Кладбище

Ушла я всё-таки не с пустыми руками: Клавдия Ивановна буквально силой впихнула мне пару котлет, а на дорогу сунула несколько яблок. Ну что ж… Уже неплохо. Только легче почему-то не становилось. Вся эта история с Федей казалась какой-то мутной. Слишком много странностей: матери не дождались, похоронили наспех, никто ничего толком не знает… Мне это чертовски не нравилось. До лечебницы я добралась быстро, но на пороге замерла. Свет больше не горел. Чалого возле мусорных баков не было, исчезла даже его дощечка. — Вот чёрт… Я подёргала дверь — заперто. Сердце неприятно ухнуло вниз. Неужели кто-то всё-таки добрался до Громова? — Молодец, Шиза, — процедила я сквозь зубы. — Надо было сразу его развязать… Я вытащила отмычки — хорошо хоть не потеряла. Замок щёлкнул почти сразу. Внутри стояла мёртвая тишина. Я быстрым шагом дошла до нужной комнаты и распахнула дверь. Пусто. Громова нет. Только перевёрнутый шкаф да обрывок верёвки на полу. Меня передёрнуло. — Твою мать… Опоздала. Снова. Я попятилась и почти бегом выскочила наружу. Оставаться здесь больше не хотелось. По дороге к кладбищу, где-то со стороны свалки, завыли сирены, и в темноте замелькали синие маячки. — Надо же… Проснулись, — я хмыкнула. — Там уже два трупа лежат, меня чуть на воздух не подняли, а вы только сейчас соизволили приехать. Оперативно, ничего не скажешь. Кладбище встретило привычной тишиной: свежие могилы, покосившиеся кресты, а чуть поодаль — массивный склеп купца Калашникова. А вот и нужная плита. Фёдор Злосчастных. Я невольно усмехнулась: — С такой фамилией только в могиле и лежать… Достав банку «Незабудки», я поставила её на надгробие. — Ну… Красиво говорить не умею. Так что… Покойся с миром, Федя. И тут из-под земли раздалось: — Эй! Кто там?! Я подпрыгнула на месте. Уж чего-чего, а такого я ожидала меньше всего. — Пожалуйста! Не уходите! Помогите! Я медленно посмотрела себе под ноги. — В рот мне компот… Покойник проснулся! Ну всё, приехали. Какого хрена здесь происходит? — Федя? — неуверенно позвала я. — Помогите! Вытащите меня отсюда! Мне дышать нечем! — Да тише ты! Сейчас! Я схватилась за лопатку и подсунула её под край плиты. К моему удивлению, та поддалась — медленно, со скрежетом, но пошла. Лопатка даже не погнулась. Ещё немного… Просвет стал достаточно широким. Я заглянула внутрь и застыла. — Громов?! Он зажмурился от света: — Наконец-то! Я несколько секунд молча смотрела вниз. — А где Федя? — Какой ещё Федя?! — Ну… Злосчастных. — Нет здесь никакого Злосчастных! Я один тут, неужели не видно?! — Да вижу… — Видит она… Ты чего так долго возилась?! Меня тут живьём похоронили! — он вдруг зло добавил: — А ведь если бы ты меня сразу развязала… — Да завались ты! — я рявкнула так, что он осекся. — Сейчас вообще плиту обратно задвину. Он мгновенно сбавил обороты: — Ладно… Прости… Только сними уже эти чёртовы наручники. — Погоди... Я присела на край могилы. А где, собственно, Феденька? Я не вижу ни гроба, ни тела... Его кто-то в анатомичку забрал? Или... Так, стоп! Он вообще здесь был?! — Как ты вообще сюда попал? Громов шумно выдохнул: — Сижу я в лечебнице, никого не трогаю… И тут заходят… Клоуны... Я молча покрутила пальцем у виска: — У тебя что, от удушья крыша поехала? — Да нет же! Настоящие! Ну… Или люди в масках клоунов! Я им говорю: «Развяжите!», а они мне тряпку с эфиром в лицо. Очнулся уже здесь. Темно, воздуха почти нет. Потом услышал, как кто-то по плите стучит… — Это я. — Спасибо… — он сказал это неожиданно искренне. — Теперь-то освободишь? — Если ключ дашь. — Какой ещё ключ? — От наручников. — Да если бы был, я бы сам освободился! — Тогда чем? — я нетерпеливо постучала пальцами по колену. — Ну… хоть ломом… — он жалобно посмотрел на меня снизу вверх. — Или хотя бы вытащи отсюда, а там разберемся. Я вздохнула, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с облегчением. Верёвка у меня ещё оставалась. Зацепив её за оградку соседней могилы, я осторожно спустилась вниз. В тесном пространстве пахло сырой землёй и чем-то сладковато-приторным — видимо, остатками того самого эфира. Вот бы сейчас явиться к Клавдии Ивановне и сказать, что в могилу её сына кто-то живого человека упаковал... Нет, лучше не надо. Хватит с семьи Злосчастных одного поехавшего. Наручники оказались не самыми хитрыми. Через пару минут возни с отмычкой раздался сухой щелчок. Металл звякнул о дно могилы. — Есть! Громов принялся остервенело растирать запястья, на которых уже проступили багровые полосы. — Фух… — он с трудом выпрямился, упираясь плечом в стенку ямы. — Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. — Меньше слов, больше дела, — отрезала я, протягивая ему руку. С трудом, но он вылез из могилы. Я попробовала развязать. Без толку. — Узел какой-то мудрёный. Не поддаётся. Я присмотрелась. Действительно, верёвка была затянута на совесть, да ещё и пропущена через петлю, которая при малейшем движении затягивалась только туже. — Ну и кто тебя так красиво упаковал… — пробормотала я, доставая из кармана складной нож. — Сейчас. Только не дёргайся, а то ещё ненароком голяшек на ужин соберу. — Очень смешно, — буркнул Громов, но замер, как вкопанный. Лезвие с тихим «вжик» перерезало волокна. Громов с шумом выдохнул, когда путы наконец опали. Он пошевелил затекшими ступнями, поморщился и, ухватившись за край плиты, начал выбираться наружу. Когда он, наконец, смог встать, то первым делом жадно глотнул ночного воздуха, словно надеялся запастись на год вперёд. — Клоуны, значит? — спросила я, когда он немного пришёл в себя. — Клоуны, — подтвердил он, вытирая грязь с лица. — Молчат и смотрят так… Странно… Я замерла. В голове всплыла картинка: Чалый, его дощечка, странная тишина в лечебнице. — Громов, — тихо сказала я, глядя на него в упор. — Ты уверен, что это были не галлюцинации? Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела такой холод, что мне стало не по себе. — Я не сумасшедший, — отрезал он. Да верю. Тут во что угодно поверишь. Мы подошли к тому помпезному склепу. Громов тяжело выдохнул: — Ну и денёк… — И не говори. Он сделал несколько шагов к выходу с кладбища и адруг остановился. — Надо будет Горемыкину рассказать… — Не получится. Он обернулся: — Почему? Я молча показала в сторону свалки. Даже отсюда были видны вспышки милицейских маяков. — Его убили. Прямо у меня на глазах. Громов побледнел: — Как… — Выстрелили в голову. А потом и меня попытались отправить следом. Динамитом, понимаешь? Цистерна — всмятку. Я показала разбитый висок, синяк под глазом и разорванный рукав. Тут до меня дошло: Горемыкин после смерти, фактически, спас меня, подарив несколько секунд форы — упали он ровно в цистерну — стрелок бы закинул динамит за долю секунды, и всё... Вспоминайте иногда девочку с лопаткой. — Видишь? Он долго молчал. Потом сунул руку в карман и протянул мне половину какой-то банкноты. — Вот. — Это ещё что? — Покажешь студенту-физику из двадцатой комнаты. Он поймёт. Это… пароль. Я взяла половинку купюры. — А ты? Громов невесело усмехнулся: — А я… С меня хватит. Если жить хочешь — тоже уходи. Он развернулся и быстрым шагом исчез за воротами кладбища. — Эй! Я проводила его взглядом, перебирая все возможные ругательства. Вы, конечно, догадываетесь, какие. Ну и что цензурными в моём импровизированном спиче были только предлоги и союзы. — Ну и катись! Трус! Крыса корабельная! Детектив недоделанный… Я снова посмотрела на половинку купюры. — Ладно. Хоть что-то полезное после себя оставил. Похоже, теперь мне действительно пора познакомиться с тем самым студентом-физиком. Пожалуйста, Эйнштейн, хоть ты окажись нормальным!