Снег, лес и цветы линнеи

      Зима в этом году выдалась неприветливой. С момента, как всё вокруг намертво покрылось слоем снега всего за один неожиданный снегопад, будто подвластный какой-нибудь иной жизни, приложившей к этому руку, люди в деревне заболевали один за другим. Сначала те, кто продолжал работать на суровом морозе, чтобы накопить достаточно дров для отопления дома или прокормить семью, а потом и сама семья, заражаясь от первых. Деревня была окутана противной болезнью, обитавшей в воздухе, но являлась та обычной простудой и, пусть и порядком всех напугала, проходила достаточно быстро, так и не забрав ни одной жизни.       Адашино же выбивался из сил, бегая от одного дома к следующему, и, кажется, успел побывать уже во всех, едва успевая различать лица пациентов в этом безумном темпе. Одну половину дня он ухаживал за больными, вторую, — разбирал запасы лекарств в ящиках и отправлялся на поиски новых, ещё более-менее уцелевших под снегом. Где-нибудь в перерывах удавалось даже поспать. За неделю доктор успел почувствовать себя кочевником в бегах, — так непривычно редко он проводил время в покое. Даже сортировка трав больше не была такой медитативной, — Адашино всё боялся, что чего-нибудь не хватит, а кто-то из деревни поплатится за это жизнью.       К счастью, всё обходилось. Зима продолжала бушевать, но деревня возвращалась в свой привычный ритм, а вылечить оставалось только пару человек, заболевших позже всех. Ветер грозно завывал, проносясь между стволов деревьев, и поднимал снежинки ввысь, только, чтобы спустя мгновение те снова осели на землю. Будто злая сторожевая собака, грозившая укусить, если нарушитель не покинет территорию.       Накрепко закутанный во всевозможные ткани Адашино бродил по окраине леса и только ухмылялся, зная, что одерживает в этой войне победу, как бы зиме это не нравилось. Под его опекой никто не погиб и больше не погибнет, а люди деревни достаточно сильны, чтобы выстоять и такой мрачный сезон. Сейчас доктор высматривал душицу, — не такое уж и важное растение, но оно значительно облегчило бы выздоровление. Находиться дома без дела почему-то было беспокойно. В это время душица ещё должна зимовать, если её не снесло метелью.       Светлые, уже синеющие от наступления вечера облака целиком затмили небо, а свет солнца был больше похож на то, словно кто-то светит фонарём через простынь. Снег блестел, белый цвет резал глаза, и Адашино приходилось щуриться, чтобы разглядеть розовые цветки, но он продолжал пробираться через сугробы, отчасти чтобы доказать погоде, что ей его не запугать.       Вдали показался странный человеческий силуэт, сидевший возле дерева. Замерев, наклонившийся за найденным растением Адашино проморгался, пытаясь разобрать, силуэт это или очередное пятно, мерцающее перед глазами. Но будь пятно, — пропало бы, а это ещё оставалось. Да и человек ли это вовсе, а не какое-нибудь животное на охоте, — отсюда понять тяжело.       Быстро сорвав душицу, доктор сложил её в мешочек и, движимый неумолимым любопытством, зашагал вперёд под громкий хруст снега. Силуэт был наполовину белый, а потом приобретал всё более и более знакомые очертания. Адашино вдруг распахнул глаза от удивления, когда стал в своей догадке совсем уверен, — будь он проклят, — Гинко!       Мастер муши сидел около тропы, спиной опираясь на крепкий ствол многолетнего дерева, рядом стоял его ящик с интересными вещами, а на ближайшем сугробе лежало тёплое пальто, теперь слегка присыпанное снегом. В такой мороз Гинко, вопреки всей логике, снял его, оставаясь в одной рубашке, и от того легко сливался с зимним окружением. Не замечая ничего близь себя, он только смотрел вниз, на руку, в которой тоже была горсть снега. Изо рта раз за разом выходили густые клубы пара, — единственный знак, что человек ещё жив.       — Гинко, ты? — окликнул его Адашино, ускоряя шаг. — Что стряслось?       Тот всё-таки отреагировал на голос, но только медленно поднял мутный взгляд и чуть поднял руку, снова замерев на месте, как ледяная статуя. Стало лучше слышно его тяжелое хриплое дыхание. Во рту не было даже привычной сигареты.       — Не лето же на дворе, в конце концов, — в замешательстве проговорил доктор, положив руку на плечо друга, пытаясь привести в чувства.       Стоило ему дотронуться, как по ладони тут же разлилось горячее тепло, которое ощущалось даже через плотную перчатку и рубашку, будто он коснулся вскипевшего чайника.       — Да у тебя такой жар! — побледнел Адашино, покосившись на пальто. — Так вот оно что…       Он мигом поднял пальто, закинув его на свою сумку, поднял ящик, надев одну лямку на другую сторону, а затем взял Гинко за горящее предплечье, не без усилий поднимая вверх.       — Давай, вставай, пошли скорее! — подгонял его доктор.       Вставал Гинко с невероятным трудом, вскоре навалившись на Адашино всем весом, лишь бы устоять на ногах. Утащить тяжелого Гинко для последнего тоже требовало невероятного труда, если брать во внимание, что на нём висели ещё и сумка с ящиком, но он стиснул зубы, решительно намереваясь добраться до дома, — хорошо, что ещё не ушёл слишком далеко. Может быть, мастер муши как раз и направлялся к нему, но был скошен болезнью по дороге.       Если зима решила сделать последний удар, забрав у него раз не кого-нибудь из жителей деревни, то Гинко, — она об этом точно пожалеет.

***

      Адашино хлопотал над больным, как над выпавшим из гнезда птенцом.       Когда они переступили порог дома, сопровождаемые ещё сильнее поднявшимся ветром с улицы, Адашино немедленно сбросил весь груз на пол и положил едва державшегося Гинко на футон, — свой, но делать было нечего. Тот устало смотрел на него через полузакрытые веки, но ничего не говорил, только держа рот открытым, — расспросы о случившемся не увенчались успехом, Гинко будто был не здесь, далеко отсюда, оставив только оболочку.       Затем, он уснул.       Тогда его дыхание наконец выровнялось, и лихорадка уступила место какому-никакому покою. Адашино рискнул ещё раз дотронуться тыльной стороной ладони до его лба, начиная сомневаться, не показалось ли ему из-за мороза, но Гинко и вправду был похож на грелку.       «Кто мог его заразить? — размышлял доктор, в который раз за эту зиму собирая тряпки для холодного компресса. — Да и неужели он находился в деревне какое-то время, раз смог подцепить простуду?»       Адашино положил компрессы на лоб и руки, на всякий случай слегка промочив холодной водой и шею. Время близилось к вечеру, — навещать пока больше никого не требовалось, и в планах было немного отдохнуть, перебирая душицу, но, похоже, остаток дня придётся провести, присматривая за новым больным. Адашино осторожно приложил ухо к его груди, — лёгкие, кажется, в порядке, но сердце всё ещё билось, как бешеное, под действием высокой температуры. Он сел неподалёку и тяжело вздохнул, копошась с содержимым сумки и пытаясь разгадать, как Гинко попал в такую ситуацию.       Похоже, что мастер муши всеми силами сопротивлялся температуре, поедая снег, а мороз и вовсе уже был нипочём, точно, как мертвецу.       «Нехорошо, — стол постепенно наполнялся разложенными травами. — Можно схватить ангину»       Может, Гинко заболел намного раньше, чем подобрался к деревне, а пока дошёл, то простуда только усилилась и совсем его одолела? Зимой путешественникам тяжело, особенно тяжело, если заболеешь, и лекарства вроде как при себе, а остановиться негде, — везде холод. Вероятнее всего, эта деревня была ближайшей, но хватило бы сил до неё дойти, — уже другой вопрос. А что случилось бы, если бы его никто так и не обнаружил?       Замёрз насмерть? Такое уже случалось, а кого-то и вовсе приходилось вытаскивать с порога смерти, отогревая у костра.       Хотя, наверное, Гинко бы скорее победила лихорадка.       «Наверняка его бы нашёл кто-нибудь из запозднившихся жителей, — успокаивал себя Адашино. — Не только я»       На улице быстро потемнело, а доктор продолжал возиться с лекарствами, время от времени меняя компрессы. Делать это приходилось чаще обычного, — тряпки быстро нагревались, а температура упала не так и сильно, но уже всяко лучше, чем ничего. Оставалось только предполагать, как долго Гинко ходил с этой температурой, и насколько тяжело пройдёт болезнь.       В какой-то момент мастер задрожал, бормоча что-то сквозь сон.       — А? Гинко? — очнулся Адашино, которого медленно, но верно, одолевала дремота.       Слов было не разобрать, и больной точно не приходил в себя, только слабо дёргал левой рукой, будто с кем-то дрался в кошмаре. Будить его Адашино не решился, опасаясь, что оставшуюся ночь тогда придётся провести без сна им обоим, и не придумал ничего лучше, чем положить ладонь на его запястье, пытаясь успокоить. Бледная кожа почему-то отдавала каким-то едва понятным вялым биением, не похожим на учащенный пульс, но придать этому значения уже не было сил.       Трюк сработал, — Гинко замолчал, снова глубоко задышав.       Адашино в последний раз за день поменял компресс, и, оперевшись плечом на ближайшую стену, прикрыл глаза, погружаясь в сон. Можно было бы временно постелить второе спальное место, как раз предназначенное специально для тех, над кем нужен постоянный надзор, но и на это, после целого дня приключений и бегов, сил тоже не оставалось.       Сейчас и деревянный пол со стеной казались самым уютным местом на свете.

***

      К утру метель стихла. Деревня теперь выглядела так, будто толстый слой снега всего лишь тёплым одеялом заботливо укрывал дома, не представляя никакой опасности, а редкие снежинки резвились в воздухе, подхватываемые слабым ветром. Обман. Жители выходили из домов, чтобы очистить улицы от снега, и приветствовали доктора, стоявшего у себя на крыльце. Спина и шея Адашино болели, — сон в не самом удобном положении давал о себе знать, — и он всеми силами старался их размять, сто раз проклиная Гинко, ещё не пришедшего в себя.       Адашино быстро набрал воды и вернулся в дом.       — Ты же не собрался проспать у меня всю зиму, правда? — вопрос был задан, скорее, в пустоту. — У меня и своих дел ещё полно.       Чёрт его знает, проснулся бы Гинко в ближайшее время, или это опять один из тех муши, которые держат носителя в спячке в самый холодный сезон. Больше похоже, будто котёнка подобрали с улицы. Может, Адашино и не был бы против, останься друг на такое сравнительно долгое время, но было бы лучше, умей он отвечать.       Такая высокая температура тоже нехорошо, — если она уже так влияет на организм, то плохие последствия не заставят себя ждать. Тяжело стало только от мысли о списке проблем, которые грозили, если температуру не сбить, и Адашино принялся готовить лекарство, которое помогло бы снять жар, когда Гинко проснётся.       — Надо ещё зайти к рыбаку, — доктор размышлял вслух, иногда гадая, слышат ли его сквозь сон. — Тоже болеет, знаешь ли.       Он взял какую-то банку с сушеными растениями и потряс ею, вздохнув.       Внутри Адашино горело любопытство, — Гинко появился впервые за пять месяцев, и наверняка принёс достаточно историй и безделушек, чтобы отплатить за своё отсутствие, а теперь даже не имел возможности рассказать, чем занимался всю осень и где пропадал. Какое невезение.       Адашино напрягся, ещё раз приложив руку ко лбу больного, — кажется, температура опять такая же. Долго так не протянет. Он снова принялся менять компрессы, раздумывая, сколько это ещё будет помогать, и как ему покидать дом, не зная, когда больной очнётся.       Тогда Гинко вдруг резко вдохнул и открыл глаз.       Некоторое время они в замешательстве смотрели друг на друга, и Адашино поводил рукой перед его лицом. Тот перевёл взгляд на пальцы и лениво следил за его движениями. Хорошо. Проснулся.       —Ну? Как ты?       Доктор успел положить тряпку на одну из рук, и потянулся ко лбу, как вдруг Гинко с неожиданной силой схватил его за запястье. Компресс упал ему на грудь.       — Помоги мне… — на выдохе, вполголоса проскрипел Гинко, — Адашино.       — Ты же видишь, я всё делаю, — растерянно ответил доктор. — Чем мне тебе помочь?       Гинко медленно перевёл взгляд на какую-то невидимую точку на потолке, — глаз смотрел в пустоту, а, может, видел что-то, что не видит Адашино.       — Линнеи, — вдруг опомнился Гинко. — Да. Они им нравятся.       Адашино покопался в памяти, пытаясь понять, о чем идёт речь, но вдруг в голове всплыло чем-то похожее на подснежники растение с розовыми хрупкими лепестками. Он редко их собирал, — чаще использовал другие, более эффективные травы, но способность линнеи пережить зиму иногда позволяла облегчить кому-нибудь болезнь. Почему Гинко их вспомнил?       — Кому?       — Муши, — рука вместе с чужим запястьем обессиленно упала на пол, но не разжалась. — Это из-за них жар. Мне нужна линнея.       Именно в эту зиму Адашино не обращал на эти цветы внимания. Он быстро перебрал в голове места, где растёт линнея, и оставалось только надеяться, что те утонули в снегу недостаточно сильно, чтобы их пропустить.       Вид Гинко настораживал.       — Бредишь? — всё-таки спросил доктор.       — Нет, — кажется, Гинко отвечал абсолютно осознанно. — Я не думал, что наткнусь на этих муши. Нужно их выгнать.       Выходит, Гинко сам притащил их сюда? Адашино невольно представлял, как невидимые существа мёртвой хваткой вцепились в его кожу, как звери в добычу, заражая кровь и вызывая жар. Может, это даже к лучшему, что он не видит их по-настоящему. А если они заразят и его?       — Так… выгнать, — собираясь с мыслями, повторил Адашино. — Хорошо. Я соберу, что надо.       «Наверное, придётся отложить визит к рыбаку, — планы в голове перестраивались. — Или собрать потом? Или попросить кого-нибудь из деревни? Нет, наверное, долго…»       Адашино торопливо начал подниматься с места, опять гадая, как всё успеть, но Гинко только крепче сжал его запястье и потащил вниз.       — Не уходи. Посиди со мной немного.       — Но ты—       — У нас ещё есть время.       Доктор помедлил, но затем, вздохнув, сел обратно.       Ветра на улице не слышалось, — хорошо, если погода сегодня целый день будет приветливая. Ещё лучше, если она останется такой на всю зиму. Адашино вслушивался в звуки вокруг, пытаясь разобрать в них рычание охвативших Гинко муши, в треск огня, в, конце концов, тишину и чужое дыхание. Он терпел жар и дрожь, исходящие от руки мастера муши, и впервые за несколько дней, кажется, почувствовал что-то похожее на покой.       Может, этот покой передался от Гинко, невозмутимо прикрывшего глаз, будто не его организм сейчас боролся с температурой? Может, у него просто нет сил делать что-то ещё. По крайней мере, он сейчас здесь, а не где-то далеко. Жив, пусть и не очень здоров. Но поправится.       — Гинко, — негромко позвал Адашино.       В ответ прозвучало бессильное вопросительное мычание.       — Ты же не собрался умирать, да?       Ответа не было. Некоторое время Адашино смотрел, как мерно поднимается и опадает от дыхания грудь, и, свободной рукой доставая до лежавшей на ней тряпки, нахмурился и произнёс твёрже:       — Гинко.       Он боролся с желанием треснуть холодным компрессом по лицу, чтобы разбудить, но тут Гинко резко и коротко выдохнул, — кажется, посмеялся.       — Нет. Здесь умереть невозможно.       — «Здесь» значит «в этой ситуации», или—       — У тебя дома.       Гинко снова посмотрел на него и отпустил руку. Запястье обдало неожиданным холодом. Адашино стиснул кулак, борясь с желанием потянуться обратно.       — Я слышал, что тебе ещё нужно к кому-то зайти сегодня. Иди.       Чашка с лекарством неподалёку смотрела на них обоих.       — Ты слышал?       — Это единственное, что я понял сквозь сон.       Адашино поднёс к нему сильно пахнущую всякими травами жидкость.       — Сначала выпей, — мастер муши осторожно приподнялся на локтях, взяв чашку. — Смотреть на тебя больно.

***

      От лекарства должно будет чуть полегчать. По крайней мере, на первое время, а потом он даст ему выпить ещё. Адашино корил себя, что не спросил о этих муши больше, — не сколько из горящего любопытства, сколько из желания разобраться, что поможет, а что нет, — но понимал, что каждое слово для Гинко и без того давалось с трудом. Он дал ему поручение найти линнею, и, каким бы ни был его безумный план, Адашино всё равно доверится. Гинко всегда знает, что делает.       «Если бы знал, не подхватил бы ничего», — сердился доктор, роясь в сумке в поисках мешочка с травами.       Но имел ли право сердиться? Разве сам Адашино никогда не ошибался? Разве Гинко сам не вытаскивал его из проблем, связанных с его коллекцией?       «По крайней мере, я имею право переживать!», — Адашино спорил в голове сам с собой.       — Вы сегодня торопитесь, доктор.       — А? — остановился Адашино. Только теперь он обнаружил, что уже собирался обратно, проведя осмотр машинально, мыслями находясь совсем далеко. Даже не запомнил, что говорил о лекарствах, а что нет. — А… Да... У меня есть ещё дела сегодня.       — Болезнь в деревне почти отступила, разве нет? — старый рыбак по-доброму улыбнулся, разойдясь в кашле. — Можно выдохнуть спокойно. Представляю, как было тяжело.       Адашино выдохнул. Да. По крайней мере, эта безумная спешка закончилась, но вернуться в привычный ритм нелегко.       В комнату вошла другая девушка, — дочь рыбака, — поставив тарелку с горячей едой. Пустой желудок дал о себе знать.       — Кажется, это из-за вашего нового пациента?       Адашино вопросительно поднял брови.       — Мичири сказал, что видел, как вы вчера вечером тащили кого-то в дом. Говорит, не разобрал, но с виду очень напоминал Гинко.       — Гинко, Гинко… — старик нахмурился, приложив руку к подбородку. — А! Тот мастер муши! Да, его тут много кто узнает.       В тот вечер и вправду кто-то ещё оставался на улице?       — Да, — Адашино потёр переносицу. — Тот самый.       — Что, тоже заболел и свалился на твою голову?       — Вроде того. Подхватил где-то особо неприятного муши, как говорит.       Интересно, как это случилось? Всё происходит так быстро, — встречи с Гинко всегда быстрые, на несколько дней, а потом вновь сборы в дорогу и долгое ожидание, — но в этот раз всё особенно сумбурно. Может, Адашино просто страшно устал за эту зимнюю неделю, что сейчас видит в Гинко не более чем «нового пациента». Что, если он совсем не запомнит эту встречу?       Рыбак рассмеялся.       — Ну, по крайней мере, ему повезло, что он оказался в деревне, где есть дорогой друг!       «Дорогой друг?»

***

      В каком-то плане Адашино даже завидовал Гинко. Не только способности видеть муши, хотя это была не менее важная деталь, но и способности сохранять этот неумолимый покой. Он мог смотреть на океан и быть его частью, мог идти по лесу и чувствовать каждую маленькую жизнь в нём, как чувствует собственную. Может, это и есть гармония с миром? Гармония с муши? Путешествовать нелегко, — без хладнокровия здесь не обойтись, — но иногда казалось, что Гинко даже свою смерть примет без единой эмоции на лице.       Может, если встречаться со смертью лицом к лицу достаточно часто, то можно утерять страх к ней?       В деревне происходили смерти. Не так часто, но кого-то охватит болезнь, справиться с которой организм будет не в силах, кто-то сорвётся с лодки и будет унесён течением, кто-то попадёт в шторм. Кто-то попадёт под влияние муши.       Как доктор, Адашино, вероятно, и не обязан не бояться смерти, но спасать людей из её рук, — его работа. Переживать за каждого, вероятно, его работой не было, но он выполнял и её. Какой тогда врач, если ему безразлично, умрёт человек или нет?       Нет, наверняка и Гинко тоже переживает. Просто делает это по-своему.       Зимний лес сегодня тоже был спокоен, не мешая чужим размышлениям. Где-то с треском накренялись ветви, не выдерживая вес снежного покрова, но они только добавляли новых нот в эту тихую музыку. Адашино наклонился вниз, очищая землю от снега, и действительно, — под ним показались ещё живые бело-розовые цветы линнеи, покрытые слабым инеем. Он собрал уже достаточно много, чтобы можно было возвращаться.       Адашино посмотрел на место, где ещё вчера встретил Гинко, — метель замела все следы, и теперь никто бы не догадался, произошло ли здесь что-то. Вероятно, так и любого, неудачно задремавшего посреди леса путника, замело бы снегом прямиком в произвольную могилу, и до поры до времени о его смерти знал бы только молчаливый лес. Адашино даже поёжился от этой жуткой мысли.       Он поручил Гинко самому менять компрессы, пока его не будет, набрал новой воды, на всякий случай оставил лекарства, — не более чем «новый пациент». Гинко отвечал «буду ждать тебя здесь». Голова гудела, требуя отдыха.       Адашино поднял взгляд, остановив его на виднеющейся деревне. А если правда умрёт, пока его нет? Отправил его прочь, лишь бы не заставлять смотреть на свою смерть?       Только Гинко было известно, что из себя представляют охватившие его муши, но учитывая эту способность сохранять покой и невозмутимость, то и смертельный исход был бы для него чем-то обыденным. С другой стороны, он сам сказал, что знает, как их выгнать.       Адашино стиснул кулак, всё ещё ощущая на запястье призрачное жжение чужой руки, и прибавил шагу.

***

      Пальто и ящик оставались на месте около двери, — там, куда их в спешке и сбросили. Адашино покачал головой, сердясь на свою рассеянность, и, убрав в сторону еле как отряхнутые от снега ботинки, повесил пальто на крючок, смахивая сухую кору. В некоторых местах тёмными пятнами на ткани ещё виднелся растаявший снег.       Адашино некоторое время держал рукав пальто, всматриваясь в тусклые цвета. То ли пытался осознать происходящее, то ли боялся встретиться с Гинко, ожидая плохого исхода, то ли просто переводил дух после прогулки по сугробам. Подумать только, Гинко путешествует так каждый сезон, — откуда в нём столько сил? Пригласи он путешествовать вместе с ним, — Адашино и недели бы не продержался. Может, двух недель, если повезёт.       Доктор вытащил мешочек с собранными цветами, — те как не пахли, так и не начали ничем пахнуть. Поможет ли это тогда для лечения?       Гинко всё так же лежал на футоне, никуда не девшись. Даже непривычно, — страшно непривычно, — когда кто-то ждёт тебя дома. Адашино удивился, видимо, подсознательно ожидая, что тот убежит, как только почувствует себя лучше от выпитого лекарства. Глаз был закрыт, но грудь всё ещё поднималась и опускалась от глубокого дыхания. Спит?       Будить?       — Гинко? — вполголоса позвал Адашино, подобравшись ближе. — Гинко. Я собрал линнею.       Тот всё-таки поднял веки, выискивая доктора мутным взглядом, и несколько мгновений рассматривал, видимо, пытаясь соображать или поверить, что перед ним не призрак. Он давно не выглядел таким уставшим. Адашино, вероятно, тоже.       — Хорошо, — так же негромко ответил Гинко, потирая пустую глазницу.       Компресс со лба ещё был холодным. Адашино пропадал недолго, так что и сама вода для него остыть толком не успела.       — Тебе лучше? — он сел рядом, доставая из мешка розовые лепестки.       — Да, — Гинко слабо кивнул, — немного. Спасибо. Голова меньше болит.       «Если это муши, то, вероятно, моё лекарство не сильно поможет, — нетронутый отвар был отодвинут в сторону. — Только снять симптомы»       — Теперь расскажешь, что это за муши?       Гинко медленно перевёл взгляд на его руку с цветками.       — Они нашли тёплое место и впали в спячку на зиму, — он потянулся к нему, взяв один лепесток кончиками пальцев, — а я их случайно потревожил. Теперь они решили, что я лучше подхожу им для спячки. Вот и всё.       — И теперь они где-то внутри? Внутри тебя? — Адашино поёжился, но с любопытством всматривался в ладонь Гинко, будто ожидая заметить белое свечение.       — Вроде того. Всюду. Как вторая кожа.       Доктор хмыкнул, подперев подбородок рукой.       — И будут так до весны?       — До весны. Но сам я, наверное, до этой весны с ними уже не доживу, — усмехнулся Гинко.       Адашино нахмурился.       — Что с ними делать?       — Я хочу, чтобы они собрались в одном месте, а не бегали по всему мне, — объяснял он. — Мне нужно, чтобы ты перевязал мне чем-нибудь руку, а под перевязь положил саму линнею. Они почувствуют цветы и тепло, и большинство перебежит туда.       По телу пробежала дрожь от посетившей его страшной мысли.       — Если ты решил после этого отрубить руку, я не буду этим заниматься.       Гинко посмотрел на него, прищурившись, и весёлые искры заблестели в его глазах. Он одаривал его таким выражением каждый раз, когда слышал что-то глупое и по-детски наивное.       — Ну, мне тоже она ещё нужна. Достаточно будет опустить её во что-то холодное, и муши меня покинут.       — Гм, — Адашино постучал указательным пальцем по оправе монокля. — А они не решат вернуться из руки обратно? В остальное тело?       — У них не будет времени думать, — Гинко слабо пожал плечами. — По крайней мере, я так предполагаю.       Он всегда только предполагал, — муши не всегда действовали так, как ожидалось, будучи иной формой жизни, пусть, вероятно, и не такой парадоксальной, как человек. Решат, — уйдут, решат, — не уйдут. Адашино всегда интересовался этими неточностями и удивительными существами, но сейчас это только раздражало.       В медицине всё хоть слегка, но проще. Есть жар, — есть от него лекарство. Есть рана, — есть для неё мазь. Не помогает? Значит, дело в чём-то другом, что нужно отыскать. Жизнь человека не зависела от мыслей загадочных существ, захвативших тело.       Адашино отыскал плотные бинты и растолченные семена горчицы, которые по плану должны были согреть сильнее. Гинко предложил на растерзание левую руку.       — Где ты их нашёл? — спросил Адашино, заправляя рукав его рубашки.       — В северной части леса, — мастер ещё раз поменял компресс сам себе. — Они зимовали в заброшенной норе, а мне не посчастливилось туда провалиться. Я тогда страшно устал и обнаружил жар только утром.       — Когда это было?       — Три дня назад.       Адашино встрепенулся:       — Три дня?! — он невольно сжал чужую руку. Кожа на ней горела. — Ты три дня гулял с жаром?       «Неудивительно, что я его таким встретил!»       — Он не был таким с самого начала, — поспешил успокоить Гинко. — Сейчас они заснули и греют сильнее, чем до этого.       Адашино покачал головой, начиная бинтовать почти от локтя, прикладывая лепестки линнеи и горчицу. Под кончиками пальцев опять ощущалась слабая пульсация, не похожая на сердцебиение. Кажется, это от нервов.       — Почему ты решил, что это муши?       — У меня были с собой некоторые лекарства, но они не помогали. К тому же, я вполне могу их чувствовать, — в голосе впервые слышалось недовольство этим фактом. — Тогда я отправился сюда. Ты нашёл меня, когда я пытался выгнать их сам, чем мог.       В голове снова возникла эта сцена с полумёртвым Гинко у дерева, державшего горсть снега. Адашино сильнее сжал чужую руку.       — Если честно, тогда я даже не знал, сколько мне ещё оставалось до деревни, — продолжал мастер. — И едва тебя узнал.       Пальцы проскользили по тыльной стороне ладони Гинко. Адашино вздохнул, рассматривая его бледную кожу. Вскоре, начал бинтовать и ближе к запястью.       А если бы, отыскав друга, он бы не почувствовал того тепла, что чувствует сейчас? Только холод от тела, которое покинули муши, посчитав более непригодным для жилья.       Образ жизни Гинко всегда предполагал множество опасностей, но именно сегодня Адашино беспокоился, как никогда. Кажется, и это тоже от нервов.       — Будь осторожнее в следующий раз, — смог только выдавить он.       Мастер повернул голову в его сторону, и тряпка чуть не свалилась со лба. По выражению лица Гинко, обычно, мало что можно было понять, — тот едва ли выражал на нём эмоций, когда с виду был спокоен, но Адашино казалось, что он разобрал удивление. В следующую секунду оно исчезло.       — Ладно, — последовал ответ. — Буду.       Время тянулось медленно, но, по сравнению со спешкой последней недели, это было даже хорошо. Воздух наполнялся запахами трав и бинтов, к которым Адашино уже сто раз, как привык, но сейчас атмосфера была какой-то иной, — мягкой, как пуховое одеяло, — перед которой отступает беспокойство.       Он не то, чтобы сильно жаждал прихода Гинко. И без него тоже полные карманы дел, которые требуют внимания. В конце концов, если каждый раз мучиться во времена его отсутствия, то рано или поздно можно запросто сойти с ума, — Гинко по своей натуре всегда будет где-то далеко, в поисках баланса между муши и человечеством, как блуждающий всюду белый призрак.       Но несомненно приятным было знание, что когда-нибудь, пусть и в не самый удобный день, призрак вернётся. Приятной была его компания и проведенное в ней время. Несомненно страшно было представлять, что будет, если Гинко однажды не придёт.       «Это безумие, — Адашино бинтовал каждый палец, пытаясь держать на месте выскальзывающие лепестки. — То же самое, как привязаться к дворовому коту»       Звучит здорово, но далеко не каждый смог бы полюбить дворового кота.       — Лучше ты мне расскажи, — подал голос Гинко, — как оказался в лесу в это время. Я думал, тебе не нравится зима.       Адашино фыркнул.       — Конечно, не нравится, — согласился доктор, а потом втянул голову в плечи, будто признавался в чём-то постыдном. — Я собирал душицу.       — Душицу?       — Зима только началась, а вся деревня уже успела переболеть, я едва бывал дома так много, как сейчас, — Адашино вдруг понял, что ужасно хотел пожаловаться. — А когда всё улеглось, то даже отдыхать не получалось. Встал, пошёл в лес, чтобы чем-то себя занять, а там, по какой-то причине, ты.       Гинко устало наблюдал за его движениями.       — Даже к свиткам не притронулся? К своей коллекции?       — В голове была только болезнь. Я доктор, в конце концов, у меня много дел.       Будь у Гинко сейчас во рту его привычная сигарета, — он наверняка бы в задумчивости выдохнул густой клубок дыма, и в комнате ещё сильнее запахло бы травами.       — Вот как, — мастер муши смотрел в потолок. — Ты выглядишь сильно уставшим.       Адашино надеялся, что Гинко не прячет за зубами тягучее «мне жаль, что я принёс проблемы», поскольку его появление это, вероятно, лучшее, чем могла подбодрить его судьба. Соревноваться с этим могло только пополнение в коллекции.       — Ну, мне не привыкать! Иногда работа есть работа, — Адашино усмехнулся, бережно завязывая узел. — Вот, я закончил, лучше посмотри. Нравится?       Гинко поднёс ладонь ближе к лицу и неспешно повертел перед собой, рассматривая проделанную работу. Через бинты не виднелось ни кусочка бледной кожи, но кое-где проступали лепестки, которые Адашино не смог удержать на месте. Выглядело так, будто рука человека насквозь обрастала цветами, а их тщетно пытались сдерживать.       — Муши это оценят, — констатировал Гинко.       — Даже не скажешь, как они выглядят? — Адашино собирал упавшие лепестки с ткани рубашки. — Я хотел бы знать, от чего тебя лечу.       — Изнутри я их тоже не увижу.       Гинко опять перехватил его запястье, но уже далеко не с той силой, что в прошлый раз, — с неожиданной мягкостью, — и приложил его ладонь к своей груди.       — Чувствуешь что-нибудь?       Адашино чувствовал, как жесткие бинты царапают его запястье, как через них просачивается тепло, передаваясь и ему, быстрые удары чужого сердца внутри, и как горят уши.       — Чувствую, как у тебя сердце от жара бешено бьётся, — смятенно отвечал доктор, норовясь вырваться. — Принесу ещё отвар—       — А сейчас? — его ладонь проскользила до левого плеча. — Ещё что-то?       Адашино попытался сосредоточиться. Так сердцебиение ощущалось хуже, но всё равно давало о себе знать, — как лекаря, это сильно настораживало. Он попытался выявить помимо этого и жгучего жара что-то другое, и, как за крохотную нить, зацепился за другую медленную пульсацию, на которую не обращал внимания ранее, будто означавшую второе тихое сердце.       — Что-то пульсирует, — неуверенно проговорил Адашино. — Я не знаю, что это такое.       — Муши, — произнёс Гинко. — Даже ты их можешь чувствовать.       Доктор застыл в растерянности. А потом, движимый разрастающимся по всей грудной клетке любопытством, надавил второй рукой на другое плечо, — там пульсация оказалась сильнее. Можно было поклясться, что под его пальцами протекает совсем другая жизнь, к которой косвенно получилось прикоснуться.       Он всегда жалел, что не может видеть такую важную часть мира, как удивительные муши, но ощутить, — это ведь почти то же самое, что и увидеть, правильно?       — Не может быть! — глаза доктора горели огнём, и выглядел он наверняка, как ребёнок, которому впервые показали снег. — Это вправду они? У них тоже есть сердца?       — Вероятно, это дыхание… Ладно, всё, заканчивай — Гинко с трудом оторвал от себя чужие руки. — Температура от этого не меньше.       — Значит, лёгкие тоже есть? — Адашино неохотно отстранился. — А на что это похоже, когда они спят внутри?       Мастер хмыкнул, задумавшись.       — Представь себе большое змеиное гнездо.       Не то, что бы Адашино своими глазами видел змеиные гнезда, но в голове всё равно возникла картинка углубления в земле с копошащимися там мелкими змеями.       — Представил.       — А теперь представь, что ты в него наступил, и все, кто был в скорлупе, переползли тебе под кожу.       Адашино мгновенно передёрнуло, стоило воображению самостоятельно додумать, как эта сотня червей бегает по всем его органам и венам, заменяя кровь, а вдобавок ко всему вызывает жутчайшую лихорадку. Он помотал головой, пытаясь прогнать это видение.       Мягкий смех Гинко разнёсся по комнате.

***

      Наконец, в комнате воцарил какой-никакой порядок. Расставленные всюду мешки и банки с разнообразными травами и мазями отправились на свои привычные места, второй футон был выкопан из-под завалов одежды, свитки собраны в шкаф. Адашино осмотрелся, гордясь проделанной работой. Единственной несвойственной деталью был только недавно провалившийся в сон Гинко, но даже он, подумал доктор, вполне вписывался в картину.       Подождать, пока муши проснутся и сообразят, что делать, следовало до следующего утра. К тому времени нужно было раздобыть льда, и Адашино решил, что заглянет позже вечером к одному знакомому человеку, который явно не откажет отколоть ему пару кусков от почти замёрзшего моря. Возможно, задаст пару вопросов, но это не страшно. Наверняка уже вся деревня в курсе, что Гинко вернулся.       Воздух наполнился теплом, когда Адашино, наконец, принялся готовить еду, а не новые лекарства. Он не помнил, когда в последний раз ел хоть что-то, помимо быстрых перекусов, не сколько из-за нехватки времени, сколько из-за отсутствия всякого аппетита. Гинко, вероятно, не ел ещё дольше. Огонь разгорался медленно, языки пламени плясали, пытаясь за что-то ухватиться, вырисовывая на стене узоры из теней и света. Адашино думал о том, какой холод сейчас стоит на улице, о том, что его больше не тянет покинуть дом и бегать в поисках трав, и чувство уюта усиливалось всё больше.       Всё больше хотелось спать. Негромкое, усыпляющее потрескивание огня, казалось, утопило в себе такой же тихий шорох со спины, и Адашино обернулся, только, чтобы увидеть с трудом поднявшегося на локтях Гинко.       — А? Ты-то куда собрался? — доктор положил чашу с рисом недалеко от огня и встал с места.       Единственный широко раскрытый глаз смотрел в пустоту перед собой, но в то же время явно был сфокусирован на чем-то ином, и выражал явную настороженность.       — Адашино, — позвал Гинко голосом, который мог бы быть ему присущ, увидь он разгоревшийся пожар — едва ли не дрожащим и безо всякой надежды.       — Да? Я здесь, — в замешательстве отвечал доктор, показавшись перед ним. — Опять бредишь? Что-то приснилось?       Гинко выдержал паузу, прежде чем перевести полный испуга взгляд на него.       — Умоляю, скажи мне, что ты раскопал моё пальто и ящик из-под снега и забрал их.       Адашино шумно выдохнул, опустив плечи.       — Ради всего, что дорого, не пугай меня так больше никогда, — он выпрямился с облегчением. — Да, забрал. Их даже снегом толком не засыпало.       Гинко выдохнул следом и упал обратно на подушку, запустив перебинтованные пальцы в волосы.       — У меня в кармане сигареты. Они мне срочно нужны.       — Уверен? — Адашино наклонил голову. — Я бы мог просто поджечь табак, или что там у тебя, если муши уже начали собираться.       — Не нужно. Просто сигареты.       Доктор помедлил, осмотревшись вокруг, но ничего странного не заметил. Было бы страшно жаль, если муши сейчас где-то в доме, совсем близко, может, даже, под ногами, а он их не видит. Конечно, Гинко всегда говорил, что такие гости это не хорошо, но детское любопытство каждый раз брало верх, — зачем тогда жизнь, если в ней ничего не интересно?       Синее пальто висело на крючке, никуда не девшись. Деревянный ящик, хранивший в себе сотни секретов и вещиц, которые Адашино наверняка мог бы изучать днями напролёт, тоже стоял рядом. Целый сундук с сокровищами прямо перед ногами, без всякого замка, так и светившийся золотом, но трогать который нельзя. Доктор не без труда оторвал от него взгляд, борясь с желанием заглянуть хотя бы одним глазом, что там такое, и сжал кулак, запустив другую руку в один из карманов пальто.       Шариться по карманам не входило в его привычки, поэтому чувствовал себя Адашино крайне неловко, и, не обнаружив там сигарет, его пальцы прикоснулись к чему-то холодному и твёрдому. Замерев, доктор обернулся. Убедился, что не будет замечен через дверной проём, и в секундном размышлении любопытство одержало долгожданную победу, — он вытащил из кармана несколько гладких чёрных камней, местами покрытых крупными белыми пятнами.       Адашино поднёс маленький камень к моноклю, разглядывая получше. На ощупь тот совсем ничем не отличался от камней на берегу моря, — такой же гладкий из-за когда-то омывающих его волн и кристально чистый от всякого песка, — но он мог поклясться, что никогда ранее не видел такой расцветки, будто кто-то специально выкрасил их. Где-то белые пятна перетекали в более мелкие, как разлитое молоко, а местами были больше похожи на плавные волны около чёрного берега. Если приглядеться сильнее, поднеся к свету, то можно было разглядеть едва видные, слабые царапины на гладкой поверхности.       Интересно, их там оставили рыбы? Или, может, кто-то другой? Может, Гинко сам их поцарапал, избавляя от муши? Наверняка там муши!       Адашино не сразу обнаружил, что, позабыв обо всём на свете, увлёкся рассматриванием каждого камня и попытками выявить в белых пятнах какие-нибудь очертания. Опомнившись, он в спешке скинул их в тот же карман, — камни ударились друг о друга со слегка слышным стуком. В другом кармане действительно оказалась пара сигарет.       — Спасибо, — Гинко неспешно принял подожженную сигарету.       Воздух наполнился запахами трав. Адашино всегда казалось, что они никогда никуда и не пропадали, просто где-то затаивались по углам вплоть до прихода Гинко. Если кто-то из муши и был в комнате, то, наверняка, теперь точно её покинул.       — Я готовлю обед, — сказал доктор, возвращаясь к готовке, — сделаю что-нибудь с рисом или вроде того. Тебе тоже следует поесть.       — Следует, — согласился Гинко. — Из-за муши я почти не чувствую голода.       Чаша с рисом вновь отправилась к огню, но мысли Адашино были заняты находкой, о которой, как назло, не следовало разговаривать, хотя в голове крутилось множество вопросов. Может, это просто сувенир из какой-нибудь деревни? Что-то вроде талисмана.       — Интересно стало, что за камушки у меня в кармане?       Адашино вздрогнул и смущенно потупил взгляд, будто был одним из тех детей, кто лезет, куда не надо, но кивнул.       — Они не опасные?       Гинко слабо покачал головой, закуривая.       — Не думал, что тебя это волнует, — усмехнулся он. — Я когда-то нашёл их на берегу недалеко отсюда и взял несколько на изучение. Они чем-то привлекают раков, а те уносят их в море. Полагаю, что эти муши так путешествуют по миру.       Ввысь поднялся густой клубок дыма, и травами запахло ещё сильнее, чем прежде.       — Можешь взять себе один.       Адашино просиял.       — Правда?       — Как плату за лечение.