Уголок детства

Пути здесь оказались на удивление прямыми. Стоило свернуть от мостика чуть левее, как я упёрлась в массивные двустворчатые ворота из потемневшего металла. Я невольно остановилась. — Это ещё что?.. На стене, распластавшись, будто живая, висела человеческая тень. Настоящая, объёмная. Её удерживал огромный ржавый гвоздь, вбитый прямо в камень. Ни лица, ни тела — только чёрный силуэт, который едва заметно подрагивал, словно безуспешно пытался вырваться. По спине пробежал холодок. — Ладно… Даже знать не хочу, что это такое. Я на всякий случай обошла её стороной и толкнула створки. Они поддались неожиданно легко. В ту же секунду всё изменилось. Будто кто-то щёлкнул выключателем: исчез тяжёлый запах серы, улетучилась удушающая духота. Вместо холодных катакомб передо мной возникла просторная, удивительно уютная детская комната. Я растерянно огляделась. — Ничего себе… У стены стояла аккуратно застеленная кровать. На письменном столе громоздились учебники, тетради и раскрытый журнал «Юный техник». Рядом — отвёртки, мотки медной проволоки, радиодетали и паяльник. На полках выстроились модели самолётов, у окна притаилась деревянная железная дорога, а по полу были разбросаны кубики. Игрушки выглядели грубовато — такие же, кажется, были когда-то у мамы. На спинке стула висел пионерский галстук. На стене — карта звёздного неба и вырезанный из журнала портрет Гагарина. Всё здесь казалось таким настоящим, живым. Будто хозяин комнаты только что выбежал во двор и вот-вот вернётся. Я подошла к окну, чтобы взглянуть, что снаружи. Но стоило коснуться стекла пальцами, как оно пошло рябью и бесследно исчезло. За ним не оказалось ничего. Совсем ничего — только бесконечная серая пустота. — Ну конечно… — я невольно усмехнулась. — Это же не настоящий дом. Следующая дверь была приоткрыта. За ней обнаружился школьный кабинет физики: парты, большая зелёная доска, плакаты с электрическими схемами, радиолампы, катушки, конденсаторы. На одном из столов лежал почти собранный приёмник. Казалось, хозяин лишь на минуту отвлёкся и сейчас вернётся заканчивать работу. На доске белым мелом было размашисто выведено: «Я буду как Попов! Я стану знаменитым!» А чуть ниже, другим почерком: «Получилось!» Я невольно улыбнулась. Обычный мальчишка. Сколько таких было? Одни гоняли мяч, другие лазили по деревьям, третьи дрались двор на двор. А этот пропадал в кружке радиолюбителей и мечтал что-то изобрести. Я подошла к фотографии на стене. Пионер, лет двенадцати. Короткая стрижка, чуть оттопыренные уши, смущённая улыбка. Самый обычный ребёнок. Я долго вглядывалась в снимок. Никаких следов будущего чудовища. Ни злобы, ни безумия, ни того ледяного взгляда, который я видела у взрослого Алексеева. — Так что же с тобой произошло, Лёха? Он ведь действительно хотел стать учёным. Придумывать, изобретать, приносить пользу. Где именно всё пошло наперекосяк? В какой момент знания перестали быть мечтой и превратились в оружие? Я ещё раз посмотрела на надпись на доске: «Я стану знаменитым». — Стал… — мой голос прозвучал в тишине пугающе тихо. — Только совсем не так, как мечтал. Я медленно отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает неприятный ком. В этом кабинете было слишком тихо. Слишком стерильно. Даже пыль, казалось, замерла в воздухе, боясь нарушить покой этого маленького святилища науки. Я сделала шаг к выходу, но вдруг замерла. На краю учительского стола, под стопкой пожелтевших тетрадей, что-то блеснуло. Я осторожно потянула за край бумаги. Это был дневник. Обычный, в твёрдой синей обложке, с обтрепанными уголками. Я открыла его на середине. Страницы исписаны аккуратным, старательным почерком. «14 октября. Сегодня в кружке мы наконец-то поймали сигнал. Он был слабым, прерывистым, но это был голос из космоса! Папа сказал, что это просто помехи, но я-то знаю. Это был ответ. Я обязательно научусь расшифровывать их язык. Если я смогу понять, о чём они говорят, я смогу изменить всё». Я перевернула страницу. Почерк стал резче, размашистее. «22 ноября. Учитель физики посмеялся. Он сказал, что мои расчёты — это лишь фантазия. Что нельзя передать энергию через пустоту. Он не понимает. Они все не понимают. Но я покажу им. Я докажу, что это всё правда». Последняя запись была сделана дрожащей рукой. Чернила местами размазались, будто на бумагу упала капля воды. Или крови. «Мне показалось, что я могу понимать зверей. Особенно собак. Они чувствуют это и тянутся ко мне. Может… Они тоже… Инопланетные создания?..». Я захлопнула дневник. Сердце колотилось где-то в районе рёбер, болезненно и часто. Значит, это не было внезапным безумием. Это было долгое, методичное выжигание души. Сначала — фантазии, потом — мечты, а потом — амбиции, ставшие его верными спутниками. В этот момент я вдруг подскочила. Что это выпало оттуда? Кусочек картинки… Это здесь не просто так! Я рассмотрела ещё раз — без толку. Ничего путного разобрать было нельзя. Где-то должен быть ещё один фрагмент. А сколько их вообще? Я посмотрела на фотографию мальчишки ещё раз. Смущённая улыбка теперь казалась мне не признаком доброты, а маской, за которой пряталась первая, ещё робкая искра той самой одержимости, что позже сожжёт всё вокруг. — Ты не хотел быть чудовищем, Лёха, — прошептала я, обращаясь к пустоте кабинета. — Ты просто хотел, чтобы тебя увидели. Я вышла в коридор, и за моей спиной дверь захлопнулась сама собой, с сухим, окончательным щелчком. Впереди снова тянулись серые, безжизненные катакомбы, но теперь мне казалось, что я слышу в их гуле не просто ветер, а далёкий, едва уловимый радиосигнал, помноженный на гул электротока. И я отчётливо видела пляшущие на стенах молнии и зигзаги. Катакомбы его души, чистилище его разума. Молнии как будто указывали мне, куда идти дальше. Впрочем, сейчас катакомбы стали какими-то бесконечными, куда ни сверни — не дойдёшь до конца никогда. Сколько же времени в реальном мире пройдёт, пока я узнаю, где этот гад Кутявку спрятал? Минута? Час? Год?.. Ах ты ж… Менгеле сраный… Ладно, другого пути всё равно нет. Как там говорится? Работаем, девочки!