Пролог. Лучше всё делать самой!

В комнате дома на площади Гриммо было душно, а в воздухе летала пыль. Старая кровать была узкой и неудобной, а вокруг неё вместо лепестков роз валялись сломанные перья и комочки грязных носков. Сказать по правде, Гермиона не ожидала чего-то другого, но в тайне надеялась. В конце концов, любовь должна заставлять людей если не меняться радикально, то, по крайней мере, совершать романтичные поступки. Если лепестки роз не особенно прельщали девушку, то наведение порядка явно было бы к месту. Да что ж поделать: любовь зла. По крайней мере, эта прописная истина, по всей видимости, работала. Рональда было за что любить: за добрый нрав, лёгкость в общении, за широкие плечи и невероятно красивые голубые глаза. Однако, какой же он идиот! Временами, так просто полный! Гермиона Грейнджер очень рано поняла: не всё, что пишут в книгах является правдой. Даже если волшебники из сказок и оказались реальными, то это совершенно не касалось сказочных принцев и рыцарей… Да и убийство дракона каралось законом как бесчеловечное браконьерство и вовсе не являлось доблестным подвигом. Почему же теперь, когда ей уже исполнилось шестнадцать лет, она всё ещё переживала потому, что нечто в реальной жизни, оказалось, радикально отличается от того, что она прежде читала? Близость с любимым человеком должна была вызывать что-то… особенное? Волнительное? Интригующее? И сама идея этой самой близости и впрямь заставляла Гермиону покрываться румянцем и ворочаться в постели по вечерам, когда её сердце пульсировало вовсе не под рёбрами, а внизу живота и ниже. Там сердцебиение обращалось жаром и влагой, заставляя задыхаться от смущения и, в то же время, понимания: естественно желать того, кто, наконец-то, ответил тебе взаимностью. Теперь же те самые смутные и пленительные желания должны были бы обрести форму и стать реальностью. Однако, пока любимый человек размеренно двигался у неё внутри, все мысли Гермионы сводились к двум: когда же это, наконец, закончится, и не ошибся ли Рональд, пока накладывал заглушающие чары на дверь? Лучше бы она сделала это сама. Всегда всё лучше делать самой!

***

Когда Гермиона поняла впервые, что влюблена в Рональда, в общем-то, это не было чем-то шокирующим. Не было грома среди ясного неба или чего-то подобного. Скорее с какой-то обречённостью и логичностью, она осознала, что слишком остро реагирует на то, что Рон ревнует её к Виктору; на то, что до этого он и вовсе не смотрел на неё как на девушку. В конце концов, она заметила, как откровенно смотрит на него Лаванда Браун в конце года и это, стало, кажется, последней каплей. Лаванда, к слову, обладала многими чертами, которых Гермиона с отчаяньем не находила в самой себе: послушные светлые волосы, шикарная грудь и округлые бёдра. Её собственная фигура и впрямь напоминала мальчишескую. Только купленный летом лифчик с эффектом push-up в магловском магазине помогал разглядеть, что и у неё есть сиськи. Если с размером передних зубов и могла незаметно справиться магия, то увеличивать грудь с помощью чар было попросту опасно для здоровья… Да, Гермиона узнавала! Весь пятый курс девушка ждала, когда Рон «дозреет», однако «дозревать» он никак не собирался. В общем-то, она была уверена: как только Рональд всерьёз задумается о возможности отношений, он, наконец-то, поймёт, что Гермиона может быть не только верным другом. Однако, самоанализ плохо уживался в голове парня с авантюрностью и милой дурашливостью, от которой на душе становилось легко. Почему Гермиона всё-таки решилась на первый шаг? Возможно, свою роль сыграли сиськи Лаванды Браун, которые, в купе с пылкими взглядами представляли для Гермионы некоторую угрозу. Возможно, дело было в очередном тонком любовном романе, к которым девушка пристрастилась в этом году, потому что от негативных эмоций совершенно потеряла способность воспринимать более внушительное «лёгкое чтение». В общем, на перроне при расставании с Рональдом в конце пятого курса, она приподнялась на цыпочки и крепко поцеловала Уизли в губы. Ко всему прочему, так как сделала она это в середине незаконченной фразы Рональда, встретились не только их губы, но и языки. Правда, именно «встретились», потому что ошалевший парень совершенно не понимал, что делать. Он так и простоял с открытым ртом несколько секунд, пока девушка (с некоторым разочарованием) не отстранилась сама. –Подумай над этим хорошенько,–сказала она вместо прощания и решительным шагом направилась к выходу с перрона. Примерно через неделю у неё состоялся примечательный разговор с матерью. Необычным он был потому, что, по понятным причинам, они с Джин не были близки. Если уж совсем честно, с каждым годом юная волшебница всё больше отдалялась от своих родителей-маглов. Судя потому, о чём говорили девочки в спальнях, не у неё одной была эта проблема. Однако, Джин заметила, что дочь приехала необычно грустной в конце предыдущего года и, чрезвычайно молчаливой, в конце этого. Гермионе не хотелось пугать родителей тем, что происходит в волшебном мире. Они и так плохо понимали, что именно творится в жизни дочери, а уж известия о назревающей войне и вовсе могли их настроить против магической школы. Девушка ещё не забыла, как в конце второго курса родители были твёрдо настроены забрать девушку из школы. Она не винила их: наверное, если бы её дочь пролежала несколько месяцев с магическим параличом в больничном крыле волшебного замка, куда маглы даже не могли зайти из-за отводящих глаз чар, она реагировала бы так же. В этот раз, Джин так прямо и спросила её, не было ли дело в очередном василиске. Потому-то Гермиона, решила сказать хотя бы часть правды. Ту её часть, которую мама могла понять. Действительно, когда та услышала, что дело всего лишь в мальчике, радости её не было предела! За этим последовали походы по магазинам, покупка пресловутого лифчика и пары обалденных платьев, туфель и утешительных порций мороженого под аккомпанемент вечернего просмотра MTV. К удивлению Гермионы, принимать эту чрезмерную заботу оказалось ужасно приятно. Так же, как и рассказывать о Роне, о взглядах Лаванды Браун, ужасаться, что Рональд совершенно не похож на Фреда и Джорджа (всем было известно, что те не впадают в ступор от поцелуя). Даже (о ужас!) плакать в объятьях матери о своей тяжёлой женской доле и мальчишеской фигуре доставляло необъяснимое извращённое удовольствие. Позже, когда она приехала на площадь Гриммо. Сириус Блэк, живой и здоровый, к неудовольствию профессора Снейпа, всё так же ругался с домовиком, как и в прошлом году, а Молли Уизли всё так же безуспешно пыталась привлечь Гермиону к приготовлению сахарных булочек… В общем-то, Гермиона почти была уверена, что Рональд сделает вид, что на перроне ничего не происходило. Однако, она была не права. Просто потому, что лишь увидев её на пороге, Рональд с безрассудной решительностью на лице пошёл прямо к ней, размашистым шагом. И поцеловал. И на этот раз ступор был у кого угодно, но не у него. Ещё до того, как Гермиона успела сделать нормальный вдох, Молли уронила черпак, близнецы с громким хлопком ударили по руками, а Сириус откровенно заржал. –Молодец, братец! –хором констатировали Фред и Джордж. –Инструктаж, похоже, прошёл не зря! –добавил довольный Сириус, заставив покраснеть и Гермиону и Рона. Жаль, правда, что инструкции, похоже, ограничивались поцелуями… Потому что всё было хорошо ровно до того момента, когда накануне приезда Гарри на Гриммо, Рональд запустил руку под её блузку. Это была последняя ночь перед тем, как в комнате появится второй жилец и девушка догадывалась, к чему приведёт её решение остаться поздно вечером здесь с парнем наедине… Затем, вытирая бёдра грязной простынью и поглядывая на мигом заснувшего Рона, Гермиона не могла смириться с чувством разочарования. Настолько не могла, что когда в их с Джинни комнате, подруга встретила её вопрошающим взглядом, девушка просто солгала. Сказала, что всё супер, что она счастлива и что не осталась до утра с Роном только потому, что её может увидеть Молли. Джинни, похоже не поверила.