Ты знал его

Я ущипнула себя за руку — для верности. Больно. Значит, не сон. Я протерла глаза и снова провела пальцем по строчке, словно буквы могли измениться от прикосновения. Может, я ошиблась? Может, это просто случайная подпись, совпадение, нелепая опечатка? Но нет. В документе от марта 1994 года четко значилось: А. Е. Есипенко. Дыхание перехватило. Нет, этого не может быть. Я смотрела на буквы, чувствуя, как внутри всё медленно обрывается. Отец. Здесь. Рядом с Алексеевым. Почему? Я не успела додумать мысль — реальность вокруг снова поплыла, сгущаясь в туман. А потом раздались голоса. — Что-то эта конструкция подозрительно смахивает на электрический стул. Вы, случаем, палачом на полставки не подрабатываете? Я замерла. Этот голос… Только не он. Я знала его с пеленок. Тот самый голос, который когда-то спокойно объяснял мне, как пользоваться компасом, и терпеливо разбирал задачи по спортивному ориентированию, пока я наконец не начинала понимать. Папа. Он был здесь. Он видел это. Он разговаривал с Алексеевым. — Похоже, правда? Что скажете? — голос Алексеева звучал буднично, почти скучающе. Послышались шаги. — Знаете, Алексей Николаевич… Вы как-то очень опасно всё сконструировали. На вашем месте я бы установил дополнительный предохранитель. И нормальное заземление. Если, конечно, это не орудие казни… — Нет, принцип действия тут иной, — отозвался Алексеев. — Это воздействие на разум. На наше шестое чувство. Если я всё верно рассчитал, это будет настоящий прорыв. Я стиснула зубы. Шестое чувство. Вот оно. То самое, что позже превратилось в мой личный кошмар. — Ну что ж… Постучите по дереву, чтобы вашу разработку не украли, — папа говорил легко, почти шутливо, — кстати, эти присоски весьма похожи на электроды для энцефалограммы. Уж не собрались ли вы играть со своими пациентами в «испорченный телефон»? Алексеев рассмеялся. От этого смеха по спине пробежал холодок. — А это идея… Но порядочный ученый всё сперва испытает на себе. Пальцы похолодели. На себе. Он собирался испытать это на себе. А папа стоял рядом. Смотрел, слушал и шутил. — Звучит многообещающе, — ответил отец. — Только меры предосторожности лишними не будут. Иначе все эти эксперименты прервутся, не начавшись. В худшем случае. — Науки без риска не бывает. — Верно, — голос папы на секунду стал пугающе серьезным, — однако минимизировать этот риск мы обязаны. Иначе зачем бы мы были нужны? Я закрыла глаза. Он знал. Эта мысль возникла сама, и я тут же отшатнулась от неё. Нет. Папа не мог знать. Он не мог… Но он был здесь. Он видел аппарат, слышал планы Алексеева, предупреждал об опасности. Значит, понимал, что происходит. Но что именно? Почему он связался с этим человеком? Может, Алексеев тогда казался ему просто талантливым ученым? Может, отец верил в проект? А если нет? Если он уже тогда понимал, что перед ним человек, способный на чудовищные опыты? Почему не ушел? Почему не рассказал кому-нибудь? Почему вообще оказался в этой лаборатории? Вопросы жалили один за другим, и каждый был страшнее предыдущего. А память, словно издеваясь, подсовывала новые фрагменты. 1994 год. Мне шесть. Я весь вечер просидела у окна, вглядываясь в темноту двора. Мама была на дежурстве, а папа задерживался. Я злилась, обиженно скрестив руки на груди, но стоило в замке повернуться ключу, как вся злость испарилась. — Папа! Он вошел, сбрасывая куртку. Усталый, с темными кругами под глазами, но при виде меня он тут же расплылся в улыбке. — Ну что, Ириша? Скучала? Да-да, у меня есть настоящее имя. Не Шизой же меня родители назвали. — А я хотела тебе почитать! — я потянула его за рукав, не замечая, как сильно от него пахнет озоном и чем-то резким, химическим. Он подхватил меня на руки, и я уткнулась носом в его свитер. Тогда я не знала, что этот запах — запах его «работы» — навсегда станет для меня предвестником беды. — Почитаешь, — пообещал он, целуя меня в макушку. — Обязательно почитаешь. Только дай мне пять минут, ладно? Мне нужно… кое-что дописать. — Ты опять?! — Подожди, милая. Сейчас поужинаю — и я к твоим услугам, — он потрепал меня по волосам, — ты смотри только, в темноте не читай. Глаза сломаешь. Он прошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Я помню, как прижалась ухом к дереву, надеясь услышать, как он достает свои бумаги. Те десять минут показались мне вечностью. А теперь я услышала голос. Не папин. Чужой, холодный, пробирающий до костей. — Есипенко, вы слишком сентиментальны. Это мешает делу. Я тогда не поняла, о чем они. Я просто испугалась этого тона. Испугалась за папу. Сейчас, спустя годы, этот звук — тот самый гул — внезапно ударил мне в виски. Я открыла глаза. Документ в моих руках дрожал. Я снова посмотрела на подпись. «А. Е. Есипенко». Буквы казались теперь не просто чернилами, а клеймом. Тогда я ничего не понимала. Для меня папа просто много работал. Впрочем, разве кто-то тогда не работал? Все куда-то спешили, уезжали, пропадали в бесконечных делах. Я не знала, где он был, с кем говорил, чем занимался — я просто ждала его у окна. А теперь… Теперь я смотрела на дату. Март 1994-го. Тот самый вечер, когда я сидела у окна, вглядываясь в темноту. В это же время он стоял здесь. Рядом с Алексеевым. Рядом с этой машиной. Рядом с тем, что однажды превратит мою жизнь в кошмар. Меня затошнило. Я упёрлась ладонями в стол, пытаясь унять дрожь. Папа… Ты ведь видел всё? Ты знал, чем он занимается? Или искренне верил, что помогаешь с каким-то научным проектом? А если знал? Если действительно понимал, во что ввязываешься, — почему молчал? К горлу подступил ком. Нет. Не надо. Я не хочу об этом думать. Но память не слушалась. В тишине комнаты снова ожили голоса: — А чего же вы не запатентуете ваше изобретение, Лексей Николаевич? Штука добротная… Алексеев устало вздохнул: — С этими вышками ещё связываться… Изобретение кошмарно новое, не испытанное. Я даже не знаю, как на меня самого это подействует. — О да, а потом ещё куча согласований, придирок… — папа усмехнулся. — Мне эти протокольные рожи ещё в институте примелькались. Пауза. Скрип ручки, мерное постукивание по крышке стола. — Как там говорят в ваших краях?.. — Сто чортів їм в пічінку. Это если цензурно, - рассмеялся папа. Алексеев рассмеялся в ответ. Я отчётливо представила, как папа прописывает дополнительные рекомендации. — И это... Как установите, протестируйте силу тока. Надеюсь, вас не шибанёт? — Не должно. Голоса стихли. Я осталась одна. С двумя именами — Алексеев и Есипенко — и вопросом, на который не было ответа. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Папа был ближе к Алексееву, чем я могла представить. Гораздо ближе. И от этого становилось по-настоящему страшно. Я больше не могла утешать себя мыслью, что отец был в неведении. Я не знала, кем он был для Алексеева. Не знала, что именно видел и сколько понимал. И, что самое страшное, не знала, почему после всего этого он продолжал возвращаться домой. Ко мне. К маме. Снимал куртку в прихожей, спрашивал, что я сегодня читала, просил не портить глаза в темноте… Как будто ничего не происходило. Слёзы потекли сами собой. Я вытерла лицо, и вдруг меня пронзила нелепая, отчаянная мысль: а вдруг всё это неправда? Я резко подняла голову. Нет. Документ настоящий. Голос настоящий. Дата настоящая. Но чем дольше я смотрела на эти страницы, тем сильнее хотелось закрыть папку, уйти, забыть. Сказать себе, что это просто совпадение. Что отец не мог… Не мог… В голове нарастал гул, будто кто-то изнутри давил на виски. Мысли путались. Не смотри. Не думай. Не надо. Я отшатнулась от стола и вдруг поняла: это место не просто транслирует воспоминания. Оно сопротивляется. Каждый раз, когда я подхожу слишком близко к истине, память начинает ломаться, подсовывать сомнения, бить по самому больному. Она заставляет меня думать не о том, что было на самом деле, а о том, каким человеком я теперь должна считать собственного отца. И это было страшнее любой погони. Алексееву я могла противостоять. Но как бороться с собственной памятью? Я снова посмотрела на подпись отца. — Папа… — голос сорвался на шёпот. — Что же ты такое натворил? Я ждала ответа, но комната ответила лишь мертвой тишиной. В этом пространстве, сотканном из обрывков прошлого, не было места оправданиям. Только факты, холодные и острые, как скальпель. Я закрыла глаза, пытаясь представить его лицо в тот момент. Видела ли я в нем страх? Или, может, азарт? Тот самый блеск в глазах, который появлялся, когда он решал сложную задачу? Если он был соучастником, то почему не спрятал меня? Почему позволил мне расти в этом доме, в этой тишине, не подозревая, что фундамент нашего мира был залит не бетоном, а чем-то гораздо более зловещим? Внезапно гул в голове сменился резким, пронзительным звоном. Бумага под моими пальцами начала вибрировать. Буквы в подписи поплыли, превращаясь в черные кляксы, которые расползались по столу, словно нефтяное пятно. — Хватит, — прошептала я. Я сама не знала, чего хочу услышать. Что он виноват? Или что он невиновен? Наверное, второе. Но чем дальше я смотрела, тем меньше была уверена, что подсознание позволит мне получить ответ. И впервые я подумала: может быть, оно не просто показывает мне правду. Может быть, оно пытается вытравить меня из неё.