Часть 16

Рафаэль прибыл в логово, больше не ведя брата, а наполовину неся его. Лео тяжело оперся на его здоровую руку, закрыл глаза и глубоко дышал. Рафаэль решил, что он каким-то образом ходит во сне, и понял, что это то, что люди имеют в виду под мертвыми на ногах. Он был внутренне благодарен своему брату за эту маленькую услугу. Он не думал, что сможет нести его. Ни одному из них не понадобился душ после долгой прогулки под дождем, но ожоги и порезы на руках его брата начали выглядеть зараженными. К счастью, главная комната была пуста, он провел своего брата в заднюю часть и в лазарет, который подготовил Донателло. Микеланджело уже сидел на одной койке, а Дон смотрел на незначительные повреждения его рук, но тут же обернулся, когда вошли Лео и Раф, и Донателло проследил за его взглядом. — Наконец-то, — сказал Дон, оттягивая одеяло на ближайшей койке. — Ты оборачиваешься точно таким же, как и он, бегаешь тут со сломанными конечностями... — Тише, — прошептал Раф, но не думал, что это имеет значение. Судя по выражению лица брата, Лео еще долго не проснется. Он отступил на мгновение, наблюдая, как Донателло осторожно переворачивает руки своего брата, обнажая пропитанные кровью бинты и новый ожог на правой руке. — Я скоро вернусь, — сказал Раф, поворачиваясь, чтобы уйти. — Подожди, — сказал Дон, — твоя рука… — Это может подождать. Мне нужно поговорить со Сплинтером прямо сейчас, — и прежде чем Донателло успел возразить, он ушел и направился в комнату своего мастера. Он нашел его сидящим на своем обычном коврике рядом с его маленьким дзен-садом, но вместо медитации Сплинтер смотрел на многочисленные наброски, разложенные перед ним, и время от времени перелистывал страницу в книге по искусству. Рафаэль опустился перед ним на колени, просматривая рисунки. Он заметил себя, злого, обвиняющего, глядящего из темноты на смотрящего. Он поднес его ближе и несколько секунд смотрел на него, видя себя таким, каким видел его Леонардо. — Это не единственный твой, — мягко сказал Сплинтер, указывая на два других, лежащих рядом. Раф положил первый и притянул два других поближе. Нарисованный сидящим перед телевизором, с поднятой ногой и положившим голову на колено, он не столько смотрел на экран, сколько просто смотрел в пространство. На другом наброске он тренировался в одиночестве в гостиной, застыв посреди удара с разворотом. Гнев ушел, сменившись спокойной концентрацией. Раф наклонил голову. Он выглядел почти так, будто танцует. — Лео нарисовал это? — спросил он. Сплинтер кивнул. — Я нашел их в его комнате. ... спокойные... очень редки. Большинство из них злые, даже отравленные... — он задохнулся, заметив руку Рафаэля. — Леонардо?.. — Нет, — сказал Раф. — Это был не он, это был... нет, это сейчас важно. Мастер, нам нужно поговорить. — О измерении, о котором говорил Донателло? — Нет… — Раф помедлил, но затем продолжил. Как бы он ни ненавидел раскрывать то, что сказал ему Леонардо, он должен был помочь своему брату. — Леонардо сбежал до того, как оказался в ловушке внутри этого измерения. Он уходил от нас в ту ночь, когда его поймали. Пока глаза Сплинтера расширялись, Рафаэль продолжил. — Он больше не может нести ответственность за всех нас. Он не может жить так, как мы заставили его жить. Вы научили его убивать и сказали защищать нас, но в тот момент, когда он использует эти навыки, мы осуждаем его. — Рафаэль, он смеялся посреди бойни. — Кто бы не смеялся? — Рафаэль покачал головой. — Мы когда-нибудь останавливались и думали, что это не безумие, а просто… истерика? Что он трещит по швам? — Но Донателло говорил о психологическом расстройстве... — Только потому, что он не знал того, что знаю я. Лео не разговаривал ни с кем из вас, только со мной. Таким образом, я могу говорить вместо него, — Рафаэль откинулся немного назад и посмотрел вниз. Его рука болела еще больше, но сначала нужно было позаботиться об этом. — Это не расстройство. Это нервный срыв. Он больше не может. Сплинтер опустил голову, и Рафаэль проследил за его взглядом до единственного наброска их мастера, сурового и авторитарного, с горящими глазами, смотрящими из дымчатого фона. За последние три месяца, когда вес семьи внезапно переместился на его плечи, Рафаэль мог понять, откуда взялся этот образ. — Он сказал, что говорил Вам, что хочет остановиться, — сказал Раф. — И что Вы сказали, что он не может. — Да, — сказал Сплинтер, — примерно за месяц до того, как исчез. По правде говоря, я не знаю, как поступить. Он счел необходимым скрыть эту часть себя… но, по крайней мере, вам удалось вернуть его домой. — Он снова убежит, — сказал Раф. — Я не буду держать его в плену. Я не смог бы, даже если бы захотел. Когда он выздоровеет, он будет таким же быстрым и умелым, как и раньше. Он не хочет уходить, но это единственный выход, который он видит. — Тогда он должен хотеть остаться, — сказал Сплинтер. — Мы должны убедить его, что его жизнь станет лучше, если он останется. — Пятнадцать лет ненависти к нам будет нелегко обнулить, — сказал Раф. Он едва коснулся двух набросков самого себя, злого и требовательного, одинокого и страдающего. — Он любит нас и одновременно ненавидит. — Если ты считаешь, что Микеланджело лучше отдыхать в своей комнате... — Нет, — сказал Раф, широко раскрыв глаза. — Ни за что. Это худшее, что мы могли бы сделать. На самом деле, было бы лучше, если бы мы какое-то время держали этих двоих по-настоящему рядом. Заставить Майка оставаться в постели немного дольше, чем нужно. Нужно медленно вернуть его в семью, и с помощью кого-то, кто видел игру своими глазами. — Не твоей? — Нет… Он просто увидит во мне доказательство того, что он считает своей неудачей, — Рафаэль взял еще один набросок под названием «Автопортрет», на котором не было ничего, кроме двух мечей Леонардо в ножнах и на подставке, напоминающих японскую гравюру на дереве. — Он будет немного… не в себе… еще довольно долго. Сплинтер медленно собрал эскизы и положил их поверх книги искусств. — В одиночку он бы долго не прожил. — Он и не хочет, — сказал Раф. Он решил не рассказывать ему, как Леонардо чуть не остался в игре, предпочтя одинокую, мучительную смерть своей семье. — Но если мы сможем убедить его, что он может сбросить груз, что он больше не несет ответственности за всех нас, что… — он глубоко вздохнул, — что мы не будем осуждать его за то, как он теперь сражается. — Рафаэль-- — Если он думает, что должен убить, то, вероятно, так и есть, — сказал Раф. — Вы хотите, чтобы он сражался с честью, даже если это означает его смерть? Сплинтер колебался, разрываясь между жизнью и честью, ради которой стоит жить. — Извините, мастер. Нравится нам это или нет, но мы должны сами выбирать свою честь. Леонардо видел слишком много убийств, от этого ему легче, но даже если бы он не находился под таким давлением, я думаю, разница была бы только в том, что он бы сожалел, что ему пришлось убить, — Рафаэль боролся с ужасной болью в руке еще несколько минут. — Но он бы все равно убил. Вы научили его убивать, чтобы обезопасить нас. Все, что он делал, это защищал нас, защищая себя. — Я… должен подумать об этом, — сказал Сплинтер. — Должно быть, тебе больно. Пусть Донателло посмотрит. И если он проснулся, скажи Леонардо, что… что он был прав. Рафаэль решил, что не будет это так формулировать, но, по крайней мере, скажет своему брату, что груза больше нет, по крайней мере, большей его части. — Да, Мастер, — он встал и вышел, направляясь в лазарет и не радуясь вправлению костей, которое собирался исполнить Донателло. Значительно позже, как будто выбираясь из-под земли, Леонардо медленно очнулся. Единственный свет исходил от кровати Микеланджело, мягкий ночник не светил дальше его подушки. Понаблюдав несколько минут за тем, как его брат спит, он сел, поморщившись, когда раны на его руках вспыхнули. Его тело сопротивлялось каждому движению. Он уже тяжело дышал, когда сел прямо, и прислонился к стене рядом с ним. Что с ним не так? Он не был так плох в первый раз, и это он там был в течение трех месяцев. Одеяло укрывало его нижнюю половину, и на коричневой ткани виднелись забинтованные руки. Должно быть, повязку уже меняли несколько раз, так как крови больше не было видно. Он слегка коснулся своей правой руки, обмотанной от запястья до плеча белоснежными бинтами, и вздрогнул. Кислотный ожог все еще был чувствительным. Он никогда раньше не был в этой комнате и решил, что Донателло соорудил ее, пока его не было. Комната была меньше, чем их комнаты, с собственной дверью, и Дон переместил внутрь часть своего медицинского оборудования. Там было четыре кровати, но внутри были только он и его брат. У каждой кровати стояла тумбочка, а у Майка была игровая приставка и два контроллера, лежащих поверх консоли. Он посмотрел на свою тумбочку и нашел блокнот и карандаш. Значит, они их нашли. Конечно. После его нападения на них в их доме, они, без сомнения, пошарились в его комнате. Они, должно быть, быстро нашли эскизы, так как внутри кроме книг и оружия больше ничего не было. Он посмотрел на дверь, но понял, что не может сейчас уйти. Он не думал, что уже может стоять. Дверь внезапно открылась, и в комнату ворвался свет. Он повернулся к стене, прикрывая глаза и морщась, поднимая руку. — О боже, извини, — сказал Дон, быстро закрывая дверь. Он потянулся к выключателю на стене и убавил свет до чего-то, что напоминало сумерки. — Я не думал, что ты уже проснулся. — Всего несколько минут назад, — сказал Лео, его голос звучал так же устало, как он себя чувствовал. — Как долго я спал? — Полтора дня. Еще немного, и я боялся, что мне придется повесить на тебя капельницу. Теперь его глаза полностью привыкли к освещению, и он смотрел, как Донателло идет по комнате, ставя маленькую коробку с хлопьями и пакет с молоком на тумбочку Майка, яблоко и бутылку с водой на его. — У нас есть капельницы? — У нас много новенького, — сказал Дон. — Пока мы с Эйприл сидели за компьютером, я попросил Кейси перевезти оборудование из лаборатории сюда. Стокману оно больше не понадобится. — Он еще жив? — резко спросил Лео. — Нет, он мертв. Я не знаю, как ты это сделал, порез был не таким уж глубоким. Но он мертв. — Цианид, — Лео уставился на одеяло, вспоминая тот бой и выражение глаз Стокмана, когда он протыкал своим мечом его механизмы и компоненты. — Перед уходом я залил свои мечи цианидом. Донателло остановился. — Поэтому ты не использовал их на нас? Лео покачал головой. — Нет. Я не использовал мечи, потому что… я не могу этого сделать. Осмотрев Микеланджело, Донателло сел рядом с кроватью Лео и осторожно взял его за правую руку, размотав бинты и обнажив длинные ожоги. — Тебе повезло, — сказал Дон. — Они не слишком глубокие. Что бы там у этой штуки ни было вместо желудочного сока, кислота была не очень сильной. И повезло, что я прочистил рану, пока ты спал. Обработка ожогов не самое приятное занятие. Когда он вынул новые бинты из пластиковой упаковки (пластиковая упаковка! он был на небесах) и начал перевязывать ожог, Лео отвернулся, внезапно заинтересовавшись линиями на стене. Он спокойно сидел, пока брат перевязывал его меньший ожог от лазера, не видя, что это заметил его брат. Донателло взял другую руку и показал на глубокие проколы, идущие от середины кисти до предплечья. — Майк сказал, что ты получил это защищая его, — сказал он мягко. Лео пожал плечами. — Не совсем. — Он сказал, что ты спас его от укусов сотен… крикунов? — Донателло вытащил свежую хлопчатобумажную марлю (в индивидуальных пластиковых мешочках, а там, откуда взялась эта, была еще целая коробка) и аккуратно намотал ее на места укусов, а затем перевязал. — Я не знал, что мой план настолько опасен. Мне очень жаль. — Если бы мы этого не сделали, мы бы до сих пор сражались там. Я должен был вытащить оттуда Майка. Укус — небольшая цена. — Не только укус, — сказал Дон, откидываясь назад. — Ты упал в озеро крови и тел с открытыми ранами. Учитывая нестабильность их генетической структуры, я внимательно слежу за твоей собственной ДНК. Лео поднял широко открытые глаза, его страх был очевиден. — Я могу--? — Нет, нет, — сказал Дон, беря его руку. — Ты не превратишься в них, я обещаю. Это всего лишь мелочи, вроде твоего слуха, твоего зрения. Ладно, это не совсем мелочи, но это все предположения, я могу ошибаться… — Подожди, — сказал Лео. — Откуда ты это знаешь? Как ты вообще можешь следить за ДНК? Донателло не мог сдержать ухмылку, расплывающуюся по его лицу. — Ты не поверишь, какое у меня сейчас есть оборудование. Центрифуги, микрочипы, рекомбинаторы, маленькая коробочка, посылающая свет туда-сюда как в научно-фантастических фильмах, все! Правда, я не все достал из лаборатории, но я отобрал самое лучшее, да и кому вообще нужен паршивый карманный атомный крушитель... Леонардо слушал, как его брат болтает о вещах, которые он смутно понимал, время от времени махая по комнате одной рукой, но всегда держа другую поверх руки Лео. И Лео подумал, что именно так он и должен был прийти домой в первый раз, только тогда он не знал этого обратного пути.