Глава 6. Когда спасение не лечит.

Институт Джефферсона. Над Джефферсоновским институтом повисла тяжёлая, почти физически ощутимая тишина. Привычный гул приборов будто стал тише, приглушённый тревогой, которая с момента звонка поселилась в лабораторных коридорах и теперь не отпускала никого. В большом зале, перед монитором, занимавшим половину стены, стояла Анжела Монтенегро. Пальцы художницы нервно отбивали дробь по клавиатуре, иногда срываясь и нажимая не ту клавишу. На экране мелькали строки данных, координаты, обрывки маршрута, сигналы с телефона, фрагменты городских камер — всё это складывалось в хаотичную карту чужого ужаса. Рядом Ходжинс метался между компьютером и рабочим столом, подключая очередной модуль, бормоча что-то о вышках, GPS, городских сетях и том, что «даже самый умный ублюдок не исчезает из цифрового мира полностью». Кэм стояла чуть поодаль, держа телефон у уха, и короткими фразами разговаривала то с ФБР, то с больницей, то с судом. Только Бут почти не двигался. Бывший снайпер стоял за спиной у Анжелы, бледный, осунувшийся, с лицом человека, который уже перешёл ту грань, где страх превращается в холодную, опасную собранность. — Есть! — выдохнула художница и резко выпрямилась. — Господи, есть. Голос дрогнул не от слабости — от облегчения, смешанного с ужасом. Женщина закрыла глаза на долю секунды, будто боялась, что координаты исчезнут, если посмотреть на них слишком долго, потом развернула карту на весь экран. Красная точка мигала в западной части города, стабильно, упрямо, как слабый пульс. — Я успела вытянуть GPS-координаты из телефона Бреннан. Сигнал рваный, но повторяется в одной зоне. И спасибо тебе, — она резко посмотрела на агента, — что настоял на маячке в её телефоне после прошлой угрозы. Иначе мы были бы слепы. Бут только коротко кивнул. В нормальной ситуации Темперанс устроила бы ему научно обоснованную лекцию о нарушении личных границ, федеральный агент ответил бы что-то про «это называется забота», и они спорили бы до тех пор, пока Анжела не закатила бы глаза. Сейчас эта мысль не вызвала улыбки. Только боль. Потому что маячок означал одно: она где-то там. Живая или уже нет — система не знала. — Где? — спросил он низко. Монтенегро увеличила карту. На экране высветилось старое здание, давно выведенное из эксплуатации. — Заброшенная церковь Первого национального центра освобождения. Старое культовое здание, закрыто лет десять назад. Активность нулевая, коммунальные подключения официально отключены, но сигнал идёт оттуда или из подземной части рядом. У Бута побелели губы. Старое религиозное здание на окраине — идеальное место для удержания заложника: толстые стены, пустые помещения, подвалы, отсутствие случайных свидетелей. Он уже доставал телефон. — Мне нужна группа захвата. Церковь Первого национального центра освобождения. Координаты сейчас отправят. Срочно. Без сирен. Максимум скрытности. Возможна заложница, тяжело ранена. Подозреваемые вооружены. Он говорил быстро, чётко, каждое слово — как выстрел. Когда мужчина обернулся, руководитель лаборатории уже стояла у двери кабинета, лицо собранное, но глаза выдавали страх, который Камилла Сароян привыкла держать под контролем. — Я сообщу судье, что доктор Бреннан не будет на слушании, — сказала она. — И что причина чрезвычайная. Но, Сили… если это связано с Таффет, они могут использовать любую ошибку против нас. — Пусть попробуют, — ответил агент. — Сначала я верну Кости. Кэм не стала спорить. Слишком хорошо понимала: сейчас этот человек не остановится ни перед процедурой, ни перед приказом, ни перед собственной болью. Анжела стояла у монитора, сжав руки в замок так крепко, что ногти впивались в кожу. — Мы её найдём, — произнесла художница почти шёпотом, но в голосе было что-то стальное. — Мы вернём её домой. — Да, — сказал Бут. — Вернём. Он схватил куртку и быстрым шагом направился к выходу. Ходжинс уже отправлял координаты группе захвата, Анжела перекидывала данные на планшеты, Кэм продолжала говорить по телефону, заставляя официальную систему двигаться быстрее, чем та привыкла. Коридоры, залитые холодным лабораторным светом, вытянулись перед ними туннелем. Никто не произнёс вслух самого страшного: что спасательная операция может оказаться запоздалой. Но каждый думал об этом. Когда двери института распахнулись и ночной воздух ударил в лица, Бут глубоко вдохнул, как перед прыжком. — Поехали. Команда рванула к машинам. Там, в темноте на заброшенной окраине города, находилась женщина, без которой ни один из них уже не представлял ни лабораторию, ни работу, ни эту странную, собранную из боли и верности семью.

***

Заброшенная церковь. Позже. Дорога к заброшенной церкви стала для Бута отдельным видом пытки. Асфальт под колёсами дрожал, двигатель ревел, городские огни сливались в грязные полосы, а время убывало слишком быстро. На приборной панели мигали цифры, по рации шли короткие переговоры группы захвата, Анжела передавала уточнённые координаты, но всё это казалось второстепенным на фоне одной мысли: держись. Он повторял её про себя снова и снова, будто Темперанс могла услышать это через расстояние, бетон, боль и тьму. Держись. Только держись. До конца ультиматума оставалось тридцать пять минут. Потом двадцать девять. Потом двадцать четыре. Каждая цифра становилась не временем, а приговором. Стоило ему моргнуть, как перед глазами вспыхивали обрывки: её сухие замечания, раздражающе точные поправки, редкая улыбка, взгляд утром после ночи без кошмаров, та секунда в баре, когда она вскочила с мыслью, а он не удержал. Именно это жгло сильнее всего. Не догнал. Не настоял. Снова позволил ей уйти одной, потому что хотел уважать её границы, потому что боялся давить, потому что поверил, что у них есть ещё время. А времени никогда не было достаточно. … Церковь появилась впереди резко, будто выросла из темноты. Тёмная, заброшенная, с выбитыми окнами, заколоченными досками, облупленной вывеской и провалившимися ступенями. Старое здание выглядело мёртвым, но Бут знал: самые страшные места редко выглядят живыми. Машина ещё не успела окончательно остановиться, когда он распахнул дверь и выскочил наружу. С другой стороны к объекту уже заходила группа захвата. Люди в бронежилетах двигались бесшумно, занимая позиции у входов и окон, но федеральный агент видел не их. Он видел только дверь, за которой могла быть она. — Бут, жди команду, — прошипел кто-то в рации. — Я внутри через десять секунд. — Это приказ… — Тогда догоняйте. Он двинулся вдоль стены, пистолет в руке, дыхание короткое, контролируемое. Ночная сырость забивалась под воротник, ветер шуршал мусором у стены, где-то внутри здания скрипнула доска. Потом раздался выстрел. Один. Хлёсткий, резкий, разрывающий слух. Бут сорвался с места, обогнул угол почти в прыжке и выскочил на задний двор. Картина перед ним была похожа на застывший кадр из кошмара. Несколько сотрудников спецгруппы лежали на земле, один прижимал руку к плечу, другой пытался подняться, третий кричал что-то в рацию. Двое вооружённых мужчин уже были обезоружены и скручены, третий лежал лицом вниз под прицелом агента. Повсюду — осколки, грязь, кровь, следы борьбы. Но всё это исчезло, когда взгляд нашёл то, что искал. На холодных досках у бокового входа лежала Темперанс. — Кости… Слово сорвалось почти беззвучно. Бут бросился к ней так резко, что кто-то из спецгруппы крикнул предупреждение, но он не услышал. Мир сузился до неподвижного тела на земле. Антрополог лежала на боку, руки стянуты за спиной грубым канатом. На запястьях кровь — верёвка врезалась глубоко, оставив рваные борозды. Лицо было отёчным, губа рассечена, на скуле темнел страшный след ожога, словно к коже прижимали раскалённый металл. Левый бок пропитался тёмным пятном, кровь уже начала подсыхать по краям глубокой раны. Правая нога лежала под неестественным углом. Она была жива — тёплая, едва дышащая, но почти не двигающаяся. — Нет-нет-нет… слышишь? — прошептал агент, падая на колени рядом. Руки дрожали так сильно, что нож не сразу попал под верёвку. — Ты здесь. Ты со мной. Пожалуйста, Кости… пожалуйста. Он боялся дотронуться. Казалось, любое прикосновение причинит ей новую боль. Но нельзя было оставлять канат. Когда связки наконец разошлись, Бреннан едва заметно дёрнулась. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы по его лицу скользнула первая слеза. — Темперанс, слышишь меня? Он осторожно подхватил её, придерживая голову и спину, стараясь не задеть рану, не сдвинуть сломанную ногу, не причинить больше боли, чем уже было. Она была слишком лёгкой. Неправильно лёгкой. Словно вес ушёл из тела вместе с последними силами. И вдруг откуда-то снизу, из этой полубессознательной тьмы, донёсся едва уловимый, хриплый шёпот: — Бут…? Он замер, будто этот звук вернул ему воздух. — Я здесь. Я здесь, слышишь? Я нашёл тебя. Она попыталась вдохнуть, но дыхание сорвалось коротким болезненным звуком. Голова безвольно упала ему на плечо. — Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Всё хорошо. Ложь. Но сейчас только такая ложь могла удержать её на поверхности. Медики уже бежали через двор, группа захвата зачищала здание, кто-то кричал о носилках. Бут слышал всё это как через воду. Настоящим оставалось только её дыхание — рваное, неглубокое, упрямо продолжающееся. — Только не отключайся. Не сейчас. Держись. Просто держись. Он поднялся вместе с ней на руках, позволяя медикам приблизиться только настолько, насколько было необходимо. Один из них заговорил о носилках, давлении, кровопотере, возможном переломе, но агент не мог отпустить сразу. Ему казалось, если он разомкнёт руки, её снова заберёт тьма. — Сэр, нам нужно её забрать. — Я еду с ней. — Это не… — Я еду с ней. Медик встретился с ним взглядом и больше не спорил. Бут нёс её через двор, пока не подоспели носилки, словно нёс весь собственный мир. И впервые за много лет молился — не о справедливости, не о победе, не о наказании. Только об одном: чтобы она дышала. Хотя бы ещё немного.

***

Спустя несколько часов. Холл Отделения неотложной помощи MedStar Washington Hospital Center. Холл отделения неотложной помощи MedStar Washington Hospital Center был наполнен тусклым светом, который не приносил утешения. Белые стены, чистый пол, приглушённые голоса персонала, звон инструментов где-то за дверями — всё это складывалось в обычную больничную реальность, но для людей, ожидавших новостей, мир сузился до закрытого хирургического блока. На одном из пластиковых стульев, неудобных так, будто их специально создавали для мучительного ожидания, сидел Бут. Голова опущена, пальцы сцеплены, плечи напряжены до боли. Он не помнил, сколько часов прошло. Три, пять, десять — время растворилось в одном повторяющемся образе: Темперанс на холодных досках, кровь, ожог, сломанная нога, едва слышное «Бут». Анжела мерила шагами пространство у стены. Каждый разворот давался ей тяжелее предыдущего. Художница то прижимала ладони к губам, то стискивала пальцы в кулаки, то останавливалась перед дверью, будто могла силой взгляда заставить врачей выйти быстрее. Ходжинс стоял рядом, но не пытался её успокаивать. Сам едва держался. В глазах энтомолога полыхала ярость человека, которому нужно было либо получить ответ, либо что-то разрушить. Свитс появился позже, бледный, с красными глазами, без привычной профессиональной уверенности. Психолог выглядел слишком молодым для такого количества чужой боли. — Какие новости? — спросила Анжела, хотя уже знала ответ по лицу агента. — Никаких, — глухо сказал Бут, не поднимая головы. — Операционная закрыта. Кэм там с самого начала. — Насколько всё тяжело? — тихо спросил Свитс. Ответ прозвучал почти шёпотом: — Когда я её нашёл… она почти не дышала. И все замолчали. Эти слова зависли между ними, как приговор, который ещё не произнесли официально. — Какая мразь могла такое сделать? — процедил Ходжинс сквозь зубы. Бут поднял взгляд. В нём было что-то ледяное, непоколебимое, опасное. — Таффет. Или тот, кто ей служит. Сегодня Кости нашла то, что могло окончательно разрушить её игру. Могильщица не могла позволить этому случиться до суда. Она понимала: если улика попадёт в зал утром, всё закончится. Поэтому выбрала крайний шаг. — Или не она лично, — тихо заметил Свитс, собирая себя по кускам. — Но кто-то, кто действует в её интересах. Возможно, человек, зависимый от её контроля. Такие преступники умеют вербовать слабые места других людей. — Мне плевать, кто держал инструмент, — сказал Бут. — Я найду его. Кэм вышла из хирургического блока спустя время, которое показалось вечностью. Руководитель отдела выглядела так, будто за несколько часов прожила несколько лет. Волосы выбились из пучка, под глазами лежали тени, на лице держалась та самая профессиональная маска, за которой врачи прячут страх, когда слишком хорошо знают пациента. Она сняла маску и на секунду прикрыла глаза, собираясь с силами. Все поднялись почти одновременно. — Кэм?.. — Как она? — Скажи уже что-нибудь. Сароян подняла руку, заставляя их замолчать. — Её состояние стабилизировали. Тишина стала абсолютной. Только после этого кто-то смог вдохнуть. — Мы остановили кровотечение, — продолжила врач. — Переливание прошло успешно. Ногу зафиксировали, необходимые операции провели. Она под наркозом. В ближайшие сутки, скорее всего, не проснётся. Анжела выдохнула так, будто вместе с воздухом из неё вышел первый слой ужаса. Ходжинс отвернулся, резко проводя ладонью по лицу. Свитс снял очки и сжал переносицу. Только Бут остался неподвижен. — Кэм, — сказал он. — Расскажи всё. Полностью. Она посмотрела на него с болью. — Сили… — Полностью. Сароян медленно кивнула. — Тяжёлая кровопотеря. Глубокая рваная рана в левом боку. Ожог третьей степени на скуле. Множественные ушибы, следы ударов, повреждение рёбер. Правая нога сломана со смещением. Запястья сильно повреждены верёвкой. Есть признаки обезвоживания и последствия травмы головы. Мы не знаем, сколько времени она провела без сознания до того, как ты её нашёл. Это могло быть критично. С каждым словом плечи агента напрягались всё сильнее. Вены на руках вздулись, пальцы сжались до белизны. Но он молчал. Если бы заговорил сразу, голос мог сорваться. — Можно к ней? Вопрос прозвучал тихо. Почти шёпотом. Но в нём было всё: просьба, приказ, отчаяние и молитва. Кэм покачала головой. — Сегодня — нет. Темперанс под круглосуточным наблюдением. Состояние слишком хрупкое. — Я никуда не уйду. — Сили, ты вымотан. — Я сказал, что никуда не уйду. Руководитель отдела долго смотрела на него. Спорить было бесполезно. Этот человек не держался здесь упрямством. Его держала любовь, которую он мог прятать за напарничеством, долгом, верностью и привычной фразой «я её парень», но сейчас все в этом коридоре видели правду слишком ясно. — Тогда сиди, — тихо сказала она. — Но если упадёшь, я уложу тебя в соседнюю палату и не буду спрашивать разрешения. Он едва заметно кивнул и снова сел на пластиковый стул. Так же тихо. Так же неподвижно. Как будто только этим мог удержать мир на месте.

***

Утро следующего дня. Холл Отделения неотложной помощи MedStar Washington Hospital Center. Утро следующего дня пришло в больницу без настоящего света. За окнами серел Вашингтон, по коридорам шли медсёстры, аппараты ровно пищали, где-то открывались и закрывались двери. Сознание возвращалось к Темперанс мучительно медленно, словно она поднималась со дна холодного озера. Сначала был туман. Потом ощущение собственной кожи, тошнотворно болезненной, слишком тяжёлой. Затем звук: ровное биение аппаратов, приглушённые голоса за стеной, дыхание — её собственное, слабое, но существующее. Только после этого пришло понимание: она жива. Название больницы не вспомнилось сразу. События — тоже. В памяти плавали обрывки: такси, удар, лампа, маска, боль на щеке, голос, требующий улики, рывок, удар под рёбра. Потом другой голос. Бут. Его руки. Земля под спиной. Или доски. Слишком много фрагментов. Слишком мало порядка. — Где… я?.. Голос вышел хриплым, почти неразборчивым. Горло казалось чужим. Сбоку тут же появилась Анжела. Глаза художницы блестели от сдерживаемых слёз, руки дрожали, когда она осторожно коснулась плеча раненой подруги. — Ты в безопасности, милая. В больнице. Всё позади. Ты с нами. Темперанс попыталась кивнуть, но движение отозвалось болью в висках и ребрах. Она медленно перевела взгляд по палате: бледные стены, монитор, капельница, одеяло, фиксатор на ноге. Ничего не казалось знакомым. Только боль была предельно конкретной. И потом дверь распахнулась. Вошёл мужчина, имя которого не нужно было вспоминать — оно будто стояло под кожей. Бут выглядел так, словно не спал несколько суток: небритый, осунувшийся, с потемневшими от усталости глазами. Но, увидев её открытые глаза, он остановился на полушаге, словно мир на секунду вернулся на место. — Кости… Слово сорвалось так, будто он держал его всю ночь под давлением сердца. Агент подошёл к кровати, наклонился, но не коснулся сразу, боясь причинить боль одним лишним движением. — Ты меня слышишь? Всё в порядке. Ты проснулась. Её взгляд встретился с его — мутный от лекарств, затуманенный болью, но живой. Попытка улыбнуться превратилась в едва заметный болезненный изгиб губ. Анжела посмотрела на них, глубоко вдохнула и поняла, что сейчас её присутствие уже не нужно. — Я зайду позже, — сказала художница мягко и вышла, прикрыв дверь. Палата погрузилась в тишину. Не пустую — осторожную. Бут медленно сел на край кровати, так аккуратно, будто рядом лежала не женщина, а хрупкая конструкция, которую нельзя задеть. — Ты напугала нас до смерти, — сказал он тихо. — Но ты держишься. Конечно, держишься. Ты всегда держишься. Она чуть заметно шевельнула пальцами, будто хотела коснуться его руки. Боль или слабость остановили движение почти сразу. Он сам протянул ладонь и осторожно положил её поверх её пальцев. Кожа была холодной. Темперанс сделала короткий, болезненный вдох. … В палату вошёл врач — спокойный мужчина в белом халате, с планшетом в руках. Быстро проверил мониторы, затем посмотрел на пациентку. — Доктор Бреннан, нам необходимо провести перевязку и первичный осмотр после операции. Это займёт некоторое время. Она попыталась приподняться. Мышцы сразу ответили болью, лёгкие не захотели наполняться воздухом, а перед глазами на секунду поплыло. Бут поднялся мгновенно. — Аккуратно, — прошептал он, подставляя ладонь под её спину. — Позволь мне помочь. Не сопротивляйся. И она не сопротивлялась. Даже не попыталась возразить. Для Бреннан это было громче любого признания. Когда медсёстры помогали переложить её на каталку, пальцы раненой женщины вдруг вцепились в его рукав — не уверенно, а отчаянно, будто даже несколько метров коридора без него казались слишком большой дистанцией. Он наклонился ближе. — Я здесь. Ни на минуту не отойду. Слышишь? Просто держись. Всё остальное сделаю я. Её губы дрогнули. Слабое движение головы. Короткий тяжёлый вдох. И один-единственный шёпот, вырвавшийся из глубины сознания: — Не… уходи… Бут услышал. И кивнул почти невесомо. — Даже не думал. Каталка выехала из палаты. Он пошёл рядом, не позволяя медсёстрам отодвинуть себя ни на шаг. Темперанс не увидела, как дрогнуло его лицо. Не увидела, как мир в груди человека, который всю жизнь держал себя в железной хватке, треснул ещё на одну линию. Он боялся только одного: что очередная дверь закроется — и за ней снова будет пустота без неё.

***

Спустя 3 месяца после похищения. Три месяца после похищения прошли не как время, а как длинный коридор реабилитации, судебных отголосков, физиотерапии, бессонных ночей и осторожных разговоров, которые почти всегда заканчивались недосказанностью. Таффет не вышла на свободу. Доказательства, которые команда успела сохранить, и данные, найденные благодаря догадке Бреннан, стали тем самым ударом, от которого защита уже не оправилась. Но победа оказалась не такой, как в отчётах. Она не закрыла раны, не убрала ожог со щеки, не вернула телу прежнюю лёгкость, не стерла память о маске и голосе. Могильщица проиграла в суде, но её тень всё ещё жила в реакциях Темперанс: во вздрагивании от резкого звука, в том, как она избегала такси, в невозможности спать без света первые недели, в злости на собственную слабость и в той пугающей пустоте, которая наступала всякий раз, когда рядом появлялся Бут. С ним было сложнее всего. После больницы он был рядом почти постоянно: возил на перевязки, приносил еду, спорил с врачами, устраивал перепалки с Ходжинсом насчёт «научно обоснованных методов восстановления», терпел её раздражение и молчание. Но постепенно между ними встала другая реальность — не Таффет, не больница, не страх. Ханна. Афганистан. Планы, о которых Сили говорил слишком осторожно и слишком поздно. Бреннан знала, что не имеет права обижаться. В рациональном смысле всё было понятно: она сама оттолкнула его, сама сказала «не могу», сама исчезала, когда он пытался подойти ближе. У людей есть право идти дальше. Это логично. Это справедливо. Это не должно причинять такую боль. Но причиняло. Телефонный разговор с Анжелой дался тяжелее, чем любые физические процедуры за последние недели. Темперанс сидела в своём кабинете, неподвижная, с прямой спиной и дрожащими пальцами. На столе лежали нерешённые отчёты, рядом — билеты, которые она распечатала ещё утром и почти сразу перевернула лицом вниз, будто так решение становилось менее реальным. — Я уезжаю, Анжела, — сказала она ровно. — Мне нужно время. Чтобы разобраться в себе. Во всём. На другом конце провода повисла тишина. Не пустая — наполненная тем самым пониманием, которое бывает только между людьми, слишком хорошо знающими друг друга. — Ты уверена, милая? — спросила художница мягко. — Нет. Честность прозвучала неожиданно даже для неё самой. — Но по-другому не могу, — продолжила Бреннан. — После суда, похищения, реабилитации… я не понимаю, что происходит с моей жизнью. Со мной. — Это из-за него? Темперанс закрыла глаза. — Не только. — Но и из-за него. Она молчала. Практически признание. — Он пошёл дальше, Эндж. У него есть Ханна. Они строят планы. И наше с ним… — голос дрогнул, но женщина взяла себя в руки. — Там ничего больше нет. Не может быть. — Ты правда в это веришь? — Это наиболее безопасная интерпретация. — Я не спрашивала, безопасная ли она. Я спросила, веришь ли ты. Бреннан не успела ответить. Дверь кабинета распахнулась, и вошёл Бут. Тот самый человек, имя которого она старательно не произносила вслух слишком долго. Он остановился на пороге, держа в руках папку, но по лицу сразу стало ясно: пришёл не из-за дела. — Кости, нам нужно поговорить. Телефон автоматически оказался на столе. Анжела на другом конце провода что-то сказала, но Темперанс уже не слышала. Она поднялась, собирая остатки самообладания. — Я перезвоню. Не дожидаясь ответа, отключила вызов. — Пойдём, — сказала коротко. … В кабинете она села за стол, выпрямилась, сложила руки перед собой. Каждый жест был точным, контролируемым. Бут остановился у двери, будто не знал, можно ли подходить ближе. Три месяца назад он держал её в больничной палате, шёл рядом с каталкой, спал в кресле у её двери. Теперь между ними снова стоял воздух, плотный от всего несказанного. — Что случилось? — спросила она. Он вдохнул. И по выражению лица стало ясно: новость не из лёгких. — Меня отправляют в Афганистан. Мир вокруг на секунду будто потемнел. Темперанс удержала лицо ровным, хотя внутри что-то болезненно сжалось. — А Ханна? Вопрос прозвучал холоднее, чем она хотела. Слишком остро. Слишком лично. — Она поедет со мной, — ответил Бут. — У неё там работа. И… мы решили, что так будет правильно. Правильно. Удобное слово. Рациональное. Почти неуязвимое. В груди у Бреннан что-то ледяное и острое хрустнуло, но она кивнула так, будто обсуждала расписание конференции. — Тогда зачем ты говоришь мне? Он отвёл взгляд. Впервые за долгие месяцы потерял ту уверенность, которая обычно держала его прямее любых приказов. — Потому что мы напарники. Пауза вышла слишком долгой. — Мы же ещё напарники, Кости? Так? Она подняла на него взгляд — долгий, тяжёлый, почти бездонный. В нём было всё: боль, разочарование, усталость, поражение и то чувство, которое она так и не научилась произносить без страха. — Да, — сказала Темперанс медленно. — Мы напарники. Бут будто хотел выдохнуть с облегчением, но она продолжила: — Но, кажется, дальше мне идти некуда. И смысла оставаться тоже нет. — Что это значит? — Я уезжаю. Он замер. — Куда? — В Индонезию. Проект на Малуку. Экспедиция рассчитана на год. — Год? В его голосе было слишком много. Удивление. Обиду. Страх. То, что он не имел права предъявлять, потому что сам только что сказал об Афганистане и Ханне. — Да. — Ты собиралась сказать мне? — Сейчас говорю. — Кости… — Ты идёшь дальше, Бут. Это логично. Я тоже должна. — Это не одно и то же. — Почему? Он открыл рот, но не нашёл ответа, который можно было бы произнести честно и не разрушить всё окончательно. Потому что если бы сказал правду, пришлось бы признать: Ханна не заполнила то место, которое заняла Бреннан. Афганистан не был только работой. А его вопрос «мы ещё напарники?» был попыткой удержать хотя бы ту часть их связи, которую он сам же сейчас ломал. Темперанс поднялась из-за стола. Не резко — спокойно, почти тихо. Тем самым движением, которым всегда принимала сложное решение окончательно. — Мне пора. Она прошла мимо него, не посмотрев. И Бут, который всю жизнь считал себя сильным, вдруг понял: она закрыла дверь не только кабинета. Она закрыла ту часть своей жизни, где он занимал место, о котором давно знал, но слишком поздно решился признать.

***

Вечер того же дня. Вашингтонский национальный аэропорт имени Рональда Рейгана. Вечером того же дня зал вылетов Вашингтонского национального аэропорта имени Рональда Рейгана гудел бесконечной жизнью. Колёса чемоданов стучали по плитке, динамики металлическим голосом объявляли посадку, люди спешили к стойкам регистрации, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то обнимался так крепко, будто расстояние уже начинало отнимать. Мимо проходила обычная человеческая суета — быстрая, шумная, равнодушная к тем, кто уезжает не потому, что хочет приключений, а потому что больше не знает, как оставаться. Среди этого хаоса Темперанс стояла почти неподвижно. В руках — посадочный талон. На плече — сумка. В груди — тяжесть, которую она пыталась подавить с самого утра. Рядом собрались люди, ставшие её настоящей семьёй. Анжела стояла ближе всех и явно боролась с желанием то ли обнять подругу до хруста, то ли отругать за этот внезапный отъезд. Ходжинс держал в руках стакан кофе, который давно остыл, и время от времени начинал говорить о чём-то полушутливом — о том, что без неё лаборатория развалится, что стажёры начнут путать бедренные кости с плечевыми, что он лично создаст систему оповещения «верните Бреннан домой». Свитс неловко переминался с ноги на ногу, пытаясь выглядеть устойчивее, чем был на самом деле. Кэм приехать не смогла — задержалась на срочном вскрытии, но отправила короткое сообщение: Береги себя. И вернись. Это распоряжение руководителя отдела. Всё это звучало для Бреннан как шум сквозь воду. Мысли снова и снова уносились в кабинет, где она оставила Бута. В его лицо. В голос, когда он произнёс «год». В невозможность сказать: останься. В невозможность попросить: выбери меня. Она не имела на это права. Или думала, что не имеет. Иногда разница между этими двумя состояниями слишком мала, чтобы пережить её без бегства. Анжела наконец шагнула ближе. — Ты уверена, дорогая? Это надолго. Год — это много. Для всех нас. И для него тоже. Темперанс опустила взгляд. — Мне нужно. Если останусь, я не разберусь ни в себе, ни в том, что было. Я даже не уверена, кем стану, если не уеду. — А если уедешь? — Тогда, возможно, появится дистанция, достаточная для объективного анализа. Художница грустно улыбнулась. — Ты только что назвала разбитое сердце объектом анализа. — Это не сердце. — Милая. Бреннан замолчала. Спорить не было смысла. Ходжинс вскинул руки, пытаясь разрядить атмосферу. — Ну, год пролетит быстро. Ты вернёшься, а у нас здесь новый зоопарк, тонна костей и парочка катастроф, которые мы, естественно, не успеем решить без тебя. Она едва заметно улыбнулась. Маленькая, почти незаметная улыбка, но для всех, кто стоял рядом, она стала подарком. — Можешь не сомневаться, я всё проверю, когда вернусь. — Вот это наша Бреннан, — сказал энтомолог, но голос дрогнул. Свитс кашлянул, поправил очки и сделал шаг вперёд. — Вы невероятно смелая. И если почувствуете, что вам нужно поговорить… позвоните. Я имею в виду не как пациент. Как друг. Друзья ведь тоже разговаривают. Иногда. В теории. И, насколько я понимаю, на практике тоже. Темперанс посмотрела на молодого психолога и на мгновение положила руку ему на плечо. Для неё это было большим жестом. — Спасибо, Свитс. Он смущённо кивнул, явно пытаясь не расплакаться. Объявили её рейс. Гул динамика прорезал напряжённую тишину, делая то, чего никто из них не хотел делать: ставя точку. Время вышло. Анжела не выдержала и обняла её крепко, до дрожи. — Ты обязательно вернёшься, слышишь? Мы будем ждать. Всегда. Бреннан обняла её в ответ неловко, но искренне. — Я вернусь. — И будешь писать. — Электронные письма являются эффективным способом связи. — Темп. — Я буду писать, — мягче повторила она. Ходжинс подошёл следом, смущённый и тёплый одновременно. — Береги себя, ладно? И если понадобится группа спасения… ну, из нас она получится странная, зато мотивированная. — Я учту. Он коротко обнял её и быстро отступил, пряча глаза. Свитс пожал ей руку, потом всё-таки приобнял, неловко, по-мальчишески. Темперанс позволила. Когда она уже повернулась к выходу на посадку, ей вдруг захотелось оглянуться. Хотя бы на секунду. Хоть как-то задержать этот момент, этот кусочек прежней жизни, этот шумный, болезненный, невозможный дом, который она так долго называла только работой. Взгляд скользнул мимо друзей — куда-то дальше, в толпу. Будто искал кого-то. Высокую фигуру в тёмном пиджаке. Знакомую осанку. Лицо, которое она могла узнать в любом аэропорту, в любой толпе, в любой жизни. Но Бута не было. И это оказалось одновременно ожидаемо и невыносимо. Анжела заметила, куда она смотрит. Подруга ничего не сказала. Только сжала её ладонь — коротко, крепко, так, чтобы Темперанс поняла: она не обязана объяснять. Не сейчас. — Иди, милая, — прошептала художница. — Пока не передумала. Бреннан кивнула. Развернулась и пошла к контролю. Шаг за шагом. Прямо, собранно, почти спокойно. Только пальцы слишком крепко сжимали посадочный талон, и в груди что-то болело так сильно, что никакая логика уже не могла подобрать этому точное название. Позади остались Анжела, Ходжинс, Свитс, Джефферсоновский институт, Вашингтон, суд, больница, кошмары, утро на диване и мужчина, который однажды сказал, что всегда будет рядом. Впереди был год. Дистанция. Море. И надежда, такая слабая и упрямая, что она почти злила: возможно, однажды возвращение окажется не бегством назад, а дорогой домой.