Глава 5. Последнее сообщение.

Первое, что Темперанс почувствовала, когда проснулась, было не тревогой. Не привычной тяжестью в груди, не резкой пульсацией в висках, не судорожной проверкой пространства вокруг: где дверь, где окно, есть ли воздух, не слишком ли темно. Первым было тепло. Непривычное, надёжное, почти забытое. Мягкая ткань футболки слегка шершавила щёку, под ней ровно поднималась и опускалась грудная клетка, а чужая рука всё ещё лежала поверх пледа так осторожно, будто даже во сне мужчина боялся удержать её сильнее, чем она позволила. Несколько секунд судебный антрополог просто лежала неподвижно, пытаясь понять, почему тело не сжато ожиданием удара, почему в горле нет сухого привкуса паники и почему ночь не оставила после себя привычного ощущения подземной темноты. Потом память вернулась: квартира, сломавшийся голос, его руки, диван, обещание, произнесённое у самого виска. Бут остался. Не как агент, не как напарник, не как человек, которому нужно закрыть дело. Остался, потому что не смог уйти. Осознание должно было заставить её отстраниться. По крайней мере, прежняя Бреннан сделала бы именно это: поднялась бы, извинилась за физиологическую реакцию на стресс, объяснила бы необходимость сна после эмоционального истощения и немедленно ушла в душ, чтобы вернуть контроль. Но сейчас уходить от тепла не хотелось. Совсем. Тело, предательски честное в отличие от разума, чуть сильнее прижалось к нему, будто проверяя, не исчезнет ли эта безопасность от простого движения. Ранний свет пробивался сквозь жалюзи золотистыми полосами, ложился на документы, рассыпанные по столу, на остывшую чашку, на край пледа. Часы показывали без четверти семь. Утро будто застыло, давая им ещё несколько минут до суда, Таффет, камер, показаний и всего того, что снова потребует от неё быть несгибаемой. Она медленно подняла голову. Бут лежал неподвижно, но уголок его рта едва заметно дрогнул. Значит, не спал. Давно. Возможно, боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её. Эта мысль оказалась почти невыносимой в своей простоте. — Доброе утро, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Темперанс ответила лёгким кивком. Слова не сразу нашлись. Горло почему-то сжалось, хотя для этого не было физиологической причины. Она могла бы подняться, вернуть дистанцию, сделать вид, что произошедшее ночью не меняет системы их взаимодействия. Вместо этого голова сама снова опустилась ему на грудь — ненадолго, почти украдкой, как если бы учёная просто проверяла сердечный ритм, а не позволяла себе ещё один момент покоя. Бут не пошутил. Не сказал ничего лишнего. Только осторожно выдохнул, и это молчаливое принятие оказалось сильнее любого разговора. Именно в этот момент телефон зазвонил так резко, что оба вздрогнули. Бреннан мгновенно села, потянулась к аппарату и поднесла его к уху, одновременно натягивая на лицо привычную маску собранности. — Бреннан. — Где ты? — голос Анжелы звучал бодро только на поверхности; под ним дрожала тревога. — Слушание через полчаса. Кэм уже в суде, Ходжинс ругается с кофейным автоматом, а я пытаюсь делать вид, что не паникую. Ты должна быть здесь. Немедленно. Реальность вернулась сразу и безжалостно. Слушание. Таффет. Образец. Судья. Завтрашние показания самой Темперанс. Она бросила быстрый взгляд на мужчину рядом. Бут уже поднялся, потирая лицо ладонью, и в его сонной мягкости проступала рабочая тревога. Но в глазах оставалось другое — воспоминание о ночи, о её слезах, о том, как она впервые позволила ему быть рядом не через дело, а через боль. — Уже выезжаю, — коротко сказала антрополог и отключила вызов. Несколько секунд они молчали. В квартире ещё сохранялось то утреннее затишье, которое слишком легко можно было разрушить неверным словом. Темперанс поднялась, провела рукой по волосам и вдруг поняла, что не знает, как вести себя с человеком, на груди которого только что спала. Это было абсурдно: она могла уверенно давать показания по останкам, возрасту, травмам, посмертным повреждениям, но простая бытовая близость превращала её в неопытного подростка. — На кофе времени нет, — сказала она осторожно, будто извинялась перед собственным домом. — Но ты можешь принять душ, если хочешь. Бут улыбнулся уголком рта. — Я не жалуюсь. Хотя, признаю, это один из самых странных вариантов фразы «доброе утро», которые я слышал. — Это практическое предложение. — Конечно. У тебя всё практическое. Она быстро отвернулась к столу, собирая документы в папку. Движения стали слишком быстрыми, почти нервными. Бумаги ложились неровно, несколько листов выскользнули из рук, и она раздражённо выдохнула. Бывший снайпер подошёл ближе, но не пересёк границу. Просто наклонился, поднял упавшие распечатки и положил рядом. — Послушай, — начал он тихо. — Если хочешь, мы можем на минуту остановиться и поговорить о вчерашнем. — Нет, — резко сказала Бреннан. Потом смягчила голос, хотя получилось не сразу. — Мы опаздываем. И слишком многое поставлено на карту. Он кивнул. Ему не понравился ответ, но он принял его. Сегодня не было времени вытаскивать из неё признания. Сегодня нужно было удержать дело, улики и саму Темперанс в мире, где Таффет снова пыталась превратить страх в оружие. Перед тем как взять куртку, агент легко коснулся её руки. Не удержал. Не потребовал реакции. Просто обозначил себя рядом. — Сегодня всё будет иначе. Я рядом. Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то сложное: страх, благодарность и чувство, которому доктор Бреннан пока не позволяла дать название. — Поехали, — сказала она, открывая дверь. И всё же в коридоре женщина задержалась на долю секунды, будто пыталась запомнить запах его кожи, тепло ладони, редкое утреннее спокойствие. Перед бурей действительно часто бывает тишина. Но теперь эта тишина уже не казалась пустой.

***

Спустя 15 минут, здание федерального суда. Через пятнадцать минут здание федерального суда встретило их холодным мрамором, эхом шагов и плотным гулом голосов. Двери закрылись за спиной антрополога с сухим щелчком, и этот звук мгновенно вернул всё напряжение, которое ночь временно отодвинула. В просторном фойе пахло бумагой, кофе и чужой нервозностью. Адвокаты говорили вполголоса, помощники судьи спешили по коридорам, журналисты ловили каждое движение тех, кто был связан с делом Могильщицы. Бреннан шла рядом с Бутом, держа спину ровно, но внутри никакой уверенности не было. Завтра она должна будет давать показания. Сегодня под ударом была Кэм. И если Таффет сумеет разрушить цепочку доказательств, всё, что они нашли, превратится в очередную возможность для этой женщины улыбнуться. Когда они вошли в зал, взгляд Темперанс сразу упал на стол обвиняемой. Хезер Таффет сидела неподвижно, в идеально сидящем костюме, с холодными глазами и едва заметной улыбкой. Она выглядела не как человек, которому грозит пожизненное заключение, а как хозяйка комнаты, терпеливо позволяющая остальным играть свои роли. Могильщица из кожи вон лезла, превращая каждую процедуру в представление. И, что было хуже всего, делала это хорошо. На свидетельском месте стояла Камилла Сароян. Руководитель отдела держалась прямо, говорила спокойно, но Бреннан слишком хорошо знала её, чтобы не заметить напряжение у губ и чуть более жёсткое положение плеч. Таффет уже успела заставить зал слушать себя. Каждую фразу судмедэксперта бывший федеральный обвинитель встречала с вежливым сомнением, каждую научную формулировку пыталась разрезать на части и подать присяжным как возможную ошибку. В её голосе не было крика. Только холодная точность, от которой становилось страшнее. — Мы обнаружили эпителиальные клетки между верхним правым премоляром и клыком жертвы, — произнесла Кэм. — Генетический профиль соответствует образцу кожи мисс Таффет. Слова должны были прозвучать как удар. Достаточно сильный, чтобы изменить всё. Но обвиняемая лишь слегка наклонила голову, рассматривая специалиста так, будто перед ней стояла не профессионал, а студентка на неудачной защите диплома. — Интересно, — протянула Таффет. — Почему мне не предоставили образец для независимой экспертизы? Бреннан напряглась. В голосе бывшего прокурора слышался вызов, но под ним — почти незаметная вибрация. Не страх. Нет, для страха она слишком хорошо себя контролировала. Скорее раздражение от того, что кто-то всё-таки нашёл её ошибку. — Образец был крайне мал, — ответила Сароян осторожно. — Его объём ограничивал возможности повторного анализа. — Как удобно, — мягко сказала Могильщица, и именно мягкость сделала фразу опаснее. — То есть суд должен поверить вам на слово, что образец существовал, что он был корректно извлечён, что не был загрязнён и что лаборатория, члены которой лично связаны с жертвами, работала без эмоционального влияния? Бут, сидевший рядом с Темперанс, едва заметно сжал кулаки. Она услышала, как костяшки пальцев хрустнули, но сама не повернулась. Смотреть на Таффет было трудно. Не смотреть — ещё труднее. Судья поднял руку. — Доктор Сароян, результаты всех анализов, включая сведения о количестве и состоянии образца, должны быть предоставлены защите. Без исключения. Кэм кивнула, сжав губы. — Разумеется, ваша честь. Бывший федеральный обвинитель слегка улыбнулась. Не широко. Почти незаметно. Но Бреннан увидела. И поняла: Таффет не обязательно нужно опровергнуть ДНК. Ей достаточно заставить суд усомниться в людях, которые её нашли. — Слушание продолжится завтра в девять утра, — объявил судья. — Первый свидетель — доктор Темперанс Бреннан. Холодок прошёл по позвоночнику. Все взгляды на мгновение повернулись к ней. Антрополог не опустила глаз, хотя тело предательски напряглось. Завтра она будет не просто экспертом. Завтра Могильщица получит возможность говорить с ней напрямую, в зале суда, при всех. И это было именно то, чего Таффет хотела. … Коридор суда. Позже. После объявления перерыва коридор суда показался теснее, чем зал. Воздух стал гуще, голоса — резче, шаги — громче. Анжела вышла первой, бледная и слишком тихая, будто судебная процедура высосала из неё весь привычный огонь. Рядом держался Ходжинс, сжимая руку жены так крепко, словно боялся, что стоит отпустить — и мир снова отнимет у него человека, которого он уже однажды едва не потерял под землёй. — Ребята… — начал энтомолог, но голос дрогнул. Художница покачала головой. — Не надо, Джек. Пожалуйста, не сейчас. Но он всё равно сделал шаг вперёд, смотря то на Кэм, то на Бреннан, то на Бута, будто хотел удержать всех в одном круге. — Я не хочу больше жить, ожидая удара за каждым углом, — произнёс Ходжинс внезапно. — Мы не знаем, что будет завтра. Не знаем, что эта женщина ещё выкинет. И я просто… я не хотел ждать подходящего момента, потому что подходящего момента может не быть. Поэтому мы поженились. Несколько секунд все молчали. Потом лицо Анжелы смягчилось, и она улыбнулась сквозь усталость. Кэм закрыла глаза на мгновение, будто позволила себе облегчение. Бут выдохнул, а Темперанс растерянно моргнула, пытаясь подобрать социально корректную реакцию. — Ты беременна? — спросила она первое, что пришло в голову. Анжела тихо рассмеялась. Смех получился слабым, но настоящим. — Нет, милая. Просто это любовь. Слова ударили неожиданно сильно. Не потому что Бреннан не понимала концепции брака или привязанности. Понимала. Слишком хорошо. Именно поэтому смотрела на друзей и чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается. Любовь дала им силу не ждать, не откладывать, не прятаться. А она сама всё ещё превращала это чувство в лабораторный объект, опасный, нестабильный и требующий дистанции. Бут стоял рядом, и одно его присутствие делало мысль ещё острее. — Поздравляю, — сказала судебный антрополог наконец. — Это важное социальное и юридическое решение. Ходжинс улыбнулся почти сквозь слёзы. — Спасибо, Брен. Звучит романтичнее, чем я ожидал. Анжела обняла подругу. На этот раз Темперанс не отстранилась сразу. Позволила себе короткое прикосновение, ощущая чужую радость и страх одновременно. — Я рада за тебя, Эндж. — Я знаю, милая. Бут наблюдал за ними с мягкой грустью. Потом взгляд агента скользнул к дальнему концу коридора, где Таффет разговаривала с приставом, спокойная и почти довольная. Контраст был невыносимым: здесь — люди, которые цеплялись за любовь, потому что жизнь слишком хрупка; там — женщина, которая превращала эту хрупкость в метод.

***

Вечер того же дня. Бар «Отцы основатели». Вечером они оказались в «Отцах-основателях». Это не было праздником в полном смысле слова. Скорее отчаянной попыткой вдохнуть после суда, где каждый из них чувствовал, как Таффет медленно сжимает петлю. Бар пах жареным луком, старым деревом, пивом и дешёвым виски. Людей было много, но шум казался приглушённым, будто каждый сидел в собственной тени. За дальним столиком собралась почти вся команда: Кэм с усталым лицом человека, который держался на профессиональной гордости, Ходжинс рядом с Анжелой, всё ещё не отпускающий её руку, Бут напротив Бреннан, слишком внимательный, слишком напряжённый, слишком живой после ночи, которую они оба делали вид, что не обсуждают. Перед Темперанс стоял бокал. Первый она почти не хотела трогать. Второй появился после тоста за Анжелу и Ходжинса. Третий — потому что Бут сказал, что иногда людям нужно хотя бы пять минут не думать о суде. — Давай, Кости, — произнёс агент, голос стал чуть хриплым от усталости и алкоголя. — Выпей. За Эндж. За Ходжинса. За то, что у них всё хорошо хотя бы сегодня. Она подняла взгляд. В глазах была усталость, накопленная не за день — за месяцы. — Как я могу? Всё, что происходит, выглядит ненадёжно. Наша аргументация рассыпается прямо на глазах. Таффет выставляет нас эмоционально вовлечёнными, некомпетентными, предвзятыми. Присяжные сомневаются. Я это вижу. Бут сжал стакан. — Да Боже ж ты мой… Ты можешь расслабиться хотя бы на пять минут? Пять, Кости. Я не прошу забыть дело. Просто выпей со мной. — Алкоголь снижает когнитивные функции. — Иногда именно это и нужно. — Это нелогично. — Зато работает. Анжела, сидевшая рядом с мужем, слабо улыбнулась. — Темп, сегодня ты имеешь право быть не только мозгом всей комнаты. — Я не уверена, что понимаю, как это сделать. — Начни с глотка, — предложил Ходжинс. — Потом можно перейти к более сложным человеческим функциям. Кэм посмотрела на него с предупреждением. — Джек. — Что? Я поддерживаю. Темперанс всё-таки взяла бокал. Первый глоток обжёг горло. Второй оказался мягче. Через несколько минут шум бара стал менее резким, лица — менее напряжёнными, а усталость, наоборот, словно поднялась со дна и начала заполнять тело тяжёлой ватой. Она не привыкла пить быстро. Не привыкла позволять себе терять чёткость. Но вечер был слишком длинным, суд слишком жестоким, а Таффет слишком близко. Третий бокал оказался ошибкой, и она поняла это не сразу. Мысли начали двигаться странно: не медленнее, а иначе. Связи, которые днём не выстраивались, вдруг вспыхивали короткими линиями. Пиццерия. Десять секунд. Образец. Укус. Независимая экспертиза. Защита требует доступ. Таффет улыбается не потому, что уверена в невиновности, а потому, что знает: главное доказательство уязвимо процедурно. Значит, нужен не только биологический материал. Нужен поведенческий паттерн. Схема. Связь между её звонками, местами, выбором жертв и тем, как она заставляла других выполнять грязную работу. Бреннан резко выпрямилась. В глазах вспыхнула острота. — Я знаю. Бут поднял голову. — Что? — Знаю, чем её можно дожать. — Кости, подожди. Но она уже вскочила. Стул с грохотом отъехал назад, несколько человек обернулись. Анжела потянулась к ней, но не успела. — Темп? — Мне нужно проверить одну вещь. Немедленно. — Куда? — Бут поднялся следом. — Кости, стой! Она не слышала. Или не хотела слышать. Воздух бара стал слишком густым, стены — слишком близкими, люди — слишком медленными. Мысль горела впереди как единственный чистый свет: нужно успеть, нужно проверить, нужно найти связь до завтрашних показаний. … Темперанс выскочила на улицу, и холод вечернего Вашингтона ударил в лицо. У обочины стояло такси. Слишком удачно. Слишком близко. Но её разум, затуманенный алкоголем и догадкой, не отметил этого вовремя. Она села на заднее сиденье. — Джефферсоновский институт. Быстрее. Машина тронулась почти сразу. Первые минуты она пыталась удержать мысль, проговаривала про себя цепочку фактов, чтобы не потерять. Потом заметила, что огни за окном складываются не в тот маршрут. Не к институту. Не домой. Не к суду. — Мы едем не туда, — произнесла она, моргнув. — Остановите машину. Водитель молчал. Его лицо скрывала тень от козырька бейсболки. — Вы слышите? Нам нужно в другую сторону. Ответа не было. Только резкий поворот, от которого её бросило к двери. Алкоголь, усталость и внезапная тревога смешались в опасную задержку реакции. Бреннан потянулась к ручке, но замок не поддался. — Немедленно остановите машину. В следующую секунду что-то тяжёлое ударило её в затылок. Мир вспыхнул белым, потом провалился в чёрное. … В баре исчезновение не сразу стало очевидным. Сначала Бут решил, что она вышла подышать, сбросить напряжение, возможно, поймать такси до лаборатории, потому что мысль действительно могла оказаться срочной. Это было похоже на Кости — не на импульсивность, а на опасную сосредоточенность, когда всё остальное переставало существовать. Но прошла минута. Потом ещё одна. Агент вышел на улицу, оглядел тротуар, машин уже не было. Вернулся внутрь с тревогой, которая ещё не стала паникой, но уже вцепилась в грудь. Анжела первая заметила его лицо. — Где Темперанс? — Она села в такси, — сказал он. — Я думал, ей нужно в лабораторию. — После трёх бокалов? — художница побледнела. — Ты серьёзно? — Она была взволнована. Сказала, что знает, чем дожать Таффет. — И ты её отпустил одну? — голос Анжелы сорвался. Эти слова ударили точнее, чем она, возможно, хотела. Бут уже и сам слышал их внутри. Отпустил. Снова. Не догнал. Не остановил. Не успел. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Федеральный агент принял вызов почти автоматически. Сначала было дыхание. Сухое, искажённое, механически обработанное. Потом голос — чужой, металлический, оттого ещё более страшный: — Если вам дорога доктор Бреннан, уничтожьте улики против Хезер Таффет. У вас есть двенадцать часов. Это моё последнее сообщение. Связь оборвалась. … На несколько секунд мир стал плоским и беззвучным. Бут смотрел на экран так, будто тот мог дать ответ, если впиться взглядом достаточно сильно. Потом лицо мужчины изменилось. Всё мягкое, человеческое, усталое исчезло. Остался агент ФБР, солдат, человек, у которого только что забрали самое важное. — Что это было? — прошептала Анжела. Он уже двигался к выходу. — Поехали. Сейчас же. Все. — Бут… — В Джефферсоновский. Нам нужны записи камер, звонок, маршруты такси, всё. Ходжинс, поднимай свои базы. Кэм, звони в суд и в ФБР. Анжела, мне нужна каждая камера вокруг бара и каждая машина, которая стояла у обочины последние пятнадцать минут. Художница кивнула, хотя глаза уже блестели от слёз. — Мы найдём её. — Да, — сказал агент, и голос стал опасно тихим. — Найдём.

***

Институт Джефферсона. Ночь. Ночью Джефферсоновский институт казался огромным и слишком тихим. Лампы светили слишком ярко, стеклянные стены отражали каждое движение, а шаги команды отдавались в коридорах так, словно отсчитывали последние минуты обратного отсчёта. В лаборатории не было прежнего научного спокойствия. Только страх, злость и необходимость действовать быстрее, чем успеет сломаться кто-то ещё. Анжела уже сидела за компьютерами, пальцы летали по клавиатуре. На экранах мелькали кадры с камер возле бара: машины, прохожие, такси, искажённые отражениями лица. Ходжинс рядом подключал какие-то дополнительные программы, одновременно бормоча о городских сетях наблюдения, частных камерах и том, что каждое такси оставляет след, даже если водитель думает иначе. Кэм стояла у стола с телефоном, разговаривая с кем-то из бюро короткими, жёсткими фразами. Сароян держалась лучше всех — поэтому было особенно видно, как сильно она боится. — Мы не можем уничтожить доказательства, — произнёс Ходжинс, и голос его дрогнул. — Это весь наш труд. Это правда. Это то, что может посадить её навсегда. Бут повернулся к нему. Взгляд был таким, что энтомолог осёкся. — Мы не можем бросить её, — сорвался агент. — Не можем. Не будем. — Никто не предлагает бросить Бреннан, — сказала Кэм. — Сили, послушай меня. Если мы сейчас запаникуем, потеряем время, которого и так нет. Нужно думать. Не эмоции. Стратегия. — Стратегия? — он резко усмехнулся. — Её похитили, Кэм. — Именно поэтому ты должен оставаться агентом, а не человеком, который готов снести город голыми руками. Слова ударили, но, возможно, именно этого и нужно было. Бут замер, тяжело дыша. Анжела обернулась от монитора. — Она хочет заставить нас ошибиться, — сказала художница. — Таффет или тот, кто работает на неё. Они хотят, чтобы мы сами уничтожили единственное, что может её остановить. — Или хотят выиграть время, — добавил Ходжинс. — Пока мы спорим, Бреннан где-то… Он не договорил. Никто не захотел услышать конец фразы. Кэм положила ладони на стол. — Угроза реальна. Двенадцать часов — ничтожно мало. Но мы не будем уничтожать улики без плана. Мы сделаем копии, подготовим ложный протокол, отследим канал связи и найдём место удержания. Это не выбор между доказательствами и Темперанс. Это попытка спасти и её, и дело. Бут сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Я найду Кости. Где бы она ни была. — Мы найдём, — поправила Анжела. — Все. Он посмотрел на неё. На Ходжинса. На Кэм. На мониторы, где лицо Бреннан появлялось на кадре у выхода из бара — на секунду, живое, сосредоточенное, слишком уязвимое в своей уверенности, что она контролирует ситуацию. Потом на экране появлялось такси. Бут медленно выдохнул. — Мы не будем жечь улики, — сказал он. — Никогда. Но если тот, кто её забрал, думает, что я выберу бумагу вместо неё, он идиот. — Тогда пусть продолжает так думать, — тихо сказала Кэм. — Пока мы его ищем. Наступила тишина — тяжёлая, давящая, как крышка гроба. С этого момента каждый понимал: время пошло. И цена была не абстрактной правдой, не судебным успехом, не профессиональной гордостью. Цена дышала где-то в темноте, связанная, раненая, и, если они ошибутся, может больше не открыть глаза.

***

Тем временем неизвестное время, заброшенный склад где-то в районе Западного Вашингтона. Сознание возвращалось мучительно медленно, будто сквозь толстый слой грязи и льда. Сначала был звук: капля воды где-то вдалеке, металлический скрип, слабое электрическое потрескивание лампы. Потом запах — затхлый, пропитанный плесенью, смешанный с ржавчиной, старым бетоном и чем-то химическим. Только потом пришла боль. Голова пульсировала так, что каждый удар сердца отдавался в висках, затылок горел от удара, грудную клетку сдавливало, а запястья жгло от грубой верёвки. Бреннан попыталась вдохнуть глубже и тут же пожалела: рёбра отозвались резкой вспышкой. Она открыла глаза. Заброшенный склад. Или промышленное помещение, давно выведенное из эксплуатации. Ржавые балки под потолком. Бетонный пол, пятна старого масла, обрывки полиэтилена, металлический стол в стороне. Единственная лампа мигала слабым жёлтым светом. Пространство было слишком большим, чтобы сразу оценить выходы, но достаточно пустым, чтобы звук дыхания казался чужим. Руки связаны за спиной. Ноги тоже. Положение неудобное, но не случайное: похититель знал, как ограничить движения, не перекрывая кровоток полностью. Это говорило о подготовке. Где я? Сколько времени прошло? Какой маршрут? Удар был сзади. Вероятно, потеря сознания от нескольких минут до часа. Возможно, больше. Алкоголь усложняет оценку. Она попыталась повернуть голову и застонала. Сухо, почти беззвучно. В горле стоял металлический привкус. Шорох. Из глубокой тени отделилась фигура. В свете лампы силуэт казался крупным, плечи широкими, движения спокойными. Лицо скрывала чёрная маска со щелями для глаз. Эти глаза смотрели на неё холодно и внимательно, без спешки, без хаотичной ярости. Голос, когда он прозвучал, был изменён — металлический, искажённый, словно человек говорил через устройство. — Так какие же улики вы добыли, доктор? Бреннан заставила себя не ответить сразу. Любая информация могла стать оружием. Нужно наблюдать. Рост около шести футов. Правша? Движения точные. Шаги уверенные. Не дилетант. Не случайный фанатик. — Если вы хотите получить от меня информацию, — произнесла она хрипло, — выбранный метод неэффективен. Под физическим давлением качество данных снижается. Фигура слегка наклонила голову. На маске тень легла так, будто там появилась улыбка. — Посмотрим. Он достал из тени металлический инструмент. Не паяльник в чистом виде — скорее нагретая пластина или переделанное устройство с узким краем. Свет на секунду отразился от раскалённой поверхности. Темперанс успела напрячься, но отстраниться не смогла. Касание к щеке было коротким, почти мгновенным. Этого хватило. Боль вспыхнула белым, ослепительным, полностью вытеснив пространство. Челюсть свело, зубы впились друг в друга. Крик поднялся в груди, но она задавила его, позволив себе только глухой, рваный стон. Похититель наклонился ближе. — Ваши люди уничтожат улики, если хотят, чтобы вы жили. Она дышала коротко, пытаясь удержать сознание в рамках. Боль — сигнал повреждения ткани. Ожог поверхностный или частично глубокий. Паника бесполезна. Сосредоточиться. — Они не станут, — выдавила Бреннан. — Станут. — Вы плохо знаете Бута. Фигура замерла на долю секунды. Почти незаметно. Но она увидела. Имя задело. Значит, похититель знал не только дело, но и их связь. Возможно, наблюдал. Возможно, получил инструкции от Таффет. Или хотел, чтобы она так думала. — У вас осталось меньше трёх часов, — произнёс он. … Внутри всё оборвалось. Не из-за угрозы себе. Из-за них. Из-за команды, которая сейчас, возможно, мечется между правдой и её жизнью. Из-за Бута, который будет винить себя за каждую минуту. Похититель видел этот страх — и наслаждался. Садист. Психопат. Разработанный план. И всё же что-то было не так. Движения этого человека были слишком точными, слишком выверенными — как у того, кто тренировался. Не просто поклонник Могильщицы. Не истерик, действующий на импульсе. Профессионал. Или бывший профессионал. Она попыталась поднять голову, сфокусировать взгляд. Кто это? Наёмник? Человек Таффет? Кто-то из окружения суда? Но разум не успевал работать так быстро, как требовалось. Тело сдавало. Алкоголь, удар, боль, потеря крови — всё это мешало. И всё же привычка бороться взяла своё. Вперёд. Несмотря ни на что. Учёная сделала рывок, каким не обладала бы в обычном состоянии. Мышцы напряглись до судороги, связанные руки дёрнулись за спиной, пальцы нащупали край бетонного выступа. Она попыталась уйти от следующего удара, развернуться, достать до маски, сорвать её, увидеть лицо, зафиксировать хотя бы одну деталь. — Не… трогай… — выдавила она сиплым шёпотом, почти не узнавая собственного голоса. Попытка длилась секунду. … В ответ пришёл удар под рёбра. Точный. Жестокий. Выведенный по профессиональной технике. Воздух вышибло из лёгких. Мир накренился, лампа над головой размазалась в грязное пятно. Бреннан упала на бок, тело изогнулось в агонии, как у раненого зверя. Ноги не слушались. Руки горели. Голова стала пустой, как металлическая коробка. Фигура нависла над ней. Черта на маске действительно напоминала улыбку. — Вы не выдержите, доктор, — сказал похититель. Каждое слово падало, как пуля. — А времени остаётся всё меньше. Он отвернулся. Шаги растворились во тьме. Бреннан осталась одна — с болью, страхом и минутами, которые плыли сквозь сознание рваными кошмарами. Слабость накрыла её почти сразу, но продлилась недолго. Через несколько секунд, несмотря на дрожь, кровь и жжение на щеке, женщина медленно подняла голову. В глазах стояла боль. Но под болью уже поднималось другое — ярость. Холодная, острая, бескомпромиссная. Он просчитался. Она выдержит. Выдержит — и вырвется.