Лёд, море и множество звёзд

      — Лежи смирно, ладно? — грозил Адашино, заматывая шею в толстый красный шарф. — Кури, сколько хочешь, но не уходи никуда.       Время близилось к позднему вечеру, — на улице быстро темнело. Мороз снова вступил в свои права, поэтому тёплой одежды Адашино накинул столько, сколько смог отыскать.       Оставлять Гинко казалось делом рисковым, — провалится сквозь пол, точно, как призрак.       — Ладно, — Гинко отвернулся, но улыбка на его лице успела броситься в глаза. — Представлю, что я часть твоей коллекции.

***

      Свет от оставленного на ночь костра тускло освещал доски на потолке, но достаточно, чтобы пытаться разобрать на нём какие-нибудь узоры. Адашино лежал на спине, размышляя, что было бы, умей он смотреть сквозь потолок, но каждый раз приходил к выводу, что увидел бы затянутое облаками тёмно-синее небо, а не мерцание звёзд, приветствующее его. Заснуть никак не получалось. Вопреки всему, сонливость никуда не делась, дразня безжалостно. Монокль лежал на полу справа, отражая в стекле языки огня.       Ощущение, как мороз щиплет кожу и горло, всё ещё преследовало его, но проведённый у костра остаток вечера сделал своё дело. Знакомый пообещал принести лёд к утру, и Адашино, кутаясь в одеяло, не переставал удивляться, как тому совсем не страшен жуткий холод. А может быть, страшен, просто нет выбора? Тяжело понять.       Когда разглядывание потолка и безуспешные счёты до ста и обратно в голове надоели, он перевёл взгляд на Гинко, футон которого был постелен недалеко от его собственного.       «А если точнее, то это и есть мой футон»       Адашино думал и о том, что это и есть одна из причин, по которой не выходит заснуть, — слишком непривычно и неуютно на другом месте. Ткани слишком жёсткие, часть комнаты слишком холодная, ветер отсюда слышен слишком хорошо. Поменял бы Адашино неудобную постель на отсутствие Гинко? Вряд ли.       Одеяло укрывало мастера муши только до пояса, перемотанная рука лежала на животе, — сквозь бинты всё так же пробивались лепестки цветов. Озноб, как при обычной лихорадке, не появился, и всё, от чего страдал Гинко, — жар и страшная, по его словам, головная боль, под вечер заигравшая с новой силой. Он смог заснуть только, когда Адашино скормил ему от головной боли всё, что только было разумным скормить, но даже так сон тяжело назвать спокойным.       По крайней мере, это продлится только до утра, до которого ещё следовало дожить.       Некоторое время Адашино наблюдал за глубоким дыханием, которое то становилось прерывистым, будто Гинко вот-вот заплачет, то возвращалось в какую-никакую норму. Наблюдение усыпляло чуть лучше, чем пребывание в собственных мыслях, но нечто внутри копошилось, готовое, чуть что, сорваться с места. Может быть, это копошилась обязанность Адашино, как лекаря: прибежать на помощь, когда что-нибудь случится.       Мысли по черепной коробке тянулись медленно и липко, как тянется только собранная в чашу густая смола. Время тянулось так же, — пролежать под этой пыткой всю ночь, оставшись наедине с собой, казалось невыносимым, но вполне себе не первым разом. Слышимый вой ветра разбавился беспорядочным бормотанием Гинко.       Адашино напрягся, поднимаясь на локтях. Разобрать хоть пару слов из речи всё ещё было невозможно, и Гинко хмурился, произнося их кривящимися губами, — дыхание же сбилось окончательно. Руки дрожали, будто готовы прямо сейчас пуститься в бой, — та, что была на животе, сжала в кулаке ткань рубашки, как если бы это осталось последним, за что можно было держаться.       Адашино накинул одеяло себе на плечи и подполз ближе, — разум туманился под влиянием сонливости. Гинко дрожал сильнее, и наверняка вот-вот подскочил бы с места, выкрикнул какое-нибудь случайное слово, вырываясь из когтей кошмара, а затем, может, со всей силы ударил Адашино, перепутав его с противником. Лежавшая на полу рука резко дёрнулась, судорожно пытаясь зацепиться за его юкату, и доктор, недолго думая, снова взял чужое запястье, ближе к ладони.       Он сел и уложил голову на колени, терпеливо наблюдая. Пальцы Гинко мгновенно согнулись, почувствовав опору, и больше не двинулись. Дрожь постепенно сходила на нет, — пугающее бормотание несвязных между собой звуков и букв перешло во что-то, похожее на тихие всхлипы, а потом умолкло совсем, возвращая главенство вою ветра снаружи. Гинко шумно выдохнул, восстанавливая дыхание.       Адашино мягко улыбнулся самому себе, сквозь полузакрытые веки смотря на вернувшийся к выражению лица покой. Не отпуская, он перевёл взгляд на бледную руку, лениво водя большим пальцем по горячей коже. Он чувствовал так и не замедлившийся ритм биения сердца, но, как ни пытался, не мог выцепить из него пульсацию муши, — вероятно, они действительно начали скапливаться в другом месте.       Разочарование осело незначительной каплей где-то глубоко внутри, уступая место расплывшемуся облегчению. Адашино не заметил, как сон схватил его самого, оставляя наедине с миром и жгучим, но приятным жаром.

***

      Посреди чистого неба сияло солнце, тепло от которого едва ли было ощутимым. Безлистые ветви деревьев качались лишь слегка, — сурового пронизывающего ветра сегодня тоже не было. Погода обещала быть приятной.       Сама деревня пустовала, и только вычищенные от снега дороги, — в том числе и перед домом доктора, — говорили о том, что кто-то здесь всё-таки жил. Те, кто работает с утра, уже ушли, а остальным, похоже, пока не было надобности выходить на улицу.       — Ладно… готов? — Адашино повернулся на стоявшего рядом Гинко.       В отличие от доктора, тот всё так же был одет только в белую рубашку и простые штаны, словно зима существовала для всех остальных, но не для Гинко. Может, если приглядеться, можно было бы заметить исходящий от его кожи пар.       — Ты волнуешься больше, чем я, — он слабо усмехнулся.       Перед домом стояла высокая деревянная бочка, наполненная ледяной водой. Кое-где на поверхности плавали и сами куски льда, — Адашино казалось, что холод от воды исходит волнами, и он может его почувствовать, даже не засунув туда руки. Дотрагиваться не решился.       — А долго надо будет держать? — поинтересовался он, пытаясь согреть ладони в рукавах.       — Пока муши не уйдут, — Гинко безучастно смотрел за его спину.       Может, привычная лихорадка Гинко не одолевала, но энергии у вечно рвущегося в дорогу мастера заметно поубавилось. Ему едва удалось добраться до выхода из дома без помощи Адашино, а мутный взгляд говорил о том, что все силы уходят на то, чтобы просто держаться на ногах. Влиял ли так жар, или это муши забирали энергию, чтобы пережить спячку, а может, всё сразу и с удвоенной настойчивостью, — нельзя сказать точно.       Вероятное решение же проблемы стояло прямо перед ними, пусть и слегка странное.       Некоторое время Гинко смотрел на поднятую перебинтованную руку, скорее всего, полную муши, как пчелиный улей. Адашино и сам почувствовал жжение и тяжесть, невольно представив, как это могло бы ощущаться. В голове всплыло гнездо змей.       Быстрым движением Гинко опустил руку в воду почти по плечо, словно делал это не впервые, и словно это совсем ничего для него не значило. Сосредоточенный взгляд держался на одной точке, — своей руке, видной через толщу воды. Он вдруг зажмурился, прежде чем с тихим шипением уткнуться в сгиб локтя. Его ноги подкосились.       — Что такое? Больно? — Адашино ходил рядом, не зная, что делать, и всё пытался взглянуть на лицо Гинко.       Тот шумно выдохнул.       Адашино мог только сочувственно наблюдать. Показалось, что воздух стал тяжелее. Он тоже осторожно посмотрел сквозь воду, — бинты на руке размокли, некоторые лепестки вырвались на свободу и теперь плавали внутри. Куда уйдут муши? Останутся в воде, в лепестках? Может быть, погибнут от холода?       По телу Гинко прошла заметная дрожь, и он склонился ниже, упираясь локтём в доски. Адашино беспомощно положил руку ему на спину, чувствуя промерзшую ткань рубашки.       Грудь будто бы прострелили копьём вдребезги, — случаи, когда доктор желал взять боль на себя, лишь бы не смотреть, как мучается кто-то другой, происходили нечасто, но каждый был искренним. Ещё раз оказалась проклята неспособность видеть муши, — так он, вероятно, мог бы хоть чем-то помочь.       Гинко терпел.       Участь лекаря, — наблюдать. Наблюдать, как чей-то ребёнок погибает на глазах от неизвестной ему болезни, наблюдать, как соседи несут с берега едва ли живого рыбака, наблюдать, как пропадают люди. Адашино вмешивался в каждую из судеб, выхватывая из когтей смерти, но не всегда когти легко поддавались.       Беспокойство Адашино, бывает, видно насквозь. Гинко такой же. Вот только иногда пытаться разобрать его эмоции, — то же самое, как пытаться смотреть сквозь потолок.       Время тянулось медленно, дрожь становилась сильнее, и Адашино вздрогнул и сам, когда Гинко вдруг очнулся, как ото сна. Он едва двигался, вытаскивая руку из воды, — та висела, как мёртвый груз. Со сползавших мокрых бинтов падали капли, оставляя следы на снегу, но в остальном не выходило разглядеть никаких изменений.       — Ну, как? — Адашино переминался с ноги на ногу.       Взгляд Гинко был такой, будто он прошёл весь океан пешком без сна и отдыха.       — Нормально.       Голос не лучше, — слова еле удавалось разобрать.       — Это было не так уж и долго. Прошло же? Сработало? — ответ Адашино не устроил, и, перестав всматриваться в бинты, он положил ладонь на бледный лоб не реагирующего Гинко.       Ощущалось так, будто тот превратился в ледяную статую, — не теплее, чем куски, отломанные от замёрзшего моря. Ощущалось, как мертвец.       — У тебя температуры нет, — только смог пробормотать доктор, чувствуя, как сердце и само превращается в лёд.       Но вот же, живой!       Гинко вдруг ссутулился, прижав здоровую руку к себе.       — Ужасно холодно, если честно.       Адашино встрепенулся, в следующее мгновение с силой толкая мастера муши ко входу в дом. Серьёзная дрожь ощущалась даже через рубашку.       — Так давай, пошли тогда быстрее внутрь!

***

      В доме Гинко получил всё, что Адашино только удалось найти. Отказ надеть своё пальто привёл к тому, что поверх белой рубашки теперь была надета одна из юкат доктора, на футоне, — двое тёплых одеял, а после и третье, найденное по случайности, на огне стояла вода для горячего чая. Рука под спешно снятыми бинтами отдавала синим цветом и оказалась испещренной тонкими белыми полосками, но Гинко заверил, что так быть и должно. На ощупь кожа стала жёсткой, покрытой мурашками и ещё холоднее, чем всё остальное тело.       Адашино это не успокаивало.       — Муши… забрали тепло с собой, — слова больного тянулись с убивающей медлительностью.       — Болван! Ты же знал, что так будет, — Адашино сжимал чужое запястье, пытаясь разобрать пульс. — Почему меня не предупредил? Эти перепады плохо на тебе скажутся, разве не понимаешь?       Гинко коротко выдохнул. На лице появилась слабая улыбка.       — Я здесь, — едва выговорил он. — Я буду в порядке.       Доктор смотрел на обездвиженную руку, отсутствие тепла мучило их обоих. Наконец, под пальцами ощущалось слабое сердцебиение, на котором не без труда удалось сосредоточиться. Проклятые муши. На кой чёрт им так много чей-то энергии? Неужели без этого никак не пережить зиму?       — Сердце уже меньше стучит, — Адашино покачал головой, — сейчас это не очень хорошо. Если так и дальше— Гинко!       Мастер муши, отчаянно проигрывавший наступающей сонливости, снова открыл глаз.       — Нельзя спать! — рявкнул Адашино, но затем его голос смягчился. — Потерпи немного, пока не согреешься.       Над котелком начинал появляться смутно заметный пар, — вода для чая закипала. Случаи, когда человек терял все силы и падал в снег, чтобы потом, приглянувшись невероятной удаче, быть найденным и отогретым в доме, происходили чаще, чем всем того хотелось бы. Это не впервые. Но что-то сейчас было по-другому.       Холодные пальцы слабо зашевелились, пытаясь достать до руки Адашино, но тот накрыл их одеялом обратно и встал с места.       — Слушай мой голос. Не спи.       — Твой голос усыпляет меня только больше.       — Тогда я буду громче говорить, — Адашино повысил тон, перешагивая через Гинко.       Он торопливо перелил воду в чайник, умудряясь не обжечься, и недовольно хмыкнул, когда самих чайных листьев рядом не обнаружилось. В конце концов, сам доктор не пил чай так часто, чтобы всегда иметь их под рукой.       Силуэты разнообразных мешков и банок с лекарствами смазывались перед глазами воедино, никак не отличаясь друг от друга, а тщетные попытки вспомнить, какая из них с чаем, ни к чему не привели. Словно он видел их впервые, а это и вовсе был не его дом.       — Куда делись муши, которых мы выпустили? — Адашино принялся осматривать содержимое банок, которые были больше всех похожи на нужные. — Не могли же они просто раствориться в воздухе.       — Может быть, переселились в тебя.       Адашино обернулся.       — Чего?       Его встретила глупая мягкая улыбка, и он, снова фыркнув, вернулся к банкам.       — Шутка. Они набрали достаточно тепла, чтобы пережить холод где угодно.       — Значит, лежат где-то поблизости? А если кто-нибудь наткнется, как ты?       — До весны их теперь не разбудить.       Наконец, за одной из поднятых крышек показались зелёные листья.       — Вот как, — Адашино бросил чай в кипяток. — Наворовали чужого и заснули, да?       — Не злись.       Белый полупрозрачный пар от воды методично поднимался вверх, рассеиваясь в воздухе. Что-то в этой неспешной картине приземляло.       — Буду злиться на вас обоих. На тебя — за бестолковость.       Адашино заранее знал, что скажет Гинко.       — Им это необходимо, чтобы выжить.       Он снова сел рядом, перенеся с собой чайник. Некоторые листья плавали на поверхности, означая, что их следовало сначала бросить в чайник, а уже потом заливать водой. Кожа Гинко едва ли не сливалась с цветом его волос, но Адашино с облегчением отметил, что дела становятся чуть лучше.       — Ты же знаешь, что тебе тоже необходимо выжить.       Мастер муши выглядел расслабленно, будто отдыхал у себя дома после ненапряженного дня. Кажется, единственное, что его слегка взволновало во всей этой ситуации, это необходимость держать руку во льду, а остальное, — сущий пустяк.       — Конечно.       Работа и бесконечные путешествия явно этому не способствовали, но доктор быстро подавил в себе это беспокойство. Попытка приручить блуждающего духа, полного свободы и независимости от кого-либо, не закончится ничем хорошим.       Адашино вдруг страшно захотелось его обнять.       — Не боишься, что когда-нибудь это плохо на тебе скажется?       — Это уже плохо на мне сказалось, — Гинко повернул к нему голову, и Адашино посчитал это намёком на пустую глазницу. — Не всё можно контролировать. Незачем переживать.       — Последние три дня я только и делаю, что переживаю за тебя.       Его снова встретила мягкая улыбка и рассматривавший уставший взгляд. Внутри что-то таяло.       — Я в порядке, Адашино.       Может быть, это и было всё, чего он мог желать.

***

      Последний житель деревни, наконец, был вылечен. Мальчишка едва мог усидеть на месте, бесконечно жалуясь, что проводить время дома и выздоравливать, — страшно скучно, когда снаружи столько всего интересного для изучения. Его мать продолжала засыпать доктора благодарностями до самого момента, пока тот не переступил через порог, светясь изнутри ощущением необычайной легкости.       Небо сегодня особенно приветливо, — облака не закрывали солнце, а кое-где даже прорезался голубой цвет, не вписывающийся в серо-белую зимнюю картину. Пар от глубокого вздоха рассеялся в воздухе.       Возвращаясь в дом, Адашино окликнул Гинко.       Мастер муши свободно сидел на полу, так и не сняв чужую юкату, надетую поверх рубашки. Перед ним, — низкий стол с несколькими разложенными свитками. По комнате расплывался дым от сигареты, пока Гинко в неторопливой задумчивости рассматривал кем-то спешно выведенные иероглифы.       Оторвавшись от чтения, он перевёл взгляд на Адашино.       — Смотри, что тебе передали из деревни, — доктор развязал нить на небольшом мешочке, показывая содержимое. — Засахаренные орехи!       Внутри действительно таились обжаренные вместе с сахаром грецкие орехи, врученные по дороге от местного юного моряка. Моряк удалился так быстро, что не успел выслушать ни один из вопросов, но следовало предположить, что тот привёз их с другого берега.       Гинко с удивлением смотрел на подарок.       — Похоже, ты всем про меня рассказал.       — Они сами узнали, — Адашино пожал плечами, раскусывая солёно-сладкое угощение. Одно из немногого, что он съел за день. — Кто-то видел, как я нёс тебя сюда, и вот, уже вся деревня в курсе.       В конце концов, поселение было не таким большим, чтобы новости в нём не расходились по всем жителям с фантастической скоростью. Даже учитывая, что на улице, — зима и отсутствие людей.       — Вероятно, моя просьба достать льда тоже есть тому причина, — Адашино прислонился плечом к стене. — Мне не каждый день нужен лёд. Удивительно, что море так быстро начало замерзать, да?       — Возможно, — медленно кивнул Гинко. — Холода наступили резко.       — И я о том. Так что, все уже знают. Даже тот сын портного, что сегодня только выздоровел.       — Вот как, — уголки его губ едва заметно поднялись. — А орехи-то, всё-таки, мне?       Адашино задержал на нём взгляд, прежде чем демонстративно взять из мешка ещё пару штук и поставить остальное на стол.       — Я заслужил свою долю, — поднимаясь, заявил доктор.       Он скрылся в дверном проёме, чтобы вернуть на место свою тёплую одежду, но краем глаза заметил принявшего подарок Гинко. Один из камней упал с души, — когда к больному постепенно возвращался аппетит, это означало скорое выздоровление. Последствий переохлаждения и перепада температур за ним тоже не наблюдалось, — похоже, Гинко был или очень крепкий, или пользовался невероятной удачей.       Адашино, наконец, почувствовал себя дома.       — Ну? Болит что-нибудь? — доктор привычным движением проверил температуру Гинко.       Не ощутить ни сильного жара, ни леденящего холода, было даже странно.       — Нет, — Гинко качнул головой, не отрываясь от свитков. — Я говорил, что это быстро пройдёт.       Под «быстро» он подразумевал пролежать почти весь день под тремя одеялами, и только к вечеру суметь окончательно согреться. Можно было только представить, с какой силой тогда раскалывалась голова. В порядке его температура или нет, должно было пройти ещё время, прежде чем он окончательно вернётся в строй и восстановит силы.       — Твои муши тебя здорово подкосили, — Адашино сел рядом и, наконец, обратил внимание на стол. — Надеюсь, ты нашёл тут что-нибудь интересное, пока меня не было?       Пожалуй, это занятие было лучшим, что для скучающего Гинко можно найти в пределах дома.       — Я смотрю записи, о которых ты говорил мне вчера, — он указал пальцем на грубо написанные иероглифы. — Почерк едва различим, но что-то есть.       — Правда? Например?       — Это хитирики, так?       — Да, — Адашино кивнул. — Достаточно маленькая, но торговец сказал, что особо кропотливая работа.       Пожалуй, это всё, что доктор знал о проданной ему для коллекции вещи, в которой, по словам торговца, поселились муши. Вместе с продажей он вручил ему свитки, где, чтобы разобрать почерк, следовало постараться, а такое количество времени выкроить не получалось.       — Особо кропотливая, — повторил Гинко. — Значит, муши там были по той же причине, что и в том чернильном камне?       Адашино направил на него указательный палец.       — Я эту штуку не отдам.       — Ты не спросил, что они делают?       — Нет, не спросил. Торговец очень торопился, только вручил эти свитки и сказал, что тут всё написано, — доктор сложил руки на груди. — Но хитирики никому не причинила вреда! Я всё с того дня храню под надежной защитой.       Гинко смотрел на него несколько секунд и только усмехнулся, опустив взгляд обратно к столу.       — Тут написано, что оно имеет какой-то эффект. Ты не пробовал играть на ней?       — Нет. Не было времени, — добавил Адашино.       — Хорошо.       Какое-то время мастер муши сидел молча и неподвижно, всматриваясь в текст. Сосредоточенное выражение лица, как всегда, толком не говорило ни о чем, и Адашино осторожно двигался ближе, заглядывая в свиток, но быстро понял, что ничего разобрать всё ещё не может.       Вероятно, Гинко работал с достаточным количеством разных почерков, чтобы иметь иммунитет к подобным вещам.       — Что ещё—       — Подожди, — перебил его Гинко. — Я читаю.       Адашино сел обратно, в нетерпении стуча пальцами по коленям. Он рассматривал то желтоватую бумагу с пятнами чернил, то переключал внимание на чужие руки, бережно удерживающие её, будто та должна рассыпаться. Белые полосы на левой руке ещё оставались, но сама кожа уже приобрела свой обычный оттенок и более-менее здоровый вид, несравнимый с тем, что тогда таился под бинтами. Он будто вновь ощутил её под кончиками пальцев.       Останутся ли эти полосы навсегда или нет, — не знал никто из них. Этот раз, когда удача Гинко сработала не в его пользу, привёл к муши, о которых ему не было известно почти ничего. В одном из разговоров Адашино даже сравнил это с докторами, пробующими новое лекарство на самих себе, и, вроде бы, выудил из него, занятого борьбой с сонливостью, негромкий смех.       — Это эффект покоя, — наконец, заговорил Гинко.       — Покоя?       — Написано, что муши добавляют звучанию хитирики что-то, вроде успокаивающего эффекта, если играть на ней правильно. Насколько мне удаётся понять.       В голове что-то щёлкнуло. Может быть, это помогло бы ему в работе? Могла бы она усмирить головную боль? Может, ночные кошмары?       — Надо же, — Адашино удивленно поднял брови. — Муши, наконец, могут стать мне полезны?       Гинко не отвечал ещё какое-то время. Его брови нахмурились, но взгляд не отрывался от записей.       — Со всем, что ты коллекционируешь, следует обращаться осторожно, — напомнил он.       — Я знаю, — напомнил Адашино в ответ. — Я даже ещё не собрался с ним ничего делать!       — Мне не очень знаком именно этот вид, и написано здесь всё крайне плохо, но я примерно представляю, что это такое. Я имел дело с чем-то похожим.       — Что это было за дело?       Гинко прислонился спиной к стене, закуривая сигарету. Что-то в его медленных движениях было другим, — что-то, что указывало на последствия болезни.       — Просто скажу, что она не причинит вреда, пока её кто-нибудь не использует, — он пожал плечами. — Это не первый раз, когда ты такое слышишь, правда?       Адашино разочарованно подпирал рукой подбородок. Ещё один засахаренный орех оказался у него в пальцах.       — Ты говоришь так про половину моей коллекции.       — Неспроста.       — Ещё бы. Наверное, жизнь была бы слишком легкой, не будь муши такими… неоднозначными.       Не будь они такими опасными, даже, если просто хотят выжить.       Гинко снова пожал плечами и вынул сигарету изо рта.       — Меня больше интересует другое, — он перевёл на него взгляд. — Уверен, что там действительно есть муши?       Адашино нервно улыбнулся.       — На что ты намекаешь?       — Он вручил тебе их в спешке и так же быстро убежал, — Гинко указал на свитки. — Неужели у тебя не закралось подозрений?       Доктор фыркнул от возмущения и стиснул кулаки. Может, он и не видит муши, но его не так легко одурачить, как Гинко думает!       — Я сам тебе её принесу со склада, — Адашино торопливо поднялся с места. — И ты своим же глазом их увидишь!       Краем глаза он видел, как Гинко молчаливо провожает его взглядом, поправляя рукав юкаты.       Вскоре, мастер муши задумчиво крутил хитирики между пальцев, разглядывая. На покрытой чёрной краской трубке из бамбука белым контуром было вырезано изображение змеи, что тянулась через весь инструмент, обвивая его на конце. Изобразить что-то такое детальное на таком небольшом пространстве казалось непосильной задачей, — и вправду, особо кропотливая работа. Кого-то, кто действительно любил то, чем занимался.       Гинко осторожно постучал ею по столу, а затем заглянул в отсек для воздуха, удивленно хмыкнув:       — Кажется, и вправду что-то есть.       Адашино чуть ли не подскочил.       — Ага! Я же говорил, что есть! — он страдальчески всплеснул руками. — После всего того, что я для тебя сделал, ты всё равно мне не веришь!       Хитирики была уложена обратно в маленькую коробочку.       — Такие вещи использовались для подачи сигнала перед битвой, — Гинко не спешил её возвращать, а в его взгляде мерцало любопытство. — Если муши, что там живёт, и вправду успокаивает, то это даже интересно.       Змея всё ещё выглядывала из коробки, и севший рядом Адашино рассматривал незамысловатый узор, выведенный на её шкуре. В день, когда хитирики оказалась у него в руках, он даже не придал этому значения.       — Да, — доктор слабо кивнул. — Мирная жизнь на смену войне? Это хотел сказать?       Гинко удовлетворенно кивнул следом.       — Почему муши решили, что это хорошее место? — спросил Адашино. — Мне казалось, что им лишь бы быть там, где спокойно.       — Может, и об этом написано в свитках. Ты совсем ничего отсюда не смотрел?       Адашино лениво уложил голову на колени.       — Этот торговец пришёл в конце весны, а потом болезни, зима, холод… — тяжело выдохнул доктор. — Я так уставал, что не мог и думать, что там такое.       Много дней с начала зимы слились в один, — тот, где жители просят о помощи, переживают, что эта небольшая эпидемия принесёт больше проблем, чем ожидалось, где особо впечатлительные волнуются за будущее деревни.       Гинко хитро прищурился, но после отвёл взгляд.       — Пока я здесь, сходи со мной на берег завтра. Покажу тебе кое-что.

***

      — Уверен, что тебе не нужна помощь? — спросил Адашино, спускаясь к тропе. — До берега ещё дойти.       Гинко только покачал головой и развернулся, жестом руки призывая следовать за ним.       — Клянусь, мне лучше, чем было.       Притоптанный снег громко скрипел под ногами посреди густой тишины, звуча, кажется, на всю округу и просачиваясь сквозь все бумажные стены. Вечернее небо уже медленно, но верно окрашивалось в новые цвета, предшествующие бесконечной ночной черноте. Адашино вздохнул: утро, вроде бы, было совсем недавно, а на улице уже темнело.       Какое-то время они шли молча. Адашино вслушивался то в хруст свежего снега, то в дыхание Гинко, то в шорох за стенами домов, мимо которых проходили. Вечером деревня затихала, зимним вечером, — особенно. На душе что-то всё равно скреблось, ожидая, что кто-нибудь сейчас выбежит из громко распахнутых дверей и позовёт на помощь в борьбе с болезнью, но время шло, а тишины больше ничего не нарушало, — только само воображение играло с ним злую шутку.       От желания тревожно осматриваться по сторонам его удерживала только возможность сверлить взглядом пустую спину Гинко, расслабленно шагающего впереди. Тёмные пятна от снега на его пальто уже совсем исчезли, так же, как и сам Гинко, видно, уже совсем пришёл в себя.       По ушам неожиданно ударил треск, похожий на то, как если бы множество маленьких камней ударялось по дереву. Адашино повернулся на звук, и свет солнца ещё позволял разглядеть выскочившего из-за угла одного из соседских мальчишек, размахивающим чем-то наполненным ведром. Над толстым шарфом, вероятно, слишком большим для него, виднелась пара заинтересованных глаз, встретившихся взглядом с Адашино.       Несколько секунд мальчишка думал, а затем, отмерев, воскликнул с нескрываемым в голосе восторгом:       — А! Доктор и Гинко!       Он резво помахал им незанятой рукой, и Гинко еле заметно махнул ему в ответ, прежде чем источник шума скрылся за дверьми дома.       Тогда тишина снова вернулась, пробираясь под кожу и звеня в ушах ещё хуже, чем камни в маленьком ведёрке.       — Он одним из первых заболел, — ещё немного, и Адашино бы перестал выносить тишину. — А сейчас бегает, как ни в чем ни бывало.       Гинко хмыкнул.       — Это же хорошо.       — Конечно, хорошо, — согласился Адашино, — я просто не понимаю, откуда в них столько энергии.       — Ну, с начала зимы прошло уже много времени.       Доктор открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же передумал, осознав, насколько он недооценивает течение времени. Для кого-то зима длилась не один долгий тяжелый день, как для него. Пролетела уже целая неделя с момента, как выздоровели первые заболевшие, — конечно, в его глазах будет казаться, что это было всего-ничего, если беспокойный сон едва-едва мог обозначить, где заканчивается среда и начинается четверг.       Ноющая боль в шее дала о себе знать, напоминая о многих ночах, в которых засыпать он умудрялся, где только попадётся.       Когда они дошли до берега, редкие облака в небе стали ещё темнее, лишь слегка отдавая синим цветом там, где на них ещё падал оставшийся от солнца свет. Адашино выбрался из потока собственных мыслей только, когда Гинко остановился.       Он вышел из-за его спины и посмотрел вперёд, переводя дыхание: отчётливые голубые краски на небе плавно перетекали в бледный жёлтый, дальше, — в фиолетовый, окончательно утопая в горизонте. Море действительно замерзало, и от суши тянулся слой присыпанного снегом льда, вода о который местами ещё слабо и едва слышно билась.       Адашино вдруг почувствовал себя невероятно крохотным по сравнению с морем, уходящим далеко за поле зрения, поедавшим само солнце и небо, и, вероятно, имевшего все шансы съесть и его самого. Съёжился, втягивая голову в плечи, лишь бы не привлекать лишнего внимания. Тихий ветер трепал выглядывающие из-под ткани чёрные волосы, когда Адашино невольно подвинулся ближе к Гинко, будто тот мог бы спасти его от исчезновения.       Мастер муши стоял неподвижно, взгляд его единственного глаза тоже устремлялся в горизонт. Дым от сигареты неохотно уносил ветер.       — Гинко? — доктор позвал негромко, словно в глубине души боялся что-то спугнуть. — Что я должен увидеть?       Гинко выдохнул новый клуб дыма и выдержал паузу, прежде чем ответить:       — Разве небо сегодня не красивое? — его спокойный, мирный голос излучал тепло, оно пробиралось глубоко внутрь, побеждая зимний мороз.       Адашино боролся с желанием прикоснуться, — убедиться, что они оба здесь, и что он настоящий, и говорит всё по-настоящему. Глубоко вдохнул, и леденяще-острый воздух, перемешанный с солёным морским запахом, пробрался в лёгкие с новой силой. Зимой этот запах был не таким ясным, когда море покрывалось льдом, что и сейчас, — Адашино почувствовал его только тогда, когда сам придал этому значение. По поверхности воды гуляла рябь.       Гинко бы точно сказал, что всё в порядке.       Горизонт был так далеко. Адашино всматривался в эту линию, в фиолетовый цвет и светло-голубое море, которое вот-вот стало бы напоминать небо.       — Да, — согласился доктор.       — Как давно ты смотрел на закат?       Снег под ногами захрустел.       Тогда Адашино перевёл взгляд на покрасневшее солнце, которое тоже грозилось утонуть, окрашивая в оранжевый всё вокруг, отражаясь в воде расплывчатым большим пятном. Он совсем отвык видеть его таким, не закрытым густыми облаками, из-за которых получалось только примерно представлять его вид. Тем более, совсем отвык видеть его так низко, — в ясную погоду оно всегда возвышалось над головой и горело ярким жёлтым пламенем, да так, что кололо глаза.       Теперь же солнце казалось чем-то страшно уязвимым. Будто, если протянуть руку, можно было поймать его, как светлячка. Будто оно разрушится от малейшего воздействия.       — Не помню.       Адашино волновался за деревню. Это правильно, — он же доктор, такая работа. Но больше Адашино волновался, что пропадёт что-то, что так хорошо ему знакомо, что поселилось в стучащем сердце где-то глубоко внутри. Например, солнце. Например, дом. Например, Гинко.       Например, он сам.       — Гинко.       Облака, казалось, стоят на месте, становясь темнее с каждой минутой. Адашино не заметил, в какой момент в их цвет тоже добавился фиолетовый.       — Что?       — Муши могут съесть солнце?       Помедлив всего мгновение, Гинко повернулся к нему, и в вопросительном взгляде читались попытки понять, не было ли это шуткой. Доктор не смотрел на него в ответ, — его взгляд зацепился за утопающую в море звезду. Тогда, Гинко тихо усмехнулся.       Шум моря, удара слабых волн о лёд, поглотил этот смех.       Оранжевое мерцание скоро совсем угаснет.       — Сомневаюсь. Многих муши привлекает солнечный свет, но они не смогли бы добраться так далеко. Это всего лишь форма жизни, такая же, как и мы, — тонкий столб дыма устремлялся вверх, подхватывая его слова. — Ты бы тоже не смог съесть солнце.       По мере того, как морской воздух заполнял лёгкие, как пылающий тусклыми красками горизонт забирал всё внимание, как лёд больше не имел значения, Адашино всё больше и больше чувствовал себя где-то далеко отсюда. Чувствовал себя камнем, который подхватывают клешнями раки и уносят бесконечные волны, в места, о которых он ранее никогда и не слышал. Может быть, здорово стать кем-то, у кого нет тяжёлой физической оболочки, кого мог бы подхватить и ветер.       «Какая глупая мысль»       — Почему ты спросил?       Адашино пожал плечами.       — Мне начинает казаться, что всё возможно. Подумал, что стоит убедиться.       Может быть, он отвернётся, и в следующую же секунду облака рухнут на землю. Может быть, стая перелётных птиц разорвёт его на куски.       Гинко едва слышно выдохнул.       — Иногда муши завораживают звёзды и небо, как обычных людей. Я думаю об этом море, время от времени.       — О море?       — Конкретно об этом, — Гинко кивнул в сторону горизонта и догорающего солнца.       Адашино был здесь, много раз, на этом самом берегу. Когда по своей воле, утешая ворох мыслей в голове, когда, — в роли доктора для пострадавших рабочих. Адашино видит море почти каждый день, как выходит на улицу, но едва ли придаёт этому много значения. Оно всегда здесь было, и, вероятно, навсегда здесь останется.       Такая мысль даже успокаивала.       — У тебя в дороге столько всего нового и интересного, а ты думаешь об этом?       Он наблюдал, как вода омывает лёд.       — Иногда. Из-за него ощущаешь себя легче, разве нет? — уголки губ Гинко едва заметно поднялись, и кто-то, кто не был бы с ним знаком, вряд ли бы счёл это за улыбку. — В дороге я встречал много мест, где вполне царит покой и свобода, но в них чего-то не хватает. Здесь, сейчас, мне кажется, что я пришёл домой.       «Дом», — прозвучало в голове эхом.       Да. Вероятно, это то, чем оно является. Дом, это оно.       Мастер муши вдруг повернулся к нему полубоком и протянул ладонь.       — Дай мне свою руку.       Адашино замялся, переводя взгляд то на ожидающего Гинко, то на его чёрную перчатку, картина перед ним оставалась неизменной. На фоне тихо шумело море и теряло свои яркие цвета небо, но из-за белого снега вокруг, казалось, что всё так же светло, как и прежде. В груди осел едва ощутимый тягучий ком, плавно переходящий к шее.       Его пальцы дрогнули, когда он с нелепой с виду осторожностью вложил их в предложенную ладонь. Гинко тут же мягко сжал его руку, и ком превратился в разливающееся по грудной клетке тепло, которое уже не могло дать уходящее солнце. Он отрешенно сжал руку в ответ, борясь с желанием никогда уже не отпустить, и где-то далеко в глубине души даже жалел, что человечеству, как виду, приходится носить перчатки в мороз.       Может быть, облака действительно рухнули на землю. Может быть, шум моря, — это то, без чего всё казалось бы незаконченным в этот момент. Может быть, этой безумной зимней недели никогда не существовало.       Адашино чувствовал, что всё, что имело значение во всём мире, сосредоточено в его руке, — можно ли выдержать такой груз?       Доктор сжал губы, вновь переводя взгляд к горизонту. Вечер неумолимо перетекал в долгую ночь, — если присмотреться, можно заметить, как где-то, на чернеющем небе, уже мерцали крохотные звёзды. Адашино посетила другая глупая мысль: здесь, сейчас, звёзды и вправду его приветствовали.       Неужели так, находясь где-то далеко отсюда, чувствует себя Гинко, когда смотрит на небо? Когда смотрит на бесконечно живущие облака, деревья, солнце, и знает, что они все здесь, с ним?       В голову предательски, будто тощая крыса, забрались воспоминания об исходящем ото лба Гинко сильном жаре, о его горячей коже, ставшей ещё бледнее, чем обычно, о его тихом болезненном шипении, когда муши покидали тело. Пальцы покалывало, когда Адашино сжал руку чуть сильнее, стремясь ощутить здоровое тепло и чужое присутствие совсем рядом, не позволявшее исчезнуть.       Он опустил голову, когда покалывание усилилось. Только, чтобы увидеть яркие вспышки, похожие на крохотные молнии, скользящие по его перчатке.       Адашино проморгался, предполагая, что так влияет его долгое рассматривание солнца, но вспышки не исчезли.       — А… Гинко? — в растерянном полуголосе позвал он, боясь шевельнуться.       Гинко смотрел на их руки, невозмутимо выдохнув дым в другую сторону.       — Муши.       Потребовалось приложить немалые усилия, чтобы удержать себя на месте, и Адашино в неверии осторожно протёр монокль о ткань. Тонкие белые молнии, едва заметно колющие кожу через перчатку и местами терявшиеся на фоне снега, не исчезли.       — Муши? — «Они так выглядят?» — Почему я их вижу?       — Ты видишь не их, а то, что они создают, — Гинко выглядел не менее заинтересованным. — Эти муши собрались здесь, потому что их тянет к прикосновениям.       Не зная, куда себя деть от волнения, доктор завороженно наблюдал, как на долю секунды вспыхивают и исчезают полосы, как их становится то меньше, то неожиданно в разы больше. По руке разливалось тепло.       — Их много. Трение вызывает эти маленькие всполохи.       Вероятно, только это тепло и голос Гинко позволял Адашино сохранять самообладание. Это казалось чем-то страшно необычным, — то, за чем он так настойчиво гонялся, само пришло к нему и попыталось дотронуться. Может быть, если сильно попросить память, ему удастся выкрасть весь этот момент, вечернее небо, шум волн, мягкое касание пальцев Гинко, в свою коллекцию, и никогда больше не отдать?       — Откуда ты знал, что они появятся?       — Я не знал. Я только предположил.       Краем глаза Адашино вдруг поймал на себе его взгляд, охваченный почти не уловимой тенью потерянности в мыслях. Как долго Гинко больше не смотрел на муши?       — Это также означает, что их становится больше. Мне пора собираться в дорогу.

***

      Объятия Гинко крепкие, как хватка огромного зверя, и кошмарно, непозволительно мягкие и уютные. Биение сердца, скрытого глубоко под пропахшей лекарствами рубашкой, кожей и рёбрами было так близко, что Адашино казалось, будто достать его это нечто очень простое. Пальцы рук, запущенных под пальто, сами по себе цеплялись за белую ткань, будто это последнее, за что можно было держаться.       На небо снова медленно поднималось солнце, невзирая на то, как где-то далеко в душе Адашино бы хотел, чтобы утро не наступало ещё чуть дольше. Может быть, тогда Гинко ушёл бы чуть позже. Может быть, тогда объятия не закончились бы никогда.       Он мог чувствовать, как окутывающее тепло защищает его от холода с улицы, пробирающегося через крохотные щели в дверях. Как лежащие на спине руки крепко держат его в ответ. Мгновение покоя схоже с течением реки, уносящем все тревоги мира, пока совсем не будет сковано льдом.       Адашино коротко выдохнул, — может быть, ему и не нужно, чтобы всё длилось вечно.       — …И зима закончится, Адашино.       Лёгкий голос Гинко звучал прямо над ухом, — совсем негромко, — и ощущался, как второе одеяло поверх первого.       — Тогда ты вернёшься?       Гинко не ответил вслух, только едва понятно кивнул, уткнувшись куда-то в плечо. В этой тишине Адашино казалось, что у него что-то забрали. Он вряд ли услышит этот голос ещё в ближайшее время.       Ткань пальто слегка царапала его щёку, стоило повернуть голову.       — Обещаешь не умереть по дороге?       Мастер муши не давал обещаний, которых не мог исполнить. Это то же самое, что и попросить деревья не осыпать листья в конце осени, и Адашино знал, что не услышит желаемого ответа, но вместе с тем, это не имело значения.       Вместе с тем, снег растает, белое солнце освободится от облаков, и листья вновь обретут зелёный цвет, покачиваясь на ветках. Объятие останется в его памяти, — биение сердца, глубокое дыхание, чужое плечо, куда удобно положить голову, — он вполне может украсть это воспоминание себе.       — Даже если умру, всё равно найду способ связаться с тобой.       Вместе с тем, всё было неважно.