Разговор с тенью на потолке

К металлическим воротам богатого дома, отделанным позолотой и украшенным витыми узорами, подошел молодой человек лет двадцати трех, в легкой осенней куртке, и позвонил в звонок. Был конец августа, на улице стояла теплынь, и скромный юноша поэтому думал, куда ему деть с глаз долой свой зонт, чтобы не выглядеть чересчур нелепо. С той стороны ответили через динамик: "Слушаю вас". -- Не могли бы вы позвать господина Петрова, пожалуйста? Скажите, что старый друг просит. “Одну минуту”. Сергей был крайне взволнован. Он помялся на одном месте, поднимая иногда голову к небу, и переводя взгляд то на узоры на воротах, то на гладко остриженные кусты. Где-то поблизости, в саду хозяина дома, нарочно построенного в стиле дворянских усадьб Серебряного века, щебетали певчие птицы. Наконец, Сергей увидел как с фасадного крыльца на мощеную дорожку к главному входу вышел его друг -- довольно худощавый мужчина, в старомодном сюртуке, рубашке, брюках и туфлях. Увидев Сергея издалека, мужчина даже не прибавил шагу, а скорее замедлился, с настороженностью присматриваясь. -- Надо же. -- заговорил он, приблизившись к воротам, и в его голосе Сергей уже почувствовал нотки снобизма. -- Это же он. Тот, кого я не видел целую вечность. Что же случилось, ты больше не залегаешь на дне? -- Что-то вроде этого. Здравствуй, Эдуард... -- Сергей дождался, пока его приятель подаст сигнал охраннику с другой стороны, чтобы ворота открыли, и господин Эдуард Петров вышел ему навстречу. -- И тебе не болеть. В прошлый раз ты говорил, что больше не собираешься искать в моей библиотеке вдохновения. Говорил, ты произвел такой большой фурор на редакцию журнала, что они даже отказались тебя пускать обратно! -- Да, да... -- соглашался Сергей, чувствуя при этом в голосе у собеседника изрядную долю скуки. -- Было такое, меня даже Светлана не так поняла. Сказала, что я ее пугаю. Но сейчас дело не в этом. Есть... кое-что... Сергей нарочно сделал паузу, чтобы поймать внимание Эдуарда. Тот глянул на него нетерпеливо выжидающе. Только так его удавалось включить в разговор и как-то прервать, иначе вся беседа превращалась во взаимный обмен циничными репликами или монолог, изобилующий бессмысленным позерством. -- Есть кое-что, что тебя заинтересует. Прежде всего -- как человека, увлекающегося мистикой. -- Нет, только не очередная книга. Я их все уже держал в руках! Ты же помнишь, я выштудировал все античные и средневековые труды, когда мы посещали центральный архив в Москве: вся эта многословная покрытая пылью метафизическая беллетристика мне уже порядком поднадоела. -- Эдуард. -- писатель кивнул и улыбнулся, скрывая раздражение. -- У меня дома завелся весьма любопытный "гость", и я бы хотел, чтобы ты на него посмотрел. На такой ноте уговорить Эдуарда оказалось несложно. Уже через несколько минут два старых университетских друга шли по улице, заговорившись о новом занимающем Эдуарда предмете. Увлеченный разговором господин Петров даже не подумал о транспорте: ему не пришло в голову, что проще было бы доехать до нужного места на машине. Сергея, впрочем, это особо не волновало. Раз Эдуарду не было лень пройти через квартал пару улиц напрямик, значит, подумал он, нашлась-таки сила, заставившая Эдуарда прожить хотя бы пару часов нормальным человеком. Эдуард, свойственно себе, кашлянул, обращая на себя внимание Сергея: -- Напомни-ка, а далеко ли твой дом? -- Улица Баранова, дом пятнадцать. - невозмутимо ответил писатель. Он думал о чем-то своем и рад был, что Эдуард как всегда завел монолог на отвлеченную тему. -- Не так уж и далеко! а я надеюсь, ты помнишь, почему я выбрал дом на Проспекте Лимонадова? и именно дом три на Проспекте Лимонадова? Все потому, что здесь превосходное место. Со второго этажа есть вид на противоположные окраины Однодороженска, но это если очень сильно всматриваться мимо крыш. По вечерам такое ощущение, словно молчащие дома вдруг начинают говорить с тобой бликами моргающих окон и переливами выцветающей краски. Хорошо, что на моем доме краска никогда не выцветает. Я позаботился о том, чтобы моя прекрасная усадьба всегда выглядела превосходно. Во двор улицы Баранова, со стороны которого находится вход в подъезд пятнадцатого дома, можно было войти сбоку. Надо было свернуть с перпендикулярно идущей улицы Надежды; там расположился продуктовый магазин "Пятачок" и ларек, где продавали газировку, популярные журналы, пережившие свое время книги и сигареты. Эдуард следовал за своим собеседником неторопливо, навязывая ему то одну, то другую тему. На все это Сергей либо молчал, либо так же молча кивал, либо коротко соглашался, то поднимая глаза к небу, то отводя взгляд в сторону. И то и другое в случае с угрюмыми дворами Однодороженска действовало удручающе: видны были либо почерневшие ветки старых деревьев, либо опадающие от сырости цвета, за которыми проступали кирпичные стены. Дома здесь были построены еще в шаткие пятидесятые, может быть, немного раньше. Их строили второпях, и внутри них все еще было много того, что надо было бы демонтировать как устаревшие рудименты урбанистического мира. Но некоторые жители этой скудной на краски улицы все еще пользуются примитивными системами разогрева воды -- газовыми колонками, котлами и многим другим, что им оставило в наследство неспокойное время ранней урбанизации. Подъезд к дому располагался внутри небольшого углубления -- въезда, сидящего промеж двух ограждений, за которыми было пустое желтеющее пространство, засаженное травой. Там не было ни цветов, ни чего-либо другого: земля была сорной и бесплодной. -- Твой дом? -- ехидно спросил Эдуард, и получил в ответ кивок. -- Многоквартирный. Беда с этими многоквартирными домами. Представители такой благородной профессии обязательно должны жить в своих собственных домах. Иначе нет никакой атмосферы! как можно сосредоточиться, если у тебя сверлят стену, хотя ты этого даже не просил? -- Пойдем. -- подытожил Сергей настолько спокойно, что Эдуард было воспринял это как грубость, но за неимением альтернативы проследовал за своим другом в окутанный полумраком сырой подъезд с зелеными, исписанными от тоски стенами, и трещинами на потолке. Подойдя к двери, Сергей достал из-за пазухи куртки ключи и стал неторопливо отпирать, сосредоточенно делая несколько поворотов. За дверью была прихожая; Сергей жил в коммуналке, и первая дверь напротив, расположенная в прихожей, вела в другую комнату, которую снимал сожитель писателя, появлявшийся нечасто (в последний раз Сергей виделся с ним до того, как он уехал в Вышинск). Но все это - вещи обычные, если не сказать "обыденные", по сравнению с тем, что предстало перед глазами приятелей помимо узкой обветшавшей прихожей. -- А ты не собираешься меня дурачить? Знаю, странно, что я спрашиваю лишь сейчас, но все это время я верил тебе на слово как другу. Нужно что-то более существенное, какие-то... улики, скажем. -- О, уверяю, Эдуард, если бы я не знал. -- Сергей оживился, ненадолго приостанавливаясь, но все-таки открывая дверь; поддавалась она плохо, так как давно нуждалась в замене. -- Доказательства, безусловно, есть. Физические, если хочешь. Например, следы. -- Даже следы? -- переспросил Эдуард с интересом. -- Да, черные как мазут следы от лап и когтей, такое очень сложно подделать. -- У тебя нет дочери, которую можно бы было об этом попросить? -- Я холост. -- Я тоже, но при этом у меня есть дочь. Разве что, двоюродная... -- Двоюродная дочь? Прежде чем Эдуард успел ответить, писатель включил свет и не без удивления осмотрелся. По обшарпанным обоям, лишившимся первоначального лимонного цвета от времени и затхлости, сверху вниз и наискось шли теперь какие-то продолговатые, нет, длинные пятна, расползающиеся сверху вниз неупорядоченным рядом. Какие-то были короче, какие-то длиннее, но в целом, все они были в длину больше человеческой ладони и походили на какие-то кляксы, наспех намалеванные большой кистью. Кроме этого неприятности и неопрятности произошли с полом: прямо посреди коридора доска паркета была выбита из-под покрывала, надломана и надкушена на торчащем конце. По всем обоям в коридоре тоже шли рассекающие их наискос черные следы, пятна также были на полу и на плинтусе, и к этому добавлялась опавшая с потолка штукатурка и серая бетонная крошка. -- Что-ж. -- про себя и смутился и возмутился Сергей. -- этого беспорядка здесь не было, когда я уходил. Все ограничивалось вполне легкими шалостями. -- Должен признать. -- наконец, нашел в себе силы что-то сказать Эдуард. -- С твоим уровнем АйКью ты бы такое нарочно не придумал. -- Да уж, пожалуй. -- согласился писатель. -- И, да, цвет отметин напоминает мне не мазут, а скорее, дёготь. Хотя это не слишком очевидная разница. Не все поймут такие тонкие различия. Обычно Эдуард весьма скептично относился ко всем необычным явлениям. Он был склонен объяснять все странности причудливыми физическими явлениями, с которыми по злополучной случайности всегда был знаком лучше собеседника, или, по крайней мере, создавал в разговоре именно такое впечатление. И Сергей все ждал, когда же Эдуард, наконец, проявит свою обычную предрассудительность, но все складывалось совершенно иначе. Каждая следующая реплика, сказанная вслух, или про себя, показывала, что эрудит сбит с толку. Он угадывал в соре и грязи проявление чего-то необычного, чужого, инородного, и потому этот кажущийся простым беспорядок захватил все его внимание и приковывал взгляд то к одной, то к другой детали. Проходя по коридору, они на пару изумлялись тому, как изменилась квартира. То тут то там показывались погрызенные обои, глубокие прорезы когтей, пятна блестящих чернил и кляксы. Они осмотрели и кухню, где вся посуда была либо не на своих местах, либо вовсе лежала на полу, а одна тарелка даже была разбита возле перевернутого стула. Газовая плита была вся измазана в черной жиже, и Сергей про себя облегченно выдохнул, убедившись, что «Это» не стало причиной взрыва в его квартире. -- Чем бы оно ни было, однако. - заключил Эдуард, -- оно явно неравнодушно к целлюлозе. Обрати внимание на то, с каким рвением оно поглощало эти старые бумажные обои. Возможно, у него приспособленные для этого зубы. -- Готов поспорить, оно в принципе неравнодушно к наведению беспорядка вокруг. -- Ничто не делается без цели, друг мой наивный. Ex nihilum hihil, или как так было... И тут оба услышали довольно резкий скрип. И оба решили, что скрип был из спальни, поскольку звук был очень похож на раскачивающуюся люстру, давно нуждавшуюся в смазке. Эдуард, сгорающий от экстаза, направился следом за Сергеем, повторяя за ним всякое его слово так, словно оно было его собственным, как и мнение, за словами скрывавшееся. Когда же Сергей открыл дверь в комнату, которая была одновременно и его спальным и рабочим местом, то перед глазами у друзей предстала невероятная по своей сути картина. Что-то висело посреди комнаты на люстре, обхватив задними лапами или, лучше сказать, ногами, подвеску, и обернувшись вокруг нее тонким черным хвостом. Нечто маленькое, несколько сгорбленное, высотой чуть меньше чем в половину человеческого роста, все в шерсти смолянистого цвета, да притом еще и рогатое. Первоначально оно было повернуто в сторону распахнутого настежь окна, и раскачивалось в такт колышущимся от ветра заляпанным кляксами занавескам. Но спустя секунду голова этого Чего-то была повернута уже в сторону друзей, а крохотные блестящие тусклым бледным светом глаза смотрели в точь на Эдуарда. Некоторое время Эдуард просто хлопал глазами, потом эти его глаза побегали по сторонам, оценив бардак, и молодой человек убедился, что зрение его не обманывает: -- Вот это чума... -- Ну вот, видишь? -- с улыбкой спросил Сергей, стараясь обойти своего приятеля и пройти в комнату. -- Оно даже уходить не хочет. Смотри, как ему нравится. В этот момент странное черное создание покачивалось на люстре, колыхаясь в поле зрения Эдуарда подвижным пятном чернил. Тот проморгался, даже отпрянул на секунду, но затем воссиял: -- Это... изумительно! Я вживую повстречался с представителем стигийских глубин! Неужели все это время религия была настолько близка к истине? Но что же, получается, это такое? Вымирающий вид? В таком случае это нечто подлежит срочной классификации. Как бы назвать... Homo caprae? Нет-нет... Capro hominidus... Эдуард снова стал перебирать латинские слова. Он вообще имел привычку переключаться на латынь, когда ему нужно было привести наиболее убедительное из собственных доказательств. Но его рассуждения прервал тонкий звенящий шепот, чем-то похожий на подкрадывающийся звон изнутри фарфорового кувшина. Это подобие звуков точно издало висящее под потолком нечто, и то, что Эдуард смог поймать своим ухом, можно было сложить в различимые слова только потому, что его голова воспринимала их как речь. Оно сказало: Туч знает его имя. Гуляющий по комнате взгляд Эдуарда снова оказался прикован к маленькому черному существу. Если он мог верить своим глазам и ушам и здесь, то можно было сделать два вывода. Во-первых, если Оно говорило о себе в третьем лице, то точно назвало себя "Туч". Во-вторых, повернутое теперь спиной к окну существо держало в передних лапах кусок штукатурки и на глазах у Эдуарда откусило кусок ее, с характерным хрупким хрустом. Изумленный, он прошел в комнату еще на шаг, и поднял глаза на существо: -- Его? Сергея я знаю. А знаешь ли ты, как меня зовут? Эдуард. -- прозвенел-прошептал Туч, наклонив голову к левому плечу. -- Невероятно. Изумительно. Поразительно! Невообразимо, неописуемо! -- на молодого человека будто напал приступ, он засмеялся и почти закричал, настолько удивительным ему показалось все, что он видел. Сергей уже даже не слушал, а молча наблюдал, обходя Эдуарда и проскальзывая незаметно в комнату сам. -- Я должен записать все эти сведения. Почему я вышел без блокнота? нет, вот же он, блокнот. Так-так-так-так, черное, все шерстяное, антропоморфное, но при этом рогатое... следы копыт на потолке... ну конечно, ошибки быть не может, мы имеем дело с потусторонней тварью. Сергей, я очень рад, что ты меня позвал. Поверить не могу... это истинное чудо, великая удача -- встретить чудовище, описанное самыми суеверными из представителей человеческой цивилизации, да еще и при свете дня. Пока его друг, циник-ценитель, наслаждался рассуждениями с самим собой и доказывал то, что в этом не нуждалось, Сергей, поддакивая каждой заумной фразе продвинулся вдоль стены к своему письменному столу. На нем, помимо привычного нагромождения из бумаг и исписанных тетрадей, была еще пара вещей. Колыхающийся, переменный свет из окна падал на глянцевую поверхность модели старого автомобиля и на какую-то статуэтку на подставке, со сложенными крестом перед грудью руками. Машинка в длину была около десяти сантиметров, и от большинства подобных миниатюр отличалась какой-то особой, пугающей детализацией. Все -- от металлической поверхности и тонированных стекол, до мелких деталей корпуса, боковых зеркал и фар, казалось настоящим, таким, каким оно могло бы быть, если бы модель была в натуральную величину. Статуэтка же, напротив, внушала любопытство и трепет своей абстрактностью: несомненно, она изображала человека, но то, как она выглядела, делало ее похожим на статуэтки каких-то древних народов, из камня или глины. Ближайшее сходство Сергей усматривал с изделиями из Месопотамии, которые когда-то видел на страницах учебника по истории древнего мира, с тем лишь отличием, что фигурка была совершенно черной. Лучше даже сказать, что она поглощала весь входящий в нее свет, который не причудливо бликовал, как на модели машины, а просто впитывался, не оставляя никакого блеска. Оба этих предмета выделялись из общего окружения в комнате настолько сильно... еще сильнее, чем существо на люстре -- именно так думал про себя Сергей и искренне надеялся, что его увлеченный друг ничего не заподозрит. Но тут Сергей будто вздрогнул, лишь краем уха понимая, что обращались к нему. -- А? Ты меня звал? -- переспросил он, до конца надеясь, что его настоящая мотивация до сих пор не была раскрыта, и по словам Эдуарда тотчас понял, что не ошибся. -- Я говорю: было бы неплохо мне его забрать к себе домой. От изумления теперь уже Сергей раскрыл широко глаза; возможно, внутри себя он благодарил какие-то высшие силы за то, что ему в эту секунду даже не приходится притворяться. -- Что? Нет, это... -- Я знаю, что ты хочешь мне сказать, Сергей. Что это исключено, что я не могу взять его с собой. -- Послушай, ты видишь, что оно учинило у меня? Не хотелось бы, чтобы от его лап пострадал твой... прекрасный дом. Там будет такой беспорядок- -- О, это совершенно ничтожная помеха. -- Эдуард рассмеялся и поставил руки в пояс. -- Настолько малозначительная, когда речь идет об изучении существ, дотоле неведомых людям. Ты хоть представляешь, что все это значит? Мы открыли феномен! Что-то из разряда средневековых, может быть даже античных или того лучше древних предсказаний? Какое-то изменение, сдвиг в обычной, привычной реальности, или та часть настоящего, которая до сего времени была скрыта от наших глаз? "Зоркий глаз" Эдуарда в этот самый миг заприметил стоящую на столе у Сергея машинку. -- А это что? -- А, это? -- Сергей хотел было отодвинуться на шаг в сторону, чтобы загородить от него фигурку на столе, но вместо этого лишь вздрогнул. -- Это я машинки коллекционирую. А фигурку, наверное, это создание с собой принесло. -- Из твоей коллекции я пока что вижу всего одну "машинку". -- будто в упор не замечая стоящую в углу стола статуэтку, Эдуард подступил еще на пару шагов и принялся разглядывать модель. -- Зато какую! должно быть, стоит как целый дом. Где приобрел? -- Ну... в магазине? Есть у нас в Однодороженске один. На это Эдуард лишь рассмеялся: -- Продавать такую в обычном магазине было бы совершенно неприбыльно. Я не буду даже спрашивать о цене, ведь если такую диковинку продавали в розницу, -- Эдуард небрежно подобрал машинку на руку и стал разглядывать, как игрушку. -- то они понятия не имеют о ее настоящей цене! Знаешь, что это за модель? Генри Стормхок! Восхитительная машина, а главное, звезда половины старых кинофильмов. Чувствуя напряжение в наступившем после его тирады молчании и слыша, как на люстре покачивается существо, которое все еще было в комнате, Эдуард неохотно поставил модель машины обратно на стол. -- Вот, что я тебе скажу. Такие вещи надо продавать не иначе как на аукционе! Ты заработаешь на этом огромные деньги. Ты сможешь переехать из своей гниющей коммуналки в нормальный дом. Может быть даже похожий на мой... хотя я сомневаюсь. Ну неважно! Зато будешь жить безбедно, сможешь на какое-то время вернуться к верхушке пирамиды Маслоу! самое главное, даже никаких рассказов писать не надо. Хотя у тебя и так не было особой прибыли от них в последнее время. Хотя бы модельку втридорога продай, и будет тебе счастье! Сергей вздохнул, из последних сил скрывая гнев, но ничего не сказал. Эдуард, тем временем, не замечая ничего вокруг себя, отвернулся от окна и отошел к порогу двери. -- Я прошу тебя, мой дорогой Сергей, понять одну вещь: если мы это нечто приведем ко мне домой, я смогу его во всех подробностях изучить. Исследовать его природу, понять, что оно такое, и возможно, перед ученым миром предстанет истина, которую наука так упорно отрицает! мы сделаем это вместе, мой друг, мы приблизим отечественную науку к разгадке вековечной тайны: существуют ли другие миры, или их нет? есть ли ангелы или бесы? есть ли в мире магия, или это все только глупая сказка? есть ли чудища, или это страшилка для самых маленьких? Но самое главное -- деньги! сколько денег мы за это выручим! Нам наверняка выделят непомерно огромный грант за наше открытие! Мы сможем продолжать наши невероятные исследования в шикарной вилле в Петербурге и сорить лишней мелочью на берегах Невы! Вот она - жизнь! Какой я и представлял её себе! Писатель его уже не слушал. Он улучил момент, когда Эдуард, глубоко ушедший в себя, наслаждался своей тирадой, чтобы можно было подойти обратно к письменному столу. Сергей прикоснулся к статуэтке указательным пальцем и почувствовал исходящий изнутри холод. Прошептал что-то про себя, и внезапно услышал в своей голове гулко отозвавшийся без слов ответ. Обстановка в комнате медленно, но верно начала меняться, становиться более зловещей. Эдуард, надо сказать, держался стойко: прервался лишь тогда, когда наползающие на стены тени слишком сильно стали выделяться на фоне светлой комнаты, и прямо на глазах у него с сухим треском отвалился кусок старых обоев. -- Что? Что происходит? Сергей? Он молчал. Эдуард повернулся к окну: существо на потолке ничего не предпринимало и как будто непонимающе вертело по сторонам головой, а писатель стоял на месте, и в его безмолвной улыбке можно было узнать потаенное злорадство. Внезапно, прямо из стоявшей на столе фигурки, вылетело что-то темное. Оно обвило Эдуарда. Обошло ему за спину, словно обхватив за шею. И затем резко влетело в него со спины так, что он даже пошатнулся на месте, схватившись одной рукой за горло, а другой -- за сердце. В глазах у него потемнело. Вернее сказать, глаза у него потемнели, как будто из них стал растворяться их первоначальный живой блеск, и из зрачков исчезло всякое отражение. Потускневший взгляд Эдуарда провалился вглубь его мутнеющих глаз, и на какое-то время тело совершенно замерло. Сергей посмотрел по сторонам. Со стола пропала статуэтка. Эдуард постепенно оправлялся. Вставал ровно, но сперва будто механически. Лишь затем его движения принимали другой, несвойственный характер. Все тело -- даже мышцы лица -- будто привыкали к чему-то новому, иному. С потолка спрыгнул Туч, и тут же подскочил к Эдуарду, поднимая на него глаза. Тот расслабил мышцы лица, удовлетворенно улыбнулся и хмыкнул, произнеся не своим голосом, с интонацией спокойной уверенности: -- Мне нужны очки. Не хочу пугать людей.