Мозговой шторм

Я не успела договорить. Комната качнулась. Сначала едва заметно — будто пол внезапно превратился в палубу корабля. Я моргнула, и всё встало на свои места. — Показалось… Я снова опустила взгляд на документ. Дата прежняя: март 1994-го. Подпись та же: А. Е. Есипенко. Я облегчённо выдохнула, но в этот момент буквы поплыли. Не исчезли — именно поплыли, словно чернила под страницей вдруг стали жидкими. Фамилия отца расползлась, знаки начали вытягиваться, наслаиваясь друг на друга. — Нет. Я провела пальцем по строке. Бумага была настоящей: шершавой, холодной. Но подпись уже выглядела иначе. А. Е. Есипенко. Нет. А. Е. Е… Нет-нет-нет! Я резко отдёрнула руку. — Ты этого не сделаешь. Гул в голове усилился. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Я обернулась — никого. Только кабинет: тот же стол, те же бумаги, тот же аппарат. И вдруг — папин голос: — Ириша? Я замерла. — Папа?.. Голос донёсся из-за двери. Такой знакомый, тёплый, домашний. Тот самый голос, который когда-то запрещал мне читать в темноте. Я бросилась к двери и распахнула её. Коридор был пуст. Тёмный, безмолвный. — Папа? Тишина. А потом, где-то впереди, раздался его смех. Я сделала шаг, другой, третий. Коридор начал растягиваться, уходя в бесконечность. — Ириша, ну чего ты опять выдумываешь? Я остановилась: — Я не выдумываю. — Выдумываешь. Голос изменился — в нём проступила раздражённая нотка. — Папа?.. — Тебе показалось. Внутри всё похолодело. — Что мне показалось? Ответа не было. Я моргнула — и снова оказалась в кабинете. Передо мной лежал документ, но дата на нём сменилась на март 1995-го. — Нет… Я моргнула ещё раз. Март 1993-го. — Нет! Я схватила лист, но цифры продолжали плясать. — Прекрати! Кому я это кричала? Голове? Комнате? Алексееву? Собственному подсознанию? — Ириша, успокойся, — зазвучало совсем рядом. Я зажала уши ладонями. — Замолчи! — Ты просто устала. — Замолчи! — Ты слишком много думаешь. — Замолчи! Я ударила ладонью по столу, бумаги подпрыгнули. И вдруг всё исчезло. Аппарат, стол, документы, стены. Я стояла посреди пустого белого пространства. Ни дверей, ни окон, ни пола. Просто белое ничто. — Вот и всё, — прошептал голос, — ничего не было. Я замерла. Это прозвучало настолько убедительно, что на секунду я поверила. Не было аппарата. Не было Алексеева. Не было документа. Не было отца. Я закрыла глаза и увидела его. Мне шесть лет. Я сижу у окна и жду. Папа приходит домой, улыбается, подхватывает меня на руки. — Скучала? — Очень. Он целует меня в макушку. Всё хорошо. Всё всегда было хорошо. По щекам потекли слёзы. — Вот, — прошептал голос, — вот каким всё было. Я открыла глаза. — Нет. Белое пространство дрогнуло. — Нет? — Не так, — я сама удивилась твёрдости собственного голоса, — я помню, что он любил меня. Перед глазами снова возник отец. Но теперь за его спиной маячил Алексеев. А рядом — тот самый аппарат, документ и подпись. — Я помню и это, — произнесла я. Белое пространство пошло трещинами. — Нет, — прошептал голос. — Да. — Тебе показалось. — Тогда почему ты так отчаянно пытаешься заставить меня забыть? Тишина. Сердце забилось в горле. — Значит, ты боишься, что я вспомню. Гул в ушах перерос в оглушительный звон. Воспоминания хлынули потоком: отец у окна, отец в лаборатории, шестилетняя я, холодный металлический коридор, мамин голос… Кадры сменяли друг друга с пугающей скоростью. Я схватилась за голову. — Хватит! Но память уже не остановить — её словно перетряхивали, вырывая куски с корнем. — Папа! Я увидела его лицо. Совсем близко. Он смотрел прямо на меня, и в этот миг я осознала самое страшное. Я не знала, что он чувствовал. Не знала, что понимал. Не знала, почему согласился помочь Алексееву. Но я знала одно: он был там. И именно это подсознание пыталось у меня отнять. Я вцепилась пальцами в волосы, сдерживая крик. — Я не обязана сейчас решать, кем ты был, — прошептала я в пустоту. Гул немного стих. — Я не знаю, виноват ты или нет. Но я помню. Перед глазами снова возникла подпись: А. Е. Есипенко. На этот раз она не расплылась. Я смотрела на неё сквозь слёзы. — И ты не заставишь меня забыть. Где-то вдали что-то с грохотом лопнуло. Белое пространство раскололось, и меня вышвырнуло обратно в кабинет. Я рухнула на колени, жадно хватая ртом воздух. Документ лежал передо мной — настоящий, осязаемый. Дрожащими пальцами я коснулась чернил. — Папа… — голос сорвался. — Что же ты натворил? За спиной раздался тихий смешок. Не папин. Алексеевский. Я медленно подняла голову. В тёмном стекле шкафа на секунду мелькнуло чужое лицо и тут же исчезло. Меня прошило осознание: подсознание не просто показывало мне воспоминания — оно защищалось. Чем ближе я подбиралась к истине, тем сильнее оно будет ломать меня изнутри. Некоторые вещи нельзя просто стереть, особенно если ты сам отчаянно хочешь их забыть. Я поняла: теперь мне предстоит сражаться не только с Алексеевым. Мне придётся сражаться с самой собой.