Полуденный ужас

      Прозрачно синие, как льдинки, глаза смотрели на Наденьку из зеркала. Недолго: Надя никогда не засматривались в зеркала, потому что не могла позволить кому-либо посчитать себя самовлюблённой. Она перекинула тугие светлые косички за плечи и прошла к своему письменному столу, потому что там её ждали гораздо более важные занятия, чем рассматривание самой себя.       Всем известно, что Наденька - идеал. Надя умеет всё: она учится исключительно на "отлично", занимается спортом, помогает маме и очаровательно смущается, получая похвалу: что Вы, что Вы, пустяки! У Наденьки никогда не бывает плохого настроения, она всегда улыбчива, вежлива и очень послушна. Даже сейчас, когда за окном такая славная погода, она не рвется гулять, а садится за математику.       Наденька прикусывает стирательную резинку на кончике карандаша и хмурит тонкие бровки. Они, непривычные к такому выражению, стремятся подняться снова и вид у Нади становится скорее задумчивый, чем сердитый. Уроки для неё никогда не были проблемой, всё всегда получалось само собой, а в этот раз отчего-то не клеится.       Она снова и снова чиркала, поправляла, пересчитывала, но в ответе неизменно получала бессмыслицу. Бессмыслица, бессмыслица, бессмыслица... Девочка откинулась на спинку стула и, запрокинув голову, оглядела потолок, затем, уперев ладони в стул под собой, осмотрела комнату целиком. Она, конечно, помнила, что есть в её девчачьей обители, но почему-то казалось, что вглядываться ей приходится впервые и раньше она никогда не видела все эти предметы вместе, не по одному. Сейчас она видела розовые обои, светлый ламинат, пушистый розовый же ковер в центре комнаты. Она вообще, как ей тогда показалось, любила розовый: кровать у неё застелена покрывалом этого цвета, и в него же окрашены шторы, сейчас висящие высокимм столбами складок по бокам большого окна. Одна из стен комнаты была вся завешена грамотами и разнокалиберными медалями.       Надю вдруг кольнула неясная тревога: всё стояло, как надо, но что-то всё-таки было не так. В комнате чего-то недоставало. Надя встала лицом к столу и указала пальцем на стену за ним, а после, прищурясь, внимательно её осмотрела. Она проделала ту же процедуру со стеной, в которой было окно, со стеной, украшенной наградами и с последней, вплотную к которой стояла кровать. Застыв, Надя подумала немного - и вздрогнула всем телом, как во внезапном испуге. Вытянутая рука у неё задрожала, а сама она побелела, как простыня.

Наденька поняла, чего не хватало в её комнате. Ни в одной из стен не оказалось двери.

      Мороз побежал по коже, и Надя, поражённая внезапным, неукротимым страхом, тоже побежала - к своим наградам и грамотам, которые стала в спешке снимать со стены. Когда в её руках оказался третий по счету лист, что-то больно обожгло ей руки и она от неожиданности, вскрикнув, разжала пальцы. Грамоты полетели на пол, но так его и не достигли: они стали на полпути, прямо в воздухе, рассыпаться хлопьями пепла. Надя вскрикнула, погналась за пепельными клочками, хваталась за воздух руками, но всё было тщетно - пропали, пропали, пропали! Она метнулась к стене, стала срывать всё с неё без намека на прежнюю аккуратность, и раз за разом всё, за что она бралась, сначала больно кусало её внезапным жаром, а затем просыпалось сквозь пальцы. Когда от Нади ускользнула последняя её награда, оставшись серыми пятнами на полу и оставив на память только обожжёные ладони, она едва не взвыла — пришлось зажать себе рот ладонью, а второй смахнуть подступившие слезы: нельзя ей плакать, разве она какая-нибудь размазня? Взгляд метался по обоям, вздувшимся пузырями и покрытым нехорошими пятнами.       Когда неподалеку стол, минуту назад бывший совершенно новым, а сейчас покосившийся и кривой, с грохотом рассыпался грудой деревяшек, Наденька, перепугавшись, высоко взвизгнула и наконец осознала совершенно точно: нужно бежать! Взгляд круглых, совершенно ошалелых глаз теперь уцепился за окно, как за последнюю надежду, Надя бросилась к нему, на ходу вспоминая, на каком этаже живёт. Хорошо бы, если на первом, сойдёт и второй, но что, если она на десятом? А ничего. Ничегошеньки! Она обидно ударилась рукой, когда попыталась схватиться за ручку на раме, потому что и ручка, и рама, и само, наконец, окно, оказались рисунком. Яркая краска на сером бетоне, плешивая, нанесённая будто намеренно убого и неумело, казалась издёвкой. Как можно было попасться? Нет, это дело десятое, тут важнее было другое: кому могло прийти в голову так жестоко шутить над бедной Наденькой?       Ноги ослабли и больше не держали её, она отступила, пошатнулась и рухнула на колени, бессильно уставившись в ненастоящее окно.