Оля не пыталась отвлечься, всё тщетно. Она не могла избавиться от назойливых мыслей. Если ушедшие переживания были чем-то крайне насущным, важным и волнующим, то новые ощущались битумом на языке. Оно всё и не нужно совсем, но заняться больше нечем, вот оно и жуётся, и жуётся, и жуётся. От скуки или по привычке. Ещё и тело всё скулило, так устало оно от поездки. — Тоня, напой чего-нибудь. Тоня немного надула щёки в раздумьях и выдохнула: — Да мне как-то в голову ничего и не лезет. — Враги сожгли родную хату? — Точно нет. Это стих, ещё и очень грустный. Не хочу о войне. — Надежда? — Эта та, которую космонавты пели? — Угу, — Оля начала напевать мелодию себе под нос. — Красиво, только я текст не помню. — Я тоже, — Оля начала покачивать головой из стороны в сторону, следя за дорогой. — Оля. — Чего? Вспомнила? — Оля говорила непринуждённо. — Всё хорошо? — Да. А что? — Не знаю, просто ты никогда не пела. — Правда? Тоня кивнула, Оля не видела, но молчание знак согласия. — Устала я от езды, надо же как-то отвлекаться. Знаешь, как говорят, нужное новое пробовать! — Я о другом. — О чём? Говори уж. — Ты не обидишься? — Нет. Тоня помедлила, но начала с упрёком: — Я знаю, когда ты уставшая. Оля стала серьёзнее: — И что? — Ничего. Просто ты заботишься обо мне, а когда тебе нехорошо, то молчишь. Мне даже помочь нечем. — Не говори так. Не обязательно убиваться, чтобы заботиться о ком-то, Тонь. — Но ты же убиваешься! Неспокойно мне, да и ты ничего так и не рассказала. — Расскажу. Постараюсь, — Оля заглушила 57-й и повернулась к сестре, — Может, лучше прогуляемся? — Вот опять, — Тоня свела брови. — Пожалей меня, я даже не знаю с чего начать. Тоню, к её стыду, такая формулировка порадовала, она расслабилась: — Хорошо. Но обещай, что расскажешь. — Обещаю. Хочешь, на мизинцах поклянусь? — Нет, я не маленькая уже. Обещания достаточно, — Тоня улыбнулась. — Тогда пойдём за мной, виды покажу! — Оля резво вылезла из рубки, — Ты где там? — Иду! Поле. Одно из тех, что не стало пустырём или лесом. Почти дозревшие колосья, как и желала того Оля всю зиму, колыхались волнами под лёгким ветром, не претендуя ни на красоту, ни на вычурность, ни на поэтичность. Ничего необычного, прекрасного или захватывающего дух в том не было, но присутствовала простота и невесомость движениях, которые грубо прервали. Оля плюхнулась на землю, подмяв под себя охапку ржи. Тоня вразвалочку, как медведь, бежала к ней, пробиваясь сквозь плотные ряды стеблей, стоявших, как солдатики на передовой. Олю сложно было различить за высоченными колосьями. — Тоня, а вот ты знаешь, как хлеб готовят? — Чего там знать? Тесто в духовку ставят, ждут, оно там запекается и всё. — Не-т. Сначала нужно подготовить поле, потом удобрить, посеять, что надо. Всё это время нужно заботиться, поливать, ухаживать. Потом собрать. Отсортировать, убирая нехорошие колосья, больные спорыньёй, например. Затем нужно перемолоть это всё в муку. Ещё воду добавить, дрожжей где-то достать. Соль. Заготовить это самое тесто, подождать пока поднимется. И уже в конце! Это запекается в больших печах, если партиями делают. Хотя, я думаю, мы и сами могли бы сейчас хлеб сделать. Тоня присела. Колосья были такими высокими, что и её бы сейчас с дороги никто не увидел. — Это понятно, но как нам без печи хлеб готовить? — У нас остались пустые банки из-под консервов? — Угу. — Тогда нужно тесто приготовить, потом его в чистые банки сунуть. Прикроем их котелком, а вокруг костёр разведём. Настоящая духовка получится! — И хлеб выйдет? — Ага, правда на одной муке с водой, но так даже интересней. Никогда такого не ела. — Но рожь-то не выросла полностью. Весна ещё, а она в июне только созреет. — А вот сейчас и узнаем, — Оля схватила охапку колосков и принялась осматривать их на наличие всяческой грязи, — Даже не больные. Интересно, есть ли речка поблизости? — Ты правда собралась хлеб готовить? — А почему нет? — Оля приподнялась, — Говорю, нужно пробовать новое! Тоня плюхнулась на землю: — Я не против. Девчонки набрали в мешок тяжеленную охапку колосьев, определённо килограммов пять. Все красивые, пышные. Прошло минут пятнадцать, когда Оля и Тоня наткнулись на небольшую лесопосадку, через которую проходил ручеёк. Тоненький, неглубокий, но шустрый. Там же были и всяческие сухие обломившееся веточки, и прошлогодние шишки. Коричневые, створки свои растопырили так, что на дикобразов были похожи. Кишка выпрыгнул наружу, проснувшись от шума пробегающего ручья, побрёл к нему и начал принюхиваться. Туда головой мотнёт, тут понюхает, там прислушается, под большой лист лопуха заглянет и всё что-то да ищет. Вот вроде он остепенился и принялся воду лакать. — Чего дальше делать будем? — вопрошала Тоня. — Да думаю вот, прямо тут и будем резать, чего время тратить, — Оля расположила всё нужное на корпусе 57-го, — Смотри, стебли мы для розжига оставим, они горят хорошо. А вот эту всю кучу. Зёрна в общем. Их надо от шелухи отделить. Оля, увлечённая процессом, почти не обращала на сестру внимания, очень хотела показать ей, что не только винтовкой с лопатой орудовать способна. Вспоминала характеристику от психолога, старалась доказать самой себе, что хороших черт не растеряла. А Тоня только радовалась, глядевши на Олю и помогая. Банка, что больше прочих, из-под консервированных персиков, превратилась шилом в импровизированное ситечко. В него отправилась первая партия ржаных зёрен с шелухой. Оля начала просеивать их над большим походным котлом. Зёрна зрелые, однако чуть меньше, чем нужно. Вторая партия, за ней третья и так ещё более десятка раз. — А теперь нужно это как-то в муку превратить? — Тоня смотрела в котелок, который заполнился зёрнами на треть, — Может, в деревню ближайшую заехать? Там-то мы точно мясорубку или тёрку найдём. — Жёрнов надо. Крутишь, зёрна подсыпаешь, и мука получается. — Тогда пойдём. И вообще, зачем нам ручей был нужен? — Чуть не забыла! Воды надо набрать, потом вскипятим. Ещё одна деревушка, нетронутая, Воздвиженка называется. Название такое же оригинальное, как условный Энск в русской классике. Такое же безликое. Почти. Одно отличие: Энск — вымышленный, собирательный образ неназванного города, а Воздвиженок так много по территории страны, что какая именно — совthityyj неясно. Это были поселения рабочих, которые, например, город строили или предприятие совсем неподалёку, а раз деревушка уже есть, так чего её бросать? Но эта Воздвиженка была достаточно большая. Раз домик, два домик и ещё сотня, ещё участки и сады. Маленький ЖЭК и полностью сгнившая администрация. Мельниц здесь не найдёшь, как и допотопный жернов. Оставалось надеяться на удачу и кофемолку. А то целая деревня и ни одной нет! Поселение чаехлёбов — не иначе. Снова школа. Сельская. — И что кофемолке тут делать? — спросила Тоня. — В учительской должна быть. Учителя работают много, а спят мало. У меня в школе каждый второй кофе пил. Каждая. Мужчиной только учитель труда был. Дверь нараспашку. Помятые диваны, разбитый аквариум, газеты на стенах, грамоты развешаны. На столе глобус, кружки две, компьютер с погнутой крышкой, и вот она! Которую столько искали. Кофемолка. Ручная, пыльная, большая. Вот прям идеальная! Оля схватила ручку, провернула. Туго идёт. Нужное масло или смазка для механизма, заржавевшего под гнётом лет, точно найдутся. Оля, полностью удовлетворённая поиском, радостно пошагала обратно. Теперь можно всё сделать без проблем. Девчонки отъехали на окраину деревни, где, судя по всему, тёк тот самый ручеёк, а может, и другой. Их в этой местности очень много и все шустро уносятся вдаль. Оля взяла дефицитного машинного масла и капнула на парочку шестерней. Только она коснулась ручки, и лезвия для перемалывания зашуршали в контейнере. — А я помочь могу? — Да, вскипяти воды. Зёрна перекочевали на тент, теперь кастрюля заполнялась мукой. Тоня отправилась за хворостом, чтобы было чему гореть. Оля права была, стебли и правда хорошо разжигались. Стоило поджечь один, он моментально вспыхивал, перенося огонь на другие. Две палки на перехлёст слева, две справа. На них ещё одна длинная, а на ней котёл, наполненный водой из ручейка. Только кот всё сновался по углам, вновь что-то вынюхивая. Обдаёт жаром этот костёр не слабо. Котелок снизу уже покрылся чёрным нагаром. — Оля, скоро вскипит, ты закончила? — Ага, почти, — Оля всё крутила и крутила ручку, пока из кофемолки снизу летела желтовато-коричневая мука, — Посмотри в доме, может у них соль есть. А то наша закончилась. А вот и соль. В пакете, даже не открытая. — Смотри, Тоня, теперь лучше подождать, чтобы вода тёплой стала. Нужно ещё большую часть по бутылкам разлить, нам её столько не нужно. Тоня с тряпками в руках ухватилась за котелок, пока Оля придерживала двухлитровую бутылку с воронкой. — Оля. — Лей давай. Нам ещё тесто месить. — Оля! — Чего? — Ты в каком классе была? Я шестой заканчивала. — В десятом, — Оля утёрла нос о плечо, — Меня даже выбрали на последнем звонке первоклашку вести с колокольчиком. Сказали, выгляжу я взросло, как выпускник. Даже обидно было. — Почему обидно? Хорошо же. — Да будто хочется раньше времени взрослеть. Я и учиться не любила. Наверное. — В смысле, наверное? — Потом расскажу. Девчонки залили бутылку до краёв, Оля схватилась за кастрюлю с мукой. — Оля, помнишь, когда мы на турбазе были? — Помню. — А помнишь, о чём говорили? — Тоня аккуратно вылила оставшуюся воду в кастрюлю с мукой. — Мы много о чём говорили. Что именно? — Подвал этот. — Подвал? А, тот самый. Что с ним? — Он как-то связан с тем, что тебе тот дедушка рассказал, который в бункере? — Да, связан. Правда толку от связи нет. — Почему? — Просто подвал больничный. Наверное, какая-то болячка внутри была. Слушай, может, я тебе лучше расскажу, почему учиться не любила? — Снова тему переводишь… — Ты же хотела ответ узнать? — Хотела. — Слушай тогда. Надо было, вот и училась. Не трогали меня все эти теоремы и законы, карты эти контурные. Зря, конечно, что не трогали, но учиться надо для какой-то цели, а я её не видела. Вот и скучала от учёбы. — А сейчас тебе не скучно? Оля разминала сформировавшийся комок теста. — Нет. Сейчас не скучно. — Понятно. Тоня подменила уставшую сестру, что уселась рядом, разминая кисти рук. — А знаешь, мне очень колокольчики эти нравились. Праздничные, с красной ленточкой. Кстати, чего ты в галстуке ходишь, удобно разве? В старой тёплой кофте можно было свариться, потому Тоня ещё неделю назад переоделась в подаренную Николаем форму. — Ага, тебе нравится? Я вот их всегда любила, дают какое-то чувство сопричастности. — Тебе идёт, — Оля погрузилась в мысли ненадолго, — Но просто так его не носи, некультурно это. К девчонкам шёл Кишка, держа что-то маленькое и блестящее в зубах. Тоня заметила его первой: — Что это у него? — На украшение похоже, блестит. Подожди, да это и есть колокольчик! Маленький и ржавый. Кишка открыл пасть, около Оли с тоненьким голоском колокольчик упал на землю. — Слушай, — Оля подняла подарок, — Ты точно кот? — Мяу. — Ага, жаль хлеба не ешь. Ржавчина въелась в побрякушку очень глубоко, отчего звук удара язычка о стенки попортился, однако Оля не сильно придавала этому значения, легонька помахивая и звеня ею. Тоня с усердием мяла тесто. Без дрожжей, на одной лишь воде, муке и соли, оно было по приятному тёплым и мягким, как слишком жидкий пластилин, держало форму и даже хорошо пахло — по-домашнему. Кулинар устремил взор куда-то вдаль. — Оля, почему хлеб всему голова? Я понимаю, что без еды никуда, но почему хлеб? — Хлеба можно много наготовить, но для этого нужно множеству людей на одном месте жить, хозяйство вести. А общее дело объединяет. — А в Африке тогда что? — А что в Африке? В Африке, наверное, из каких-нибудь банановых листьев этот хлеб делали. — Какая-то скучная поговорка выходит. Без изюминки. — Зачем ей быть сложной? Простая мысль — вначале поешь, потом уже делами занимайся. Голодным мало что хорошо получается. — Это да, но всё же. На истории говорили, что хлеб придумали пятнадцать тысяч лет назад, а до этого? А после? Долго же люди занимались собирательством, охотой. Неужели без хлеба бы никто не догадался вместе в мире жить? — Тоня вздохнула, — Они и сейчас не догадываются. — Да ладно тебе грустить. Всё уже случилось. Главное дальше жить. Тоня повернулась к сестре, свела брови, продолжая мять тесто: — Утаиваешь ты что-то. Я думала, что подожду немного, а ты так ничего и не рассказала. Если бы сегодня промолчала, то ничего бы от тебя не услышала. Даже обещания, — Тоня отвернулась. — Как мне рассказывать такое? Когда я сама всё узнала, то поверить не могла, а тут тебе. Ещё и вокруг столько происходит, что я не хочу чтобы ты… Понимаешь. Ещё взрослее становилась. — Получается, там что-то совсем страшное? — Тоня поникла. — Я не знаю. Оно просто не для детей. Даже не для меня. Но я обещала рассказать и я расскажу! Только дай время. — Ладно. Больше не буду допытывать. — Спасибо. Но если тебе прям так интересно, то могу рассказать, почему война началась. — Почему? — Потому что мир в котором поощряют жадных и алчных людей иным быть не может. То что произошло должно было произойти. — Как божий замысел? — Слова какие знаешь. — А я их от дяди Миши нахваталась, бе-бе! — Тогда не удивлена. Но нет. Это не божий замысел, а причины и следствия. У всего есть причины, а причиной войны стали люди, которым всего было мало. — Как моему дяде? Оля уставилась на сестру. Тоня почувствовала взгляд и обернулась: — Что? — Да. Как твоему дяде. — Значит, оружие попало в руки плохим людям? — Да. К плохим людям. Оля поглядывала на сестру, которая продолжала мять бедное тесто. И мять, и мять, и мять. И всё ещё мнёт. Скоро уже вымнет чугун наружу. Такое забавное личико у Тони становится, когда она очень задумывается, а такой её редко застать можно. Губки бантиком, и бровки нахмурила, и головой чуток покачивает, себе поддакивая. — Тоня, ты не уснула? — А? Нет, а что? Всё, да? Так, наверное, баночки нужны теперь, да? Ты, принеси, пожалуйста… — И это я ещё что-то утаиваю? Сейчас принесу. — Не смешно. — Я и не смеюсь. — Не могу я так. Может, мне… Может, стыдно мне, в конце концов. — Ты мне очень помогаешь, правда. — Ладно. — Пусть настоится немного, хоть полчасика, только накрой его. Во, тряпкой плотной. Оля любовалась чистым ручьём, усевшись на трак. Маленькие донные камушки поблёскивали на солнце, рядом росла странного вида трава. Стебли взмывались вихрями, а на верхушке вместо одиноких цветочков много маленьких, как гроздью рябины. Даже жук один ползёт, с чёрным панцирем, не жук-носорог, конечно, но тоже красивый. Чем-то на капельку нефти похож. Тут и Оля задумалась. Из кармана осторожно показался сборничек со стихами. — Тонь, а Тонь. Хочешь стих? — Хочу. — А сочинять ты их умеешь? — Не-а, не пробовала даже. — Многое упустила. — А расскажи свой тогда. Я помню, ты сочиняла. — Ой, давай вспомню парочку. Оля прикрыла сборник, подняла голову, закрыла глаза, вдохнула полную грудь лёгкого весеннего воздуха, наполненного благоуханием рано цветущей пышной сирени. «А радость в маленькой надежде, В принятии добра и зла, Когда меняешь мир, как хочешь, А он меняет вслед тебя. Прими ошибку за возможность, Смирись с бессмыслием бытия, Начни смотреть на мир ты проще, Не думай только про себя. Ты можешь посчитать всё глупым, Людей ты можешь невзлюбить. И будешь ты по-своему правым, Но всё же, будет сложно жить. Наивность — не порок. Не бойся, Мы все по-своему глупы. Но в одиночке нет геройства, Лишь вместе люди не рабы!» После истории об экспериментах, смерти, вакцине, стих только раздражал. Слишком приласканный, но Тоня так звонко хлопала в ладоши, что Оля непременно засмущалась до румян на щёчках. — Да ладно тебе, не так уж хорошо. — Нет, мне очень понравилось! Добрый, но грустный. Точно твой. А ещё помнишь? Оля облокотилась о борт: — Только отрывками, да и они мне не нравятся. — Почему? Ты же сама писала. — Я писала о том, чего не знала и знать не могла. Тогда. Так что и звучат они глупо и наиграно. — Вот и зря. Главное — это чувство и эмоции передать! А как именно — дело десятое. Разве нет? Искусство же появилось, как попытка… Хм, думаю, как попытка претворить в реальный мир душевные переживания! Хотя, заумно звучит, — Тоня постукивала себя пальцем по щеке. — Самореализация через творчество. — Коротко, конечно, но так тоже можно. Да и тем более, сама же понимаешь. — Вот именно. Толку только? И вообще, тесто уже настоялось. Девчонки покрыли две жестянки изнутри подсолнечным маслом. Уляпавшись руками в тесте, они наполнили каждую из баночек почти полностью, поставили на один большой плоский камень и накрыли это всё котелком. Его хватило впритык. Хорошо, что был достаточно большой. И вроде всё готово, осталось только разжечь огонь. Можно было совершенно не волноваться о копоти, дыме и запахе, так как тесто поднималось внутри, а костёр горел снаружи. Значится и сделать его можно побольше да пообъёмнее, чтобы испеклось всё и быстрее, и лучше, и равномернее, и, хотелось надеется, вкуснее. Оля обложила котелок по кругу сухой травой, вокруг неё камни, чтобы пожара не случилось, а то, кто его потом тушить будет? Захрустели ветки, посыпались на тот же котелок в кучу. Пара ловких движений и разгорелся огонь. Языки пламени обхватывали чугун со всех сторон, горячий воздух устремился ввысь, искажая картинку в глазах, да так, что казалось дерево поодаль начало танцевать. Тоня следила за пламенем: — И сколько хлеб будет готовиться? — Минут сорок, может, меньше, с таким-то костром. — Понятненько. Совсем не хочешь стихи рассказывать? — Тебе правда так понравилось? Тоня утвердительно кивнула. Позади у неё красовалась тяжёлая коса, которую за долгое время Оля научилась плести практически идеально. Сядешь так, разделишь пышные длинные волосы на три пучка: левый, средний и правый, а потом начинаешь плести. Правый в середину между другими, потом самый левый, и снова самый правый и так вот до победного конца. Потом на два прокручивания надеваешь резинку на волосы и коса готова. Самая обычная, без изысков, но оттого приятнее и естественнее. Оля запрокинула голову: — Не знаю даже. Можно на ходу придумать пару строк. — Муха села на варенье — вот и всё стихотворенье? — Да, что-то вроде такого. — Шуршат траки по земле — рыбы плавают в ручье. — Нет, тут идея теряется. Такие стихотворения ради шутки делаются или белым стихом, а у тебя просто две строчки в рифму. Бежал мужик, устал, бетон — виновен старый стадион. Вот так надо. — Ага, понимаю. Тогда… Солнце улетало ввысь — на шариках сбегает рысь. — Вроде такого. Сюжет нужен. — Но всё-таки, ты ещё помнишь стихи? — Неугомонная. Подожди, дай расположусь, вдохновение не находит. — А вдохновение зачем? — Новый сочиню. Не хочу ниточку терять. — Тогда и мне листок дай, тоже напишу что-нибудь. Знойным днём танк успел порядком нагреться, и если сидеть на нём было тепло, то вот касаться кожей чревато. Не ожог, понятное дело, но больно. Оля и так сядет, и так расположится, и ещё извернётся, и всё не то. И неудобно, и больно. Пришлось лезть за куском ткани, торопиться всё равно некуда. Наконец, всё же усевшись поудобнее, Оля взялась за карандаш. По другую строну от орудия уселась и Тоня, тоже с листком в руках. Лица их сменяли эмоции каждую минуту, то задумчивые, то задорные, а вот чуть понурые стали, но работа шла крайне оживлённо. Девчонки то перечёркивали строки, то писали снова точно те же, туда абзац, сюда абзац. Запятую вот для красоты вставят, дефис, точечку. Пунктуация — штука важная, но раздражающая. Обычно ставишь эти запятые по памяти, а сейчас хочется правильно, с чувством! — Чего, закончила? — Оля мельком глянула, чего же там Тоня написала. — Не подглядывай! Я к тебе не подглядываю. — А я ещё не закончила. — Дописывай тогда. — Допишу! Но я тебе уже рассказывала, поэтому твой хочу услышать. Стихи рассказывать, знаешь, смущает… — Меня вот ни разу, поэтому возьму и расскажу! — Тоня встала, выпрямилась. Читала с листка громко и чётко. — «Ребёнок я, то без сомненья, Но крови не боюсь совсем. Должна открыться без стесненья, Пока гнилой плод не поспел! Нам удаётся видеть счастье, И даже там, где пепел есть! Наш друг пушистый очень чуток — Он не приемлет ложь и лесть. Нас защищают сталь и радость, Но стоит отступить, тот миг Проснётся горесть, вот же гадость! На каждого найдётся штык. Да, мы о многом позабыли, Но нас излечит точно путь. Конечный пункт — он не в могиле! Скорее уточним маршрут. И даже времена скитаний Не смогут впредь нас разлучить! Хочу от мира я немного — Твою улыбку получить!» — И не стыдно тебе? — шутливо возразила Оля. — Не стыдно! Я не буду нос опускать и не не смей, даже если виду не показываешь. — Не буду. А стих хороший, красивый. Простенький, конечно, но на первый раз очень даже. — Спасибо. Теперь ты! — Не могу я так. Он больно сентиментальный получился. — Тогда дай мне, сама прочту. — Ладно, держи. Только не читай вслух, а то я сварюсь тут со стыда. — Ничего не сваришься, хорошо получилось, я уверена. Холодный пот окутал веки. Мы шли по лестнице с тобой, Оставшись вместе тут на веки. Прогнивший мир стоял горой. Металла скрип, гул механизмов, И в вечности протяжный стон. Мы будто сводка историзмов — Протяжно красим моветон. Мы потеряли, что нам близко, Мы потеряли нужных нам. И потеряв свет обелиска — Мы потеряли счёт ночам. Но заходя в ночную глушь, Схватимся за руки с тобой — Не разлучит и сотня стуж, Не победит нас смерти вой! И только делая шаги Навстречу праведному счастью, Понять мы сможем вопреки, Что сделать сможем мы ненастью! Наш крик сердец — разящий вопль! Тепло обоих наших тел! Но холод, в вечности живущий, Рвёт души, словно огнестрел. Но пусть ревёт и пусть рычит! Мы предстоящий встретим бой, И будет враг наш в прах разбит! Мы выведем сознаний гной! — Молчи, — Оля направилась к ручейку, — Глупость вышла. — Почему? Хорошо же! — Говорю, молчи. И вообще, мешок захвати, может, испеклось уже. Тоня свернула оба листочка на два раза и убрала в кармашек в юбке. Оля отложила уже догоревший валежник и осторожно сняла чугунный колпак, предварительно намотав на руки мешок толстым слоем. Как бы ни хотелось увидеть две пышные хлебные шапочки, будто кексы, а оттуда на девчонок глядели те же две жестяные банки. Тесто поднялось самую малость. Оля постукала рукояткой ножа по баночке, выпала нездорового, если так можно сказать в отношении хлеба, цвета булка. Но не подгоревшая, румяная. И вторая булочка, точно такая же, как близняшка. Горяченные, с пылу с жару. Тоня, боявшись обжечь нос, немного приблизилась к одной булочке и начала принюхиваться. Оля приподняла брови: — Ну, чего? — Эх, а тесто пахло лучше, — отстранившись от хлеба, ответила Тоня. — Лучше? Да ну, смотри, даже приподнялось чутка, точно приготовилось! — Попробуй, я же не говорю, что невкусно. Пахнет просто. Понимаешь. Не так. — Не так у неё! Остыть должно сначала, тогда и попробую. Вскипячённая вода плескалась в стакане и кружке с ромашкой, которые выставила Тоня. Оля принялась за свежеиспечённую булку. Набрала воздуха, надула щёки, и как начнёт дуть, аж вена вспухла. Хлебу долго остывать, а попробовать плоды труда Оле было невтерпёж. Она жадно взялась за булку руками и надломила её посередине. Мякиш рвался неохотно, сильно плотный. Может, стоило сделать закваску. Оля знала, как её делать. Рецепт прост, но лень сильнее. Меньше муки, больше воды. Перемешиваешь, оставляешь на некоторое время в тёплом и тёмном месте минимум на день. Потом добавляешь закваску в тесто, из-за чего на выходе хлеб пышнее выходит. Тоня отломила кусочек и приложила к кончику языка: — Горчит немного. С сахаром вкуснее бы было. Оля молчала. Доверившись самой себе, она уверенно принялась есть. — Ну что? Вкусно? Оля бубнила с набитым ртом: — А ты. Попробуй. Ничего так. Получился. Оля почувствовала рвотный позыв, но подавила его. — Ага, вкусный получился, — Тоня тоже болтала с набитым ртом. Оля протолкнула горьковатый комок себе в желудок, залив полным стаканом воды: — Не мучай себя, я же пошутила. Не вышел хлеб у нас. — И пусть, съедобно же. А главное, что ты старалась. — Мы обе старались… Куда ты, горький же?! Живот заболит. — Не заболит. Мы уже много дряни перепробовали. Оля не смогла сдержать смех. Набитый хлебом рот и шепелявый, небрежный от этого голос делали из Тони своего рода наглого и толстого шипящего ёжика. — Прекрати! Подавишься ещё. — А вот и нет, — Тоня с силой протолкнула комок в горло и запила. — Ладно, побаловались и хватит. Хватай Кишку подмышки и поехали. — Тебе самой-то понравилось? — Тоня подняла сонного кота на ручки, когда тот, опробовав кусочек булки, отплевался. — Да. Понравилось. Погода в Апреле радует прохладою, когда ветерок дует. Радует и теплом, когда солнце слепит так, что хоть под землю прячься. Но главное, что ни души кругом. Будто весь мир, играющий красками и пейзажами, точно и бесповоротно теперь только твой и делать ты свободен всё, что только пожелаешь. «А в голове сейчас бардак — Теперь волнуюсь я бессильно! Открылась мне ты, словно мак, Что лепестками чертит небо, Стихами ветра говорит.»