Глава 1. Тени Бартонсвиля.

Это дело будет непростым. Эта мысль не отпускала Сили Бута, пока он шёл по коридорам Института Джефферсона. Он давно привык к этим стенам: к холодному свету лабораторий, к стеклянным переходам, к запаху химикатов, кофе и стерильных перчаток, к голосам стажёров за прозрачными перегородками. Когда-то это место стало для него почти вторым домом — странным, слишком умным, полным костей, насекомых, сарказма и людей, которых он не сразу понял, но научился защищать как своих. Теперь тот же самый институт казался чужим. Слишком тихим. Слишком светлым. Слишком похожим на пространство, где все умеют делать вид, будто ничего не изменилось. Полгода. Почти семь месяцев без её голоса рядом в машине, без раздражающих уточнений, без споров о душе, вере и статистике, без этого особенного взгляда, которым доктор Темперанс Бреннан могла разложить любого человека на факты — и всё равно не заметить самого очевидного. После дела Могильщицы всё треснуло. Не сразу, не одним ударом. Сначала были суд, показания, ночи без сна, попытки вести себя профессионально. Потом — тот разговор у Свитса, признание, которого агент ФБР слишком долго боялся и слишком долго ждал. Затем её отказ. Не холодный, не жестокий. Хуже: испуганный. И после этого — исчезновение под видом экспедиции, редкие письма без личного, сухие отчёты, будто между ними никогда не было того поцелуя на ветру и фразы, от которой у мужчины до сих пор болело в груди: у меня не такое сердце. Теперь она вернулась. И им снова предстояло работать вместе. Бут остановился перед дверью её кабинета, задержал руку на ручке и вдруг понял, что не готов. Не к делу. К делам он был готов всегда. Не к телу, не к крови, не к убийце, даже не к Таффет, чьё имя всё ещё заставляло внутри подниматься ледяную ярость. Бывший снайпер не был готов увидеть антрополога и понять, что полгода ничего не исправили. Или, хуже, что исправили слишком многое — только не для него. … Дверь поддалась почти бесшумно. За столом сидела женщина, которую он знал лучше, чем позволял себе признавать. И одновременно — не она. Белый халат висел на худых плечах слишком свободно, волосы были собраны неровно, будто хозяйка кабинета несколько раз проводила по ним рукой и забывала, что делает. На столе лежали папки, распечатки, фотографии костей, открытый ноутбук, чашка остывшего кофе, к которому она, кажется, даже не притронулась. Но хуже всего были глаза. В них не было привычного ясного огня, того упрямого научного света, который не гас даже на самых страшных местах преступления. Они казались выжженными изнутри. И по щеке специалиста по костям медленно скользила слеза, которую она, судя по всему, даже не заметила. — Привет, Кости, — сказал он осторожно. — Ты готова? Она вздрогнула так, словно не услышала шагов. Быстро, почти резко закрыла папку и провела ладонью по лицу, стирая влагу прежде, чем напарник успел сделать вид, что не заметил. — Всё в порядке, Бут. Ничего не случилось. Фраза прозвучала слишком быстро. Слишком ровно. Слишком неубедительно. Федеральный агент вошёл глубже, но остановился на расстоянии, которое не должно было пугать. После всего, что произошло, он научился осторожности там, где раньше шёл напролом. — Ты не выглядишь так, будто всё в порядке. — Это субъективное наблюдение. — Ага. Моё любимое. Особенно когда оно верное. Учёная отвернулась к экрану, будто там было что-то важнее его лица. — Нам нужно ехать. Местный шериф ждёт. — Мы не виделись семь месяцев. Плечи женщины едва заметно напряглись. — Шесть месяцев и двадцать три дня. — Конечно, ты считала. — Я уточнила. — Кости. Она закрыла глаза. На секунду в её лице проступила усталость такая глубокая, что Бут едва не шагнул к ней вопреки всему. — Бут, пожалуйста, — сказала она тише. — Подожди меня за дверью. Я выйду через минуту. Этот тон он знал. Им она не просила — отгораживалась. Именно так звучал голос человека, который стоит на краю срыва и держится только потому, что запрещает всем видеть трещины. — Ты снова отстраняешься, — произнёс агент. — Мы только вернулись к работе, а ты уже прячешься. — Я не прячусь. Я готовлюсь к делу. — Нет. Ты делаешь вид, что дела важнее всего остального. — В данный момент это так. — В данный момент ты плакала одна в кабинете. Бреннан подняла на него взгляд. В нём вспыхнуло что-то острое — не злость даже, а испуг, мгновенно замаскированный холодом. — Подожди меня за дверью. Теперь голос стал твёрже. Слишком твёрдым для спора, который можно выиграть. Бывший снайпер сжал челюсть, кивнул и вышел. В коридоре он упёрся ладонью в стену и заставил себя сделать вдох. Ему хотелось вернуться, закрыть дверь, сказать, что он не уйдёт, пока она не скажет правду. Но мужчина уже однажды видел, что делает с ней давление. Видел, как признание превращает её не в жестокую, а в загнанную. И если между ними ещё оставался хоть какой-то шанс, нельзя было ломать его страхом. За дверью что-то тихо упало. Потом — шорох бумаг. Несколько секунд спустя замок щёлкнул. Темперанс вышла собранная, ровная, почти безупречная. Только пальцы едва заметно дрожали у ремня сумки. — Пойдём. Нам нужно работать. Он двинулся рядом, не задавая вопросов. Их шаги звучали в коридоре почти синхронно, как раньше. Но прежней лёгкости не было. Между ними шло молчание — не спокойное, а острое, натянутое, полное всего, что они не сказали друг другу за эти месяцы.

***

Несколько месяцев назад кабинет Лэнса Свитса казался единственным местом, где им обоим всё ещё можно было говорить правду, не превращая её сразу в оружие. Мягкий свет настольной лампы, кресла, расставленные так, чтобы никто не чувствовал себя загнанным в угол, блокнот на коленях психолога, его внимательный, почти слишком понимающий взгляд. Всё было безопасным. Именно поэтому Бреннан хотелось сбежать. Она сидела на краю кресла, спина прямая, пальцы сцеплены на коленях. Со стороны это могло выглядеть как собранность. Бут видел другое: напряжение в плечах, слишком ровное дыхание, взгляд, который никак не хотел задерживаться на нём. После дела Могильщицы антрополог стала тише. Не в лаборатории — там доктор Бреннан продолжала работать с почти пугающей точностью. Но за пределами фактов что-то сдвинулось. Таффет не просто похитила людей, не просто похоронила заживо, не просто превратила страх в инструмент. Эта женщина показала Темперанс, как легко исчезают те, кого любишь. И как невозможно потом жить, будто ты этого не понял. Свитс мягко наклонился вперёд. — Вы оба согласились, что этот разговор нужен. Агент Бут, хотите начать? Бут смотрел не на психолога. На неё. — Я хочу понять, что происходит, Кости. Мы прошли через ад. Все мы. Но после суда ты стала… не знаю. Как будто тебя здесь нет. Ты рядом, мы работаем, спорим, ездим на дела, но каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе, ты исчезаешь. — Я не исчезаю, — сказала она сухо. — Я выполняю профессиональные обязанности. — Вот об этом я и говорю. Молодой психолог перевёл взгляд на антрополога. — Доктор Бреннан, можете попробовать сформулировать, что вы чувствуете, когда агент Бут говорит о близости? — Близость — широкое понятие. Физическая, эмоциональная, социальная… — Эмоциональная. Она замолчала. Научные уточнения закончились слишком быстро, оставив её без защиты. — Я не знаю. — Не знаете, что чувствуете? — Я не знаю, как это… безопасно чувствовать. Федеральный агент медленно выдохнул. Эти слова были почти шёпотом, но ударили сильнее крика. Свитс не перебил, дал ей время. — После похищения, — продолжила Бреннан, глядя в пол, — я поняла, что степень уязвимости не зависит от рациональности поведения. Можно быть подготовленным, можно обладать знаниями, можно рассчитать риски. Но если кто-то хочет причинить боль через людей, которые тебе важны, ты не контролируешь систему. Ты становишься слабым звеном. — Вы говорите о себе? — спросил психолог. — О себе. О Буте. Об Анжеле. О Ходжинсе. О команде. О… — она запнулась. — О людях, потеря которых может сделать человека неэффективным. — Неэффективным? — Бут подался вперёд. — Кости, ты сейчас называешь горе неэффективностью? Специалист по костям резко подняла взгляд. — А как ещё его назвать? Оно нарушает мышление, физиологические реакции, сон, аппетит, способность принимать решения. — Его можно назвать любовью. Слово повисло в комнате. Учёная побледнела, будто напарник положил перед ней не чувство, а доказательство преступления. Свитс осторожно вмешался: — Доктор Бреннан, страх привязанности после травмы — не редкость. Особенно если человек уже переживал раннюю потерю и привык выживать через контроль. — Я не хочу быть пациентом в этой дискуссии. — Вы не пациент. Но вы человек. — Это не всегда помогает. Бут сжал руки так сильно, что побелели костяшки. — Ты думаешь, что если оттолкнёшь меня, то защитишь? — Да. Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком честно. — И себя, — добавила она уже тише. — А ты спросила меня, хочу ли я такой защиты? Бреннан открыла рот, но не ответила. В её глазах мелькнула растерянность — почти детская, мгновенно спрятанная за привычной логикой. — Я не умею быть тем, что тебе нужно, — сказала она. — Я не умею любить правильно. Бывший снайпер тихо рассмеялся, но в этом звуке не было веселья. — Кто вообще умеет? — Люди, которые строят семьи. Люди, которые остаются. Люди, которые не… ломаются при угрозе потери. — Все ломаются, Кости. Просто не все признают. Свитс посмотрел на них обоих. — Мне кажется, сейчас важно не решить всё сразу, а позволить себе сказать правду. Агент Бут? Тот молчал несколько секунд. Потом поднял взгляд на женщину, которую любил так давно, что устал прятать это даже от себя. — Я не могу больше делать вид, что мы просто партнёры. Ты нужна мне. Не как консультант. Не как человек, который помогает раскрывать дела. Ты. Я люблю тебя. Бреннан застыла. Ни один мускул не дрогнул на лице, но Бут видел, как дыхание стало рваным. Страх поднялся в ней мгновенно, почти физически. — Я не знаю, как с этим обращаться, — прошептала она. — Не надо знать сразу. — Я могу разрушить всё. — Ты уже разрушаешь, когда убегаешь. Свитс не сказал больше ничего. И правильно сделал. Иногда психологические выводы только мешают тому, что должно случиться между двумя людьми без свидетелей. … Flashback. Разговор. На улице было пасмурно. Небо над Вашингтоном затянули тяжёлые серые облака, воздух пах дождём и мокрым асфальтом. Бреннан вышла первой и остановилась на верхней ступеньке. Пальцы дрожали, сердце билось слишком быстро, грудь сдавило так, будто разговор у Свитса всё ещё продолжался внутри тела. Она слышала, как дверь открылась за спиной. Бут вышел следом, но не подошёл сразу. — Кости. Она не обернулась. — Послушай меня. — Мы уже говорили. — Нет. Мы ходили вокруг. А я больше не могу. Женщина медленно повернулась. Он стоял на несколько ступеней ниже — прямой, открытый, болезненно настоящий. В этот момент в нём не было привычной брони агента ФБР. Ни шутки, ни самоуверенности, ни лёгкой улыбки, которой Бут обычно сглаживал слишком острые углы. Только мужчина, решивший поставить на кон всё, что у него осталось. — Когда встречаешь пары, прожившие вместе тридцать, сорок, пятьдесят лет, — сказал он, — мужчина всегда говорит: «Я знал». Я тоже знал. Антрополог едва заметно покачала головой. — Бут… — С первого дня, Кости. Может, не понимал, как именно. Может, злился, спорил, притворялся, что ты сводишь меня с ума только как напарник. Но я знал. Я твой парень. Я твой. И ты это тоже знаешь. Её лицо стало почти испуганным. — Бюро не позволит нам… — Не начинай. Это не про Бюро. Не про правила. Не про работу. — Работа — значимая часть нашей жизни. — Да. Но не вся жизнь. Он сделал шаг ближе. Медленно. Давая ей время отступить. Она не отступила. Только замерла, будто тело перестало понимать, что ему делать. Его пальцы коснулись её щеки. Прикосновение было тёплым, осторожным, и от этого почти невыносимым. — Давай попробуем, — прошептал агент. — Пожалуйста. Дай нам шанс. И потом он поцеловал её. Не так, как целуют из любопытства. Не осторожно, не пробно, не как партнёра, с которым слишком много лет стоишь на границе. В этом поцелуе было всё: годы невысказанного, страх после Могильщицы, злость на время, которое они потеряли, нежность, от которой хотелось жить, и боль, потому что оба понимали — один поцелуй не отменяет ран. Бреннан на мгновение ответила. Полностью. Её пальцы сжались на его куртке, дыхание сорвалось, и бывший снайпер почувствовал, как она перестала бороться. На одно короткое мгновение. Потом страх ударил сильнее. Она отступила резко, почти споткнувшись о собственный шаг. На лице было выражение человека, который увидел не счастье, а пропасть. — Я не могу. — Кости… — Нет. Я не могу. Я не умею. — Ты просто боишься. — Да! — вырвалось у неё неожиданно громко. Она тут же сжала губы, но отступать было поздно. — Да, я боюсь. Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что если позволю себе… если признаю… — голос сорвался. — Тогда это станет реальным. А всё реальное можно отнять. Бут смотрел на неё, и собственная боль на секунду уступила место пониманию. Вот она. Не холодная учёная, не женщина без сердца, как Бреннан сама иногда пыталась представить. Просто человек, которого слишком рано научили: любить — значит ждать потери. — Темперанс, — сказал он уже мягче. — Ты не сломана. Она закрыла глаза. Его голос, её имя — не прозвище, не защита, а имя — пробило слишком глубоко. — У меня не такое сердце, — прошептала она. — Я не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь. — Неправда. — Я не хочу ранить тебя сильнее. — Тогда не уходи. Но она уже уходила. Не физически — пока ещё нет. Сначала взгляд стал пустым, потом лицо застыло, дыхание выровнялось слишком быстро. Учёная исчезала внутрь себя, туда, где никакие слова не могли её достать. — Прости, — сказала Бреннан. — Я не могу. Бут замер. Он мог бы давить. Мог бы удержать её за руку, напомнить всё, что они пережили, потребовать честности. Но в этот момент мужчина понял: ещё одно движение — и он не приблизит её, а разрушит окончательно. Поэтому кивнул. Один раз. Сжал губы, чтобы не сказать лишнего, и развернулся. Он ушёл быстро. Почти бегом. Не оборачиваясь, потому что знал: если обернётся, останется. Когда агент исчез за углом, улица стала пугающе тихой. Бреннан стояла на тротуаре, словно вырванная из реальности. Сердце колотилось так сильно, что боль отдавалась в горле. Она сделала шаг назад, потом ещё один. Воздух казался плотным, холодным, почти невозможным. Я могла потерять его навсегда. Мысль вспыхнула слишком поздно. И именно в этот момент, когда вся её защита рассыпалась, раздался тонкий, едва различимый свист. Что-то ударило в правое плечо. Сначала она решила, что это насекомое. Нелепая, бессмысленная мысль. Потом пришла боль — резкая, глубокая, слишком точная. Антрополог подняла руку и увидела металлический дротик, торчащий из кожи. На конце дрожало тёмное маленькое перо. — Что?.. Жжение разлилось по плечу, потом по груди, затем по всему телу. Яд действовал быстро. Ноги стали ватными, пальцы перестали слушаться. Женщина попыталась вытащить дротик, но рука не поднялась. Мир накренился, небо стало серым пятном, асфальт пошёл навстречу. Бут. Имя вспыхнуло последним ясным словом. Потом она услышала глухой удар собственного тела о тротуар и щелчок автомобильной двери где-то позади. Дальше была тьма. End of flashback

***

После нападения Бреннан пришла в себя не сразу. Сначала были обрывки: белый потолок, сухость во рту, тяжёлый туман в голове, слабость, будто тело принадлежало кому-то другому. Потом — голос врача. Голос Анжелы, слишком высокий от страха. Ходжинс спорил с кем-то за дверью. Кэм говорила коротко и жёстко, как всегда, когда боялась. Бута не было. Или ей казалось, что его нет. Может быть, он приходил, пока она не могла открыть глаза. Может быть, ему не сообщили. Может быть, она сама запретила. Память путалась, как записи, повреждённые водой. Оружие оказалось самодельным ружьём с дротиками, заряженными сильным транквилизатором и дополнительным токсичным компонентом. Не пуля, но по эффекту — почти казнь. Врачи сказали, что её нашли случайно: прохожий заметил женщину на тротуаре и вызвал скорую. Тот, кто стрелял, не успел увезти её — или не собирался. Возможно, это было предупреждение. Возможно, попытка проверить дозировку. Возможно, работа человека, который хотел напомнить: после дела Могильщицы никто из них больше не находится в безопасности. Она не стала рассказывать всё. Ни Максу, ни Рассу, ни даже команде. Слишком много вопросов. Почему она была одна? Почему Бут ушёл? Почему она отказалась от помощи? Почему после пробуждения первым делом попросила не звонить отцу? Объяснять означало бы признать, что боль была не только физической. Что дротик попал в плечо, но разрушение началось раньше — на ступенях, после поцелуя, после её собственного я не могу. И тогда специалист по костям сделала то, что умела лучше всего: назвала бегство экспедицией. Бермудские острова стали удобной легендой. Исследование останков эпохи I века нашей эры, консультация, архивный проект, несколько месяцев полевой работы. Всё звучало достаточно правдоподобно, чтобы коллеги не задавали лишних вопросов, а если задавали — она отвечала фактами, датами, научными задачами. Анжела не поверила. Кэм тоже. Ходжинс сделал вид, что верит, потому что иногда уважение к чужой боли означает не вскрывать её без согласия. Свитс оставил два сообщения и одно письмо, на которое она не ответила. Бут не написал ни разу. Это было хуже всего. Шесть месяцев Бреннан жила среди моря, жары, костей, чужого языка и ночей, в которых Вашингтон возвращался к ней снова и снова. Она восстанавливалась физически: мышцы, координация, дыхание, сон. Но сердце, которое учёная так старательно объявляла неподходящим, не поддавалось реабилитационному плану. Она вспоминала его лицо после отказа. То, как агент ушёл, не обернувшись. То, как в ней самой что-то рухнуло слишком поздно, когда уже нельзя было забрать слова обратно. Иногда ей казалось, что боль от яда была проще. У неё хотя бы имелся механизм действия. Когда срок экспедиции закончился, Темперанс вернулась не потому, что была готова. Просто больше не могла оставаться там, где всё вокруг позволяло ей притворяться, будто прежней жизни не существует.

***

В день возвращения Джефферсоновский институт показался ей слишком ярким. Металлический блеск шкафов, ровный гул вентиляции, приглушённые голоса стажёров за стеклом — всё было прежним, но именно это делало возвращение болезненным. Мир продолжал функционировать. Лаборатория работала. Команда раскрывала дела. Бут жил. И только она чувствовала себя человеком, который шагнул в собственную жизнь как в чужой дом. Смотровой зал был её крепостью. Во всяком случае, раньше. Теперь автоматическая дверь открылась, и Бреннан увидела его у стола. Бут стоял, опершись ладонями о край металлической поверхности. Услышав шаги, поднял голову сразу. Взгляд оказался тёплым, внимательным, слишком родным. От него боль вернулась так резко, что она почти задержала дыхание. — Кости, — сказал он тихо. Она выпрямилась. — Я готова. Можем ехать. Профессиональный тон. Правильная дистанция. Минимум информации. То, что нужно, чтобы пережить первые минуты. Но мужчина услышал не только слова. Он увидел бледность, тень под глазами, лёгкий тремор в пальцах, то, как она держит сумку чуть крепче необходимого. — Тебе точно можно работать? — Да. — Врач сказал? — Моё состояние не препятствует выполнению профессиональных обязанностей. — Это не ответ на вопрос. — Это достаточный ответ. Он сделал шаг ближе. Она сделала шаг назад. Маленькое движение. Почти незаметное. Но между ними оно легло, как закрытая дверь. — Ладно, — сказал агент после паузы. — Машина у входа. Они шли по коридору молча. Интерны у светового стола замолчали, заметив их. Не из любопытства, а потому что даже посторонний почувствовал бы напряжение между этими двумя. Бывший снайпер держался рядом, но не слишком близко. Бреннан смотрела только вперёд. У стеклянных дверей он привычно придержал створку, и этот жест оказался почти больнее слов. Раньше простая вежливость. Теперь — напоминание о том, как много между ними осталось прежним, несмотря на всё разрушенное. В машине Бут не сразу завёл двигатель. Несколько секунд сидел, держась за руль, словно тот помогал не сказать лишнего. — Кости… Она повернулась к окну. — Нам нужно работать. Фраза была тихой. Почти шёпотом. Но под ней звучало другое: не спрашивай, я сломаюсь. Он кивнул. Машина тронулась с места. Их первая поездка после разлуки началась не с разговора, а с молчания — опасного, тонкого, как лёд, который может треснуть от любого неверного шага.

***

Спустя энное время. Место преступления. Место преступления находилось у Бартонсвиля, в нескольких милях от школы, где Темперанс когда-то училась и куда никогда не хотела возвращаться. Осень уже тронула деревья сухой ржавчиной, ветер гонял листья по полю и бросал их к старому сеновалу. Воздух пах сырой землёй, травой и слабым разложением. Для большинства людей этот запах был бы отвратительным. Для антрополога — информативным. Местный шериф Бэки Конвей встретила их у полицейской ленты. Высокая, громкая, слишком довольная собственной властью, она окинула Бута взглядом с такой откровенной оценкой, что Бреннан невольно напряглась. Раздражение оказалось мгновенным и нелогичным. Значит, особенно неприятным. — Две девицы пришли сюда развлечься, — протянула шериф, широко жестикулируя. — И нашли енота с черепом на голове. Представляете? Сначала подумали, что это розыгрыш. — Девицы, — повторил Бут с лёгкой усмешкой. Бэки подмигнула ему. — Здесь так говорят, красавчик. Бреннан почувствовала, как пальцы крепче сжали ручку набора для анализа. Это была чистая физиология: выброс раздражения, связанный с территориальным поведением и социальной конкуренцией. Абсурдно. Непрофессионально. И всё же реально. — Мы знакомы, — сказала она ровно. — Бэки. Я Темперанс Бреннан. Она протянула руку. Шериф посмотрела на ладонь, но не пожала её. Вместо этого снова улыбнулась агенту ФБР. — Уверены? У меня отличная память на лица. — Уверена. Ты стала стройнее со школьных времён. Это снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний. Бэки моргнула. Потом усмехнулась. — Вот теперь узнаю. Мартиша. Ты всегда была помешана на мёртвых. Бут повернул голову к местному шерифу. Улыбка исчезла. — Доктор Бреннан — ведущий судебный антрополог Джефферсоновского института. — Да ладно, я просто шучу. — Плохая шутка. Бреннан посмотрела на напарника. На секунду в груди стало теплее, и она тут же отвела взгляд. — Мы приехали из-за останков, — сказала она. — Покажите место обнаружения. Конвей повела их к заросшей травой площадке у сеновала. Там, в клетке для улик, лежал череп, уже освобождённый от животного. Темперанс опустилась на корточки, и привычный профессиональный ритм помог отодвинуть всё остальное. Кость не требует эмоциональных объяснений. Кость либо говорит, либо молчит, пока ты не задашь правильный вопрос. — Женщина, — произнесла антрополог, осторожно поворачивая череп. — Европеоидное происхождение. Возраст пока определить сложно без таза и длинных костей. Череп отделён посмертно. Следы зубов мелкого хищника на теменной области, вероятно, енот. Но первичное повреждение не животного происхождения. Бут присел рядом. — Убили где-то здесь? — Не обязательно. Но хищники обычно не переносят останки дальше чем на ограниченное расстояние, если их не тревожили. Остальные кости могут находиться в радиусе полумили. — Обыскать деревья, овраг, старый сарай, — скомандовал агент местным полицейским. — И аккуратно. Это место преступления, а не гаражная распродажа. Шериф закатила глаза, но спорить не стала. Бреннан продолжала осмотр. На внутренней поверхности черепа виднелись микротрещины. Что-то не сходилось. Не просто случайный сброс, не просто животные, не просто старая смерть. Но рядом с профессиональным интересом поднималось другое — память о школьных коридорах, о прозвище «Мартиша», о годах, когда её ум был не силой, а причиной одиночества. Она ненавидела, что это всё ещё имело значение. — Ты в порядке? — тихо спросил Бут. — Да. — Это было слишком быстро. — Я сосредоточена на останках. — А я на тебе. Она замерла на долю секунды. Потом снова опустила взгляд к черепу. — Это мешает расследованию. — Нет. Это помогает не потерять напарницу второй раз. Сказать было нечего. Поэтому она выбрала кость. — Нам нужно доставить останки в лабораторию и найти остальные элементы скелета. — Сделаем.

***

Вечер того же дня. Встреча выпускников школы Бартонсвилля. К вечеру выяснилось, что дело связано не только с местом преступления, но и со школой Бартонсвиля. Останки могли принадлежать женщине из окружения выпускников, а слухи, старые конфликты и внезапная встреча одноклассников образовали вокруг расследования неприятно плотную сеть. Возле парковки к Бреннан подбежал мужчина лет сорока с лишним, запыхавшийся, нервный и смутно знакомый. — Темперанс Бреннан? — спросил он, будто не верил, что видит её наяву. — Это правда вы? — Да. — Брайан Хэтфилд. Комитет по встрече выпускников. Мы думали, вы не приедете. — Я не собиралась присутствовать. Он растерянно моргнул. — Но приглашение… я лично отправлял. Электронное. Мы даже внесли вас в список почётных гостей. Самый известный выпускник Бартонсвиля, всё такое. Бут сразу напрягся. — Она не получала приглашения. — Я отправлял, — повторил Брайан, уже заметно побледнев. — На официальный адрес. И на личный, который был в старой базе. Темперанс нахмурилась. — У меня нет фильтра, который удалил бы письмо такого типа. — Значит, кто-то удалил его до тебя, — сказал агент. Слова повисли неприятным холодом. После Могильщицы любое вмешательство в личные данные уже не казалось мелкой странностью. Таффет умела проникать в жизнь жертвы задолго до того, как захлопывалась ловушка. И если кто-то сейчас играл с приглашением, телом и прошлым Бреннан, это не могло быть случайностью. — В любом случае, — поспешно сказал Брайан, — если вы придёте хотя бы ненадолго, это будет важно. Для всех. Правда. Темперанс уже хотела отказаться. Всё в ней сопротивлялось: школа, воспоминания, старые лица, люди, которые знали её не как доктора Бреннан, а как странную девочку, которую легче было не замечать. Но Бут стоял рядом. Не давил. Не уговаривал. Просто смотрел так, будто говорил: я рядом, но выбор за тобой. — Это может быть связано с делом, — сказала она наконец. — Да, — кивнул он. — Может. — Тогда мы пойдём. … Гостиничный номер был маленьким и безличным. Бреннан стояла перед зеркалом в платье цвета индиго и пыталась понять, почему простое школьное мероприятие пугает сильнее осмотра разложившихся останков. Платье сидело хорошо. Даже слишком хорошо для вечера, на который она не собиралась идти. Волосы лежали мягче, чем утром. Лицо казалось спокойным, если не знать, куда смотреть. Но она знала. И видела всё: усталость у глаз, напряжение в челюсти, почти незаметный страх. Зачем я туда иду? Ответ был прост: из-за дела. Всё остальное — побочный эмоциональный шум. В дверь тихо постучали. — Кости? Ты готова? — Да. Бут вошёл и остановился. Он был в пиджаке, без галстука, с открытым воротом рубашки. На секунду взгляд мужчины задержался на ней, и в нём было столько искреннего восхищения, что Бреннан захотелось снова отвернуться к зеркалу. — Ты потрясающе выглядишь. — Спасибо. — Я серьёзно. — Я приняла комплимент. — Нет, ты зарегистрировала его как поступившую информацию. Она посмотрела на него через отражение. — Это разные процессы? — Очень. На мгновение между ними мелькнуло что-то почти прежнее. Лёгкое. Живое. Потом реальность снова вернулась: отказ, разлука, дротик, Бермуды, молчание. — Если бы не убийство, меня бы туда не пригласили, — сказала она неожиданно для самой себя. Бывший снайпер подошёл ближе, но не слишком. — Может, пригласили бы. Может, нет. Но сегодня ты приходишь туда не той девочкой, которую они не понимали. Ты приходишь доктором Темперанс Бреннан. И если кто-то этого не видит — его проблема. — Это эмоциональная поддержка? — Да. — Она субъективна. — Зато работает. Она почти улыбнулась. — Посмотрим. … Спортивный зал Бартонсвильской школы выглядел так, будто комитет выпускников пытался одновременно воспроизвести девяностые и скрыть следы недостаточного бюджета. Надувные звёзды покачивались под потолком, плакаты «WELCOME, CLASS OF ’94» висели чуть криво, по залу звучала музыка, слишком громкая для нормального разговора. Запах воска для паркета, дешёвого пунша и старой краски ударил по памяти сильнее, чем Бреннан ожидала. На секунду она снова стала девочкой, которую называли Мартишей, потому что ей было интереснее препарирование лягушки, чем школьные танцы. Бут шёл рядом, достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, и достаточно далеко, чтобы не ощущать себя под контролем. — Ну, — сказал он, оглядывая зал, — выглядит весело. — Это ложное утверждение. Ностальгия искажает восприятие школьных мероприятий. На деле большинство из них было построено на социальном исключении, иерархии популярности и плохой музыке. — Значит, мы на вечере плохой музыки и травм детства. — Формулировка грубая, но близкая. Он усмехнулся. — Я рядом. Она не ответила. Но услышала. — Темперанс? Темперанс Бреннан? К ним подошёл Энди Портер — широкоплечий, слегка располневший мужчина с робкой улыбкой человека, который помнит свою неловкость лучше, чем собственные успехи. — Энди, — кивнула она. — Да, это я. — Ты изменилась. В хорошем смысле, — быстро добавил бывший одноклассник. — То есть… ну, ты всегда была умной. Просто теперь ещё… известной. — Известность не является показателем личностного развития. — Да. Конечно. Точно. — Он смутился ещё сильнее. — Я рад, что ты пришла. Телефон Бреннан завибрировал, спасая обоих от продолжения разговора. — Анжела? Она слушала внимательно. По мере того как художница говорила, взгляд антрополога становился сосредоточеннее. — Поняла. Да. Мы проверим. Бут наклонился ближе. — Что там? — Анжела восстановила часть изображения с места обнаружения. На фоне есть следы льда и металлической крошки. Ходжинс считает, что инструмент мог храниться рядом с промышленным охладителем или школьной мастерской. Нам нужно проверить помещение для хранения ледяных скульптур и мастерские. — Потому что на встрече выпускников обязательно должны быть ледяные скульптуры. — Очевидно, это социальный маркер достатка или дурного вкуса. — Иногда одно и то же. Рядом две женщины обсуждали, что Кэри сделала скульптуры для мероприятия, но Эвелин снова «перетянула всё внимание на себя». Бреннан уловила не только раздражение, но и старый конфликт. В таких вечерах прошлое редко оставалось прошлым — оно просто надевало красивое платье и улыбалось через зубы. — Нам нужно поговорить с Кэри, — сказала она. — Пойдём. — В школе она меня не любила. — Здесь, кажется, многие были не слишком умны. — Неприязнь ко мне не обязательно коррелирует с интеллектом. — Я сейчас не как эксперт говорю. Просто как парень, которому она уже не нравится. Бреннан посмотрела на него. Слово парень отозвалось слишком сильно после того, что он сказал на ступенях несколько месяцев назад. Бут понял, что сам задел больное место, и на секунду в его лице мелькнуло сожаление. — Извини. — Не нужно. Нам нужно работать. Она направилась к выходу из зала, и агент пошёл рядом. Полутёмный коридор школы встретил их запахом старой краски, пыли и чего-то тревожно знакомого. Шкафчики тянулись вдоль стен, на некоторых до сих пор оставались царапины, наклейки, следы чужих жизней. Бреннан шла ровно, но внутри всё сжималось. Здесь прошлое было не воспоминанием, а пространством. Его можно было потрогать. — Кости, — тихо сказал Бут. — Держись рядом. — Я способна ориентироваться в школьном здании. — Я знаю. Но мне не нравится это место. — Из-за потенциальной угрозы? — Из-за того, что оно делает с тобой. Она остановилась. Хотела возразить. Не успела. Из мастерской впереди донёсся тихий металлический скрежет. Потом шорох. Потом слабый стук, будто кто-то поспешно смахнул инструмент со стола. Бут мгновенно изменился. Рука ушла под пиджак, пистолет оказался в ладони одним плавным движением. — Ты слышала? — Да. — За мастерской. Он поднял руку, останавливая её позади себя. В другой ситуации специалист по костям бы возмутилась. Сейчас промолчала. Они двигались медленно, почти бесшумно. Музыка из спортзала стала далёкой, глухой, как звук из другого мира. С каждым шагом скрежет становился отчётливее. Бут наклонился к её уху. — На три. Раз. Два… Бреннан вдохнула. — …Три. Они рванули за угол — туда, где школьная мастерская хранила свои тени, чужие секреты и, возможно, первую настоящую улику в деле, которое уже слишком явно тянулось не только к мёртвым костям, но и к живому прошлому Темперанс Бреннан.