Глава 7. Дезире

Холодный уличный воздух бьет в лицо, когда я вылетаю из Триаль Тауэр, плотнее запахивая куртку. В лифте я попыталась ее застегнуть, но руки так тряслись, что не смогла всунуть штифт в бегунок и плюнула. Нью-Пари вокруг меня живет своей обычной жизнью: машины сигналят, люди спешат по делам, кто-то смеется у входа в магазин. Затравленно оглянувшись по сторонам и закурив, мчусь по улице и проклинаю Центр за то, что здесь почти нет безлюдных переулков и закоулков, где можно укрыться от посторонних глаз, чтобы… Ну да, поплакать, конечно, я же не могу без этого. Вечно сначала творю херню, а потом плачу. Почувствовав, как густое и липкое стекает по внутренней стороне бедра, я хочу заорать от омерзения и желания содрать с себя слой кожи, которого касался этот озверевший подонок. Такой униженной, жалкой и разбитой я давно себя не чувствовала. Разумеется, я считаю случившееся в серверной насилием! Всякий раз, читая новости о подобном, я была уверена, что со мной такое никогда не случится. Это что-то варварское, что-то из Термитника, чему нет места в благополучном Центре среди воспитанных людей. Теперь, когда я поняла, как жестоко ошибалась, меня пугает каждый прохожий, кто физически сильнее меня, а это почти любой взрослый человек. Смотрю на идущего навстречу мужчину и понимаю, что от поступка Триаля его отделяет эфемерное понятие цивилизованности, и нужно лишь подходящее стечение обстоятельств, чтобы он его отбросил, как я только что выбросила бычок выкуренной сигареты, промахнувшись мимо урны. Нервно закуриваю следующую. Нахожу сквер, бессильно опускаюсь на лавку и достаю телефон. Пальцы сами набирают цифры, и я слышу спокойный женский голос: — Полиция Нью-Пари, дежурная часть, Д’Юссель. Что у вас случилось? Я открываю рот, но вместо слов вырывается только сухой, беззвучный хрип. — Алло? Вы меня слышите? Назовите ваше имя и адрес происшествия. Что сказать? “Здравствуйте, меня изнасиловал босс, с которым я перед этим два дня трахалась по доброй воле, ездила на его виллу, целовала, а теперь… Помогите?”. Жмурю глаза, в ушах стучит кровь. Они же спросят, что произошло, что я говорила, как себя вела, почему недостаточно громко кричала, почему кончила… Вспоминаю лицо этого ублюдка и его мерзкий, похотливый шепот: “Тебе понравилось”. — Алло? Если вы не отвечаете… Сбрасываю звонок и, подтянув колени к груди, реву в голос. Трусиха. Или реалистка, хрен знает. Что стоит мое слово против его, если он убежден, что я хотела этого? Девчонка без денег против одного из лучших адвокатов Нью-Пари. Как бы Редж мне ни симпатизировал, он встанет на сторону Триаля — там и дружба, и деньги, и ебучая мужская солидарность, наверное. Меня выставят потаскухой, которой захотелось приключений и которая разоралась, не получив своей выгоды. Я — идеальная жертва, которую никто не пожалеет. Почему за каждый радостный момент я расплачиваюсь с таким высоким процентом? Что у меня за тариф жизни такой — обдираловка сплошная? Там, на вилле Триаля, мне действительно удалось забыться, даже несмотря на выходки этой эгоистичной скотины. Я не думала про рак, про свое разбитое сердце, просто жила в моменте, упиваясь иллюзией, что играю в одну игру с человеком, у которого, как выяснилось, не все в порядке с головой. Теперь в наказание за наивность сижу со спермой между ног, даже не в силах вслух назвать произошедшее тем словом, которого оно заслуживает. Я сама пришла к насильнику, надела то платье и села в машину… Сама, сама, сама! Что, развлеклась? Нашла приключений на пятую точку? Идиотка! Бью кулаком по лавке, мечтая отмотать время назад. Мой косяк, очередной мой косяк. После новости о раке я дала слабину и, не найдя утешения в ином, бросилась в ядовитые объятия Триаля. Прилегший под бок к льву оленёнок удивлен, что проснулся от вонзившихся в бок клыков? Нахожу в кармане куртки смятую пачку сигарет, закуриваю последнюю, прокручивая в голове сцену в подсобке: его руки, его дыхание, его голос: “Я тебя выебу”. На что я жалуюсь, если пришла к нему именно за этим? Темнеет, пальцы немеют от холода. Выхожу из сквера, иду по знакомым улицам. В окнах витрин мелькает мое отражение — растрепанная, бледная, с красными глазами. Натрахалась, детка? Захожу в аптеку за упаковкой экстренной контрацепции — не хватало Триалевского выродка в придачу, — затем в продуктовый за недорогим виски и прямо на выходе из магазина запиваю таблетку обжигающим глотком. Домой иду пешком, еле волоча ноги. Такси вызывать не хочу — боюсь остаться одна в замкнутом пространстве с незнакомым человеком, вероятнее всего, мужчиной; в общественном транспорте еще хуже — высок риск физического контакта, а это то, чего сейчас хочется меньше всего. Дома я раздеваюсь перед зеркалом. На шее — его засосы, на груди — проступившие синяки от грубых пальцев, между ног… Даже смотреть не хочу. В душе включаю самую горячую воду, какую могу вытерпеть. Тру себя мочалкой до покраснения, но ощущение гадливости не проходит, словно эта мразь все еще внутри. Чувствую свое тело грязным и оскверненным, однако тут же ловлю себя на противоречии. Технически ничего такого не произошло. Я уже трахалась с ним до этого и совру, если скажу, что мне не понравилось, а чем произошедшее сегодня отличается от наших развлечений на вилле? Ну да, без презерватива… Да, без моего согласия, но это же все условности. В целом, ничего страшного не случилось. Ничего страшного. Ничего не случилось. Выпитый виски не помогает уснуть надолго. Я ворочаюсь в кровати, сбивая простыни, то проваливаясь в липкий кошмар, то выныривая в реальность, где потолок моей спальни встречает меня равнодушной белизной. В каждом сне — его руки, его голос, его запах. Просыпаясь в холодном поту, я не могу понять, где заканчивается кошмар и начинается явь. В какой-то момент мне кажется, что Триаль стоит в дверях, смотрит на меня своими ледяными глазами и шепчет “Детка”. Закрываю глаза, испытывая страх одновременно с постыдным желанием, чтобы он действительно оказался здесь и взял меня грубо и нежно. Единый, что у меня в башке? Как я могу после всего случившегося хотеть его? Это безумие вспоминать, как он пах дорогим одеколоном, как его руки скользили по моему телу, и грязной, ненавистной мне частью себя хотеть повторить. Будоражит мысль, что он стоит и смотрит на меня сейчас, уязвимую, беззащитную и… мокрую. Откидываю одеяло и, задрав футболку, ласкаю свою грудь, чувствуя затвердевшие соски. Закрываю глаза, представляя, как его завело бы это зрелище. Не знаю, что именно мужчины чувствуют во время возбуждения, но слышала, что эрекция бывает болезненной. Надеюсь, у него была бы именно такая. Чувственно прогибаюсь в спине, разыгрывая спектакль для воображаемого зрителя, медленно скольжу рукой вниз и ныряю пальцами в трусики, ощущая, как от предвкушения сводит низ живота. Касаюсь себя так, как это делал Триаль, и непроизвольно подаюсь бедрами вверх. Ох, ему бы понравилось… Возбуждаюсь сильнее от осознания грязи, которой занимаюсь — мастурбирую на насильника, — и начинаю активнее двигать пальцами, представляя, как он хочет меня, но не имеет возможности прикоснуться. Довожу себя до грани, мечтая, что он обездвижен, связан, скован цепями, корчится от похоти, но абсолютно беспомощен, и только смотрит, смотрит. Кончаю с тихим стоном, не понимая, от чего получила большее удовольствие: от своих фантазий или физической стимуляции. Когда в голове проясняется, и включается критическое мышление, утыкаюсь лицом в подушку от стыда. Крэп, это какое-то безумие! Может, у него токсичное семя, и яд через кровь попал мне в мозг, вызывая какие-то шизофренические мысли? Утром, еще толком не проснувшись и привычно опрокинув в себя стакан с заготовленным “Иммунолексом”, бреду к холодильнику, достаю из морозилки несколько кубиков льда и, вернувшись в кровать, кладу их на веки. В зеркало даже не смотрюсь, да и не увижу ничего через щелки, в которые превратились опухшие глаза. Вскоре чувствую привычное ощущение стекающих по вискам капель — лед решил поплакать за меня, потому что моих собственных слез не осталось. Мысленно составляю план на рабочий день, радуясь, что моя часть работы по внедрению скриптов для слежки закончена, и в Триаль Тауэр я больше никогда на хрен не сунусь. Разумеется, это не гарантирует мне безопасность — руки у этого подонка длинные, — но, оказавшись там, я не то что работать — контролировать себя не смогу. Не дойдя до лифта, впаду в истерику, закрою глаза и уши и начну раскачиваться на корточках, словно аутист с сенсорным перегрузом. Через полчаса стою перед зеркалом, стягивая волосы в тугой пучок. Синяки на теле удалось скрыть под воротником водолазки, но краситься все равно пришлось, потому что я выглядела так, словно собралась не на работу, а в последний путь. На улице стараюсь не смотреть на мужчин, но они повсюду. Я специально вышла пораньше, чтобы не ехать на транспорте, но через два квартала начинается одышка. В автобусе рука дрожит, когда я прикладываю смарт-часы к сенсору для оплаты. Схватившись за турникет, обвожу взглядом салон и насчитываю двенадцать представителей вражеского пола, находящихся со мной в замкнутом пространстве, которые прямо сейчас могут схватить меня, разорвать одежду и присвоить себе мое тело, сделать с ним все, что угодно. Сжав ремень сумки, встаю спиной к окну, чтобы никто не мог подойти сзади. В офис прихожу так рано, что еще даже Алекса нет, поэтому нет и стикера с цитатой на стаканчике капучино. На автомате поздоровавшись с несколькими жаворонками, захожу в свой кабинет и закрываю дверь. Кажется, что вчера утром сюда заходила совершенно другая женщина. Еще вчера первым делом я открывала теневой сегмент сети и продолжала поиск лекарства от рака. Варианты находились, но нужно было убедиться, во-первых, что не паль, а если паль, то хотя бы качественная, а во-вторых, что препарат подходит конкретно мне. Я так и не решилась на пункцию, но сделала анализ крови и стала внимательнее к симптомам, из чего самодиагностировала, что стадия лейкоза точно не терминальная, но он прогрессирует. Несколько дней назад я нашла, как мне показалось, подходящий препарат и, почитав отзывы, почти решилась отправиться за ним в Термитник… Все это было еще вчера, когда я думала о том, как бы подольше пожить. Сегодня перспектива побыстрее сдохнуть кажется мне скорее заманчивой, но ответственность за студию и людей, которые в ней работают, не позволяют мыслить в этом направлении. Если меня не станет, Триаль спустит из “Силисьём” какого-нибудь бездушного управленца вроде Шварца, который разведет бюрократию и убьет дух творчества. При мысли о творчестве перевожу взгляд на подаренную Алексом музыкальную шкатулку, внутри которой бродячая артистка и польский майор застыли в вечном танце. Несколько раз поворачиваю ключ и открываю крышку. Помещение наполняет печальная мелодия, звучащая так, словно хрустальные шарики бьются друг о друга. Смотрю на танцоров, которые кружатся, кружатся, кружатся. У них нет выбора. У меня тоже он есть не всегда. Я смотрю на них минуту. Две. Пять. Десять. Завожу снова, когда музыка затихает. Потом еще раз. И еще. День проходит как в тумане. Я отвечаю на письма, читаю документы, проверяю продвижение по задачам разработчиков. Сесиль, дописавшая “Доверие под прицелом”, заходит ко мне обсудить идею следующей истории, затем — перерыв на обед. Компания из десяти художников, включая Адама и Лили, чей беременный живот идет впереди хозяйки, вытаскивает меня в кафешку неподалеку. Между этими вторжениями я смотрю на шкатулку. Снова завожу и снова смотрю. После работы, как обычно, не спешу домой, хочу еще побыть среди мельтешащих на фоне людей — кто-то доделывает работу, кто-то просто остался потусить компашкой, кто-то — Алекс. Снова открываю шкатулку, снова завожу. Ариадна кружится, Вацлав смотрит на нее. Они никогда не расстанутся и никогда не будут вместе — идеальная метафора. Вздрагиваю всем телом, когда телефон вибрирует на столе. Экран загорается. “Только не он”. — Только не он, — хрипло выдыхаю я. “Детка, я вчера погорячился. Хочу показать тебе свой пентхаус, водитель ждет тебя возле офиса”. Внутри все переворачивается от этих слов. Тошнота подступает к горлу. Пентхаус. Он хочет показать мне свой пентхаус. Вскакиваю с места и устремляюсь к окну. Недалеко от входа в бизнес-центр действительно припаркован черный внедорожник с тонированными стеклами. Никто не выходит, никто не зазывает меня внутрь. Машина просто ждет, как паук свою жертву. По позвоночнику проходит ледяная волна, я паникую, словно кто-то может ворваться в помещение и увести меня силой. А почему нет? Что его остановит? Уж точно не турникет с пожилым консьержем на входе и не мои ребята. Неосознанно перевожу взгляд на наблюдающего за мной Алекса и встречаюсь с ним глазами через стеклянную перегородку кабинета. Видимо, я выгляжу такой встревоженной, что он вытягивает шею и, не вставая с места, смотрит в окно. Догадавшись, что меня напугало, сценарист с самым серьезным видом идет ко мне. — Знаешь, чья это машина? — с порога спрашивает он. Вижу по глазам, что он знает ответ. Ну почему он все всегда знает?! — Триаля, — сдаюсь я. — Хочет, чтобы я к нему поехала. — И ты поедешь? Поеду ли я? Чертовски хороший вопрос, просто отличный, на грани гениальности. Я не знаю. Разумеется, первый мой порыв — спрятаться в офисе и не выходить до тех пор, пока Триалю не надоест меня преследовать, но что-то мне подсказывает, что этот человек склонен к навязчивым идеям, и в данный момент его навязчивая идея — я. Какого демона ему от меня надо? Он получил что хотел, ачивка разблокирована, теперь он должен взяться за следующую. Что в моей вагине такого особенного? Или все из-за моего отказа, после которого этот псих вышвырнул меня из машины? Спасибо, хоть не на ходу. Гордость задело? Если так, то он не остановится, пока не раздавит мою, из чего следует контринтуитивное решение — сесть в чертову машину, поехать в его пентхаус и позволить ему отыграться. Проблема в том, что я даже не представляю, какие способы мести могут родиться в его больной голове. Вернее, как раз представляю, потому и не хочу. Не хочу унижений, не хочу предавать себя, чтобы избежать последствий того, в чем я даже не виновата. — Единый, ты вся дрожишь, — голос Алекса выдергивает из размышлений. — Ди, что этот ублюдок тебе сделал? Вопрос виснет в воздухе. Я хочу рассказать правду, как Триаль схватил меня, утянул в подсобку, разорвал колготки, как я кричала, а он зажимал мне рот… Хочу выплюнуть эту правду, как мерзкий ком мокроты, но понимаю — не на Алекса. — Ничего не сделал, я просто с ним переспала, — голос звучит сухо, как хрустящие под сапогами ветки. Не могу поверить, что это мой. Смотрю на Алекса, веря в глубине души, что он не осудит. — Переспала, — с горечью повторяет он так, словно само слово отвратительно. — А я предупреждал. Теперь он присылает за тобой машину, как за элитной про… Рука дергается раньше, чем я успеваю осмыслить действие. Как бы я ни уважала Дуайера, пошел он на хрен! У меня жизнь летит к чертям, а он морализаторствует! Пощечина скорее символическая в отличие от удара, обрушенного вчера на Триаля, такого, что в первые секунды хотелось подуть на ладонь. Алекс не уворачивается и даже не моргает, только голова чуть дергается — больше шума, чем боли. Меня накрывает такая волна отвращения к себе, что я едва не падаю на колени. Зажимаю рот рукой, понимая, что ударила человека, который месяцами поднимает меня с колен. Который каждое утро оставляет на моем столе капучино, чтобы я чувствовала себя чуть менее одинокой, и смотрит так, словно во мне осталось что-то, что можно любить. — Алекс, я… — всхлипываю, сжимая ладонь в кулак. Голос звучит как жалобный писк, к глазам подступают слезы. — Прости, я не хотела. Он молчит, и это хуже, чем если бы наорал. Еле заметное розовое пятно на бледной щеке почти не видно, но для меня оно алеет, как кардинальский орарь. Внутри поднимается тошнотворная волна из страха, стыда и запредельной усталости, когда уже нет сил даже на ненависть к себе. Алекс отвечает, как всегда, спокойно, но в голосе слышны нотки разочарования. — Дезире, я сказал гадость и прошу прощения. Это неприемлемо, я не имею права тебя судить. — Он собирается с мыслями, и я вижу, как работает его челюсть. Наверное, сдерживает мат. — Я не знаю, что он сделал, и ты не говоришь, но я помню твое состояние, когда ты в прошлый раз подняла на кого-то руку. Если тебе от этого легче, то пусть это буду я. Произнося это, он отнимает мою сжатую в кулак руку и осторожно, палец за пальцем разжимает. Выдыхаю что-то среднее между смешком и рыданием, а потом замечаю их… Взгляды, черт возьми! Сквозь стены моего кабинета вижу, что несколько человек замерли с кружками в руках. Кто-то смущенно отводит глаза, наблюдая исподволь, кто-то не стесняется, пялясь с откровенным любопытством, и лишь одно лицо полыхает обидой и гневом. Соланж до побелевших костяшек сжимает край столешницы, глядя только на Алекса. В ее взгляде — все: обожание, боль, надежда, которую она так долго лелеяла, и осознание, что все это обратилось в прах. Собранные в два пучка рыжие волосы делают ее еще более маленькой и уязвимой. Ее глаза встречаются с моими, и в них — обвинение, как будто я нарушила какую-то незыблемую клятву. В следующую секунду Кудряшка Сью хватает пальто со спинки стула, закидывает за спину разноцветный рюкзак с брелоками и бежит к выходу. Толкнув плечом дверь, она уходит, не обернувшись. — Крэп, — вырывается у меня, и я обращаю на Алекса умоляющий взгляд: — Поговори с ней, пожалуйста! Он молча кивает, и устремляется за беглянкой, на ходу прикрикнув на зрителей: — Расходимся, представление окончено! Адам кривится ему вслед, а затем салютует мне чашкой. — Ди, от лица всего коллектива выражаю благодарность! Этот заносчивый сноб уже давно напрашивается на что-то подобное. За что ты его так? — Адам… — устало тяну я, закатив глаза. — Что? — Ничего. Плюхаюсь в кресло, понимая, что опять заруинила все, что только можно. Меньше всего я хотела стать камнем преткновения между Алексом и Соланж. Точнее я понимаю, что у них вряд ли что-то получится, но, по крайней мере, в глазах этой Лолиты неудача была бы не на моей совести, а теперь она наверняка заклеймит меня разлучницей. Соль не дура. Не прокатит соврать, что мы просто коллеги и не сошлись во мнениях по рабочему вопросу. Даже не представляю, что можно ей сказать в такой ситуации, но уверена, что Алекс подберет слова, в этом ему нет равных. Подростка — а в особенности Соланж с ее взрывным характером — нельзя отпускать в таких растрепанных чувствах. Наворотит дел назло всему миру и мне в частности. Алекс возвращается минут через сорок — видимо, от греха подальше решил отвезти ее домой. Хотя, зная его, они могли и просто проговорить все это время. Выглядит задумчивым, и непонятно, чем закончилась беседа. — Ну как? — с надеждой спрашиваю я. — Не переживай, она будет в порядке. — А что ты ей сказал? — не унимаюсь я. — Дезире, это был разговор только между мной и Соланж, — мягко, но уверенно осаживает меня сценарист. — Уверена, ты бы не хотела, чтобы я пересказывал кому-либо наши с тобой диалоги. Мне пора носить с собой табличку с надписью “Ты прав”, чтобы в разговорах с Алексом время от времени молча клеить ее на лоб, потому что на языке уже мозоль от этой фразы. — Да, ты прав, — выдыхаю я и бросаю взгляд в окно. Внедорожник за все это время не подает признаков жизни, но легче не становится. Замечаю, что Алекс тоже смотрит на него, но молчит, хотя я уверена, что в его голове вертится вопрос. — Нет, — твердо говорю я. Пока сценарист вел душеспасительные беседы, я успела как следует все обдумать. Из-под слоя страха, вины и омерзения пробился крошечный, хрупкий росток сопротивления. Не поеду. Не сломаюсь. Не сегодня. Я представила, как иду к машине, как услужливый водитель выходит и открывает для меня дверь, как сажусь внутрь и всю дорогу смотрю, словно из окна автозака, везущего меня на казнь. Как он снова касается меня не знающими стыда пальцами, берет в плен мои губы своими, лезет в рот скользким языком, и меня передергивает как в фантазии, так и в реальности. Добровольно я к этому ублюдку не сунусь, а если он снова попробует взять меня силой, я буду готова. В случае хоть малейшего личного контакта на моем телефоне будет включена аудио- и видеозапись, с которой я пойду в полицию, и Триаль не отвертится. Даже проскочила мысль нарочно спровоцировать ситуацию, в которой эта мразь распустит руки, заснять и шантажировать, но я быстро ее отбросила. Во-первых, из меня хреновая актриса, и он сразу заподозрит неладное. Во-вторых, чтобы шантажировать Николя Триаля, нужно иметь стальные яйца, которых у меня, к сожалению, тоже нет. Как ни крути, сила на его стороне, но легкой добычей я не стану. Собираю остатки наглости и смотрю на Алекса: — Можешь меня подвезти? Он тут же кивает, как будто только и ждал этой просьбы. Механически собираю вещи и по пути к выходу делаю два глубоких вдоха, которые совсем не помогают. Как говорится, что вдохнула, что воздухом подышала. Алекс идет в полушаге от меня, не давя, при этом как бы напоминая: “Ты не беззащитна”. Автоматические двери разъезжаются с тихим шелестом, за ними — прохладный воздух, вечерний сумрак, оранжевый свет фонарей и он. Черный внедорожник никуда не делся. Матовый монолит будто поглощает собой свет уличных фонарей, словно черная дыра. Чувствую, как волоски на руках встают дыбом, когда мы приближаемся к нему, чтобы пройти мимо. Сердце прыгает к горлу и отдается в висках. — Все в порядке? — тихо спрашивает Алекс. Я киваю. Машина в десяти метрах. Теперь в пяти. Мои глаза прикованы к тонированным стеклам, за которыми не разглядеть даже силуэтов. С каждым шагом в голове бьется изматывающая мысль: сейчас, сейчас, сейчас. Как только мы ступим в зону поражения, дверца распахнется, и выскочат двое — крепких, молчаливых, кого нанимают для таких дел — схватят меня за руки, за одежду, за волосы. Я вцеплюсь в Алекса, закричу, попытаюсь вырваться, но их пальцы стальными браслетами сомкнутся на моих запястьях, и в следующую секунду меня толкнут на заднее сиденье. Упаду лицом вниз, ударюсь коленями о кожаную обивку, затылком — о дверной проем. Алекс кинется за мной, но его отбросят в сторону, как назойливого ребенка, или вообще вырубят. Ускоряю шаг. Или из машины выйдет он. Спокойно, неторопливо, в своем идеально сидящем пальто, в дорогих ботинках, стуча каблуками по асфальту. Будничным тоном скажет что–нибудь вроде “Детка, я же просил”, а потом возьмет меня за подбородок, сожмет пальцами так, что останутся синяки, заставит смотреть в его ледяные, ничего не выражающие глаза… — Ди. Алекс касается моего локтя, когда я готова сорваться на бег. Вздрагиваю всем телом от легкого, едва заметного прикосновения и смотрю на своего спутника. Он рядом, плечом к плечу, подводит меня к своему седану и открывает дверь пассажирского сиденья. В его машине пахнет мятой и каким-то спокойствием. Возможно, этот гений добавляет что-то седативное в ароматизатор, и в этом секрет его дзена. Краем глаза замечаю на заднем сиденье пару бумажных книг, верхняя из которых озаглавлена “Задача трех тел”. Странное название. Надеюсь, мой сценарист не грязное порно на досуге почитывает. Да и зачем вообще покупать бумажные книги? Несмотря на житейскую практичность, в некоторых вещах Алекс чудак каких поискать. Хотя, возможно, у него дома шатается стол, и надо чем-то подпереть. Мужчина молча заводит двигатель, и мы отъезжаем от парковки, оставляя позади черный внедорожник. Наблюдаю в зеркале заднего вида, как казавшаяся огромной вблизи махина уменьшается, а потом и вовсе пропадает из виду. Похоже, преследовать не собирается. Ощущения тотальной безопасности это не приносит, но давящее на плечи напряжение немного отпускает. — Спасибо, — выдыхаю я. — Не за что, — ровным тоном отвечает Алекс, не отвлекаясь от дороги. В его интонации нет привычной теплоты, но и холода — тоже. Вот, кажется, я и добилась его охлаждения ко мне, как и хотела. Пожалуй, одного вечера мне хватит, чтобы оплакать наше несбывшееся счастье. Я на него особо и не рассчитывала, так, иногда позволяла себе мысль из серии “А что если…”. Какое-то время мы едем молча. В салоне тихо играет что-то джазовое, успокаивающее после панической атаки. Я смотрю на уличные огни, на дома, на людей, которые спешат по своим делам, и чувствую себя оторванной от всего, будто нас разделяет не стекло автомобиля, а кирпичная стена с зарешеченным оконцем, через которое я могу лишь подглядывать за жизнью вокруг. — Я на днях историю придумал, — нарушает тишину Алекс. — Про девушку, которая умеет видеть случайные события из будущего, но только плохие. — Жесть, не завидую ей, — отзываюсь я, хотя, если подумать, не такая уж и плохая способность. Да, будешь жить в хронической депрессии, зато избежишь невзгод, в которые попала по глупости. — Это точно, — собеседник усмехается краем губ. — Она встречает парня, который точно так же видит будущее, но только хорошее, и они пытаются быть вместе. — И как? Они кажутся неплохой командой. — В какой-то момент она видит их грядущее расставание — они кричат друг на друга посреди улицы, он уходит, она плачет, — и обоим в этот момент очень больно. Она замыкается в себе, молчит и больше не берет его за руку — все равно расстанутся, зачем делать еще больнее? Он не понимает, в чем дело, и несколько месяцев пытается пробить лед, пока однажды сам не видит это событие. Подходит к ней и говорит: “Ты видела нашу ссору? А я увидел, как мы миримся спустя полчаса. Я приношу твой любимый кофе, ты смеешься и плачешь одновременно”. Через две недели они действительно ссорятся на той самой улице, и он разворачивается, чтобы уйти, а она говорит ему вслед: “Бери кофе с сиропом”. Он оборачивается и говорит: “С кленовым, как всегда”. Украдкой вытираю выступившую слезу. Браво, Дуайер, я же еще не наревелась! Давай, добей меня. — А мир они не спасают? — пытаюсь перевести в шутку. — Спасение мира — для визуальных новелл, а это просто история о том, как в тяжелые моменты важен человек, который смотрит на тот же асфальт, что и ты, и видит узоры вместо трещин. Вздыхаю, потому что мне нечего ответить. — К слову о визуальных новеллах, — перевожу я тему, — уже расчистил багажник своей тачки? Уверена, твои поклонники опять завалят офис подарками. Финал сезона просто охрененный… Ну, ты знаешь, я тебе уже наговорила комплиментов. Вся команда Алекса потирает руки в ожидании обновления и бережет сюжетный поворот в тайне, загадочно сверкая глазами. Адам чуть не поссорился с девушкой за отказ выдать сюжетный твист в финале первого сезона “Хороших соседей”. Как я и предполагала, новелла о людях, потерявших способность к размножению по вине инопланетных микроорганизмов, получила широкий резонанс. Общественность, вставшая на сторону псиоников после бунта, сочла, что “Соседи” — остросоциальное высказывание о наших братьях и сестрах с пониженной фертильностью, в котором автор проводит параллель между ними и агрессивным инопланетным вирусом. Даже пришло уведомление, что кто-то из отдела пропаганды Инквизиции инициировал проверку. Я тряслась, как собачонка, пока под диктовку Алекса писала им ответ, плюс сценарист впервые за долгое время дал интервью популярному журналу об играх, и градус напряжения спал. В ближайшей обнове выяснится, что нападение пришельцев — не случайность. Сама природа каким-то образом подавала в космос сигнал о помощи, чтобы остановить вырождение людей, и инопланетный шаттл оказался своего рода “патчем”. Мы сделали крутой синематик, как человеческая деятельность методично убивала природу, в котором, разумеется, не обошлось без слезливых кадров, как тюленчик задыхается в пластике, а лисенок травится из загрязненного нефтью источника. Алекс впервые не одобрил ни один саундтрек нового композитора, поэтому пришлось использовать один из старых, написанных Эриком для другой истории. Короче, мы все в восторге и с нетерпением ждем релиз. — Да уж, — хмыкает Алекс, наверняка предвидя поиски места, куда пристроить очередную копию инопланетного корабля из папье-маше, потому что дома сувениры от поклонников уже некуда деть. Он вдруг улыбается краем губ: — На самом деле, я тоже очень жду. С визуалом и музыкой это все выглядит в разы круче, чем было в моей голове, когда я писал. Ролик очень… поучительный. И дорогой. — Я же обещала тебе лучших, — подмигиваю я. — Кстати, чудики из “Лофта” тебя больше не караулили? — Нет, хвала Единому. Охрана их основательно так пошугала, больше не суются. — Не нравится быть знаменитостью? — подтруниваю я. — Совсем не тот фидбэк, на который я рассчитывал, — морщится сценарист. — Больше нравится удаленный формат общения, когда рассказывают, о чем мое творчество заставило задуматься. Иногда очень неожиданные мысли. — Вот что значит — настоящий художник, — усмехаюсь я. Возле моего дома мы коротко прощаемся на самой дружеской и легкой ноте. Алекс не глушит двигатель — умный мужчина, не предлагает проводить до квартиры. Свет фар его машины выхватывает из темноты кусок тротуара. Моя рука замирает на ручке двери, в голове — пустота и этот невыносимо бесконечный день. — Спасибо, что подвез. — Обращайся. Завтра могу тоже. — Посмотрим, — говорю я, и становится неловко от своего тона. Всякий раз, когда Алекс делает шаг навстречу, я отступаю. Он кивает, глядя куда-то вперед, на дорогу, на фонари, на что угодно, только не на меня. Смотрю на него и вспоминаю другого мужчину с такой же несгибаемой прочностью и немногословностью. Алекс и впрямь похож на Марка, только он тише. Оба меня в какой-то степени воспитывали, только Марк — это “Я объяснил на пальцах, ты точно все поняла?”, а Алекс — “Я рассказал историю, надеюсь, ты хоть что-то поняла”. Эдакий Пьеро комедии дель арте. Единый, откуда я знаю такие слова? Не удивлюсь, если от него же. Марк ушел и не вернется, а Алекс здесь… Смотрю на него, представляя, как мои пальцы хватают воротник его рубашки, а губы врезаются в чужие, теплые, напряженные… А он не отвечает. Или отвечает, что еще хуже. — Дезире? — зовет Алекс, выдергивая меня из порочных мыслей, и я натягиваю улыбку. — Да, пока. С этими словами выбираюсь из машины, не глядя на него. Ноги дрожат, дважды роняю ключ, пока иду жалкие три метра до подъезда. По звуку мотора слышу, что сценарист ждет, пока я зайду, или дело не в звуке, а в прожигающем мою спину взгляде? Единый, пусть он не понял, что я готова была сделать минуту назад! Дома, едва раздевшись, бросаюсь на кровать лицом в подушку с мыслями о том, как была близка к тому, чтобы сделать с Алексом то же, что Триаль сделал со мной, — просто взять без спроса, ведомой той же животной потребностью, тем же “мне плохо, и насрать, что чувствуешь ты”. Это была бы слабая и эгоистичная попытка воспользоваться его чувствами, забывшись в очередном поцелуе, предназначенном не тому мужчине, которого целую. Настоящий художник понял бы все без слов. Сворачиваюсь калачиком, пугаясь того, какую огромную саднящую брешь Марк оставил в моем сердце, что в поисках тепла, чтобы ее заполнить, я едва не разрушила последние человеческие отношения. Жаль, что такой же предохранитель не сработал прежде, чем я отдалась дьяволу в погоне за тем же теплом… Утром в зеркале ванной меня встречает очередная незнакомка. Уже не помню, как выгляжу настоящая я, та, счастливая, которая просыпалась в другой квартире, растрепанная не потому что ворочалась всю ночь в попытках заснуть, а потому что делила постель со страстным, темпераментным мужчиной. У сегодняшней меня в глазах не боль, не страх, а пустота, словно меня эмоционально выпотрошили. Я как сломанный от зашкаливающей радиации счетчик Гейгера, который больше ничего не показывает. Душ не помогает — из зеркала смотрит та же незнакомка, только мокрая. На завтрак — кофе, иммунные капли, антидепрессанты. Выполняю утреннюю программу, как робот. В автобусе бессмысленно пялюсь на мокрый после утреннего дождя асфальт, когда приходит уведомление от поддержки соцсети. Читаю его с ощущением, что кто-то решил меня жестко пранкануть. Сообщество “Сказка для тебя” заблокировано за нарушение правил платформы, причина — жалобы пользователей. И все, без подробностей. Проверяю посты — ничего особенного, обычный прогрев перед обновлением со спойлерами и конкурсами. Поверить не могу, на ровном месте! На мою просьбу указать причину блокировки и условия ее снятия поддержка отвечает, что жалоба принята в работу, модераторы свяжутся со мной в течение трех дней. Чувствую злость и обиду. Сообщество нужно не только для продвижения, это что-то вроде общего блога всей команды. Маркетинговый контент-план — это меньше половины всех постов, остальное — чей-нибудь спонтанный креатив или просто вопрос, который хочется обсудить с двумястами тысячами пользователей и узнать их мнение. Скидываю маркетологу скриншот переписки с вопросом: “Рэн, че за херня??!!”. Вряд ли консультант в курсе, но не могу держать в себе, нужно куда-то поистерить. Если бы мне действительно требовались ответы, я бы писала на другой номер: “Ник, че за херня??!!”. К сожалению, я и так знаю, че за херня… В буквальном смысле несусь от остановки в офис и с ужасом обнаруживаю там всего двоих человек. Первая мысль: “Он за ночь схантил всех моих людей!”, но потом смотрю на время и понимаю, что до начала рабочего дня еще сорок минут. Становлюсь ранней пташкой на фоне бессонницы. Первым делом захожу в админку магазина приложений, молясь, чтобы не заблокировали еще и там. Заблокировать — не заблокировали, но рейтинг упал с 4.8 до 3.2. Полтора балла! Сколько нужно отрицательных отзывов, чтобы так упасть? Сотни? Тысячи? И все вдруг решили написать что-то в три часа ночи? С замирающим сердцем прокручиваю список однотипных комментариев от аккаунтов без аватаров с заглушками вместо имени: “Не грузится”, “Истории сырые”, “С каждым обновлением все хуже”, “Раньше было норм, а теперь помойка. 1 звезда”. Это все блядские боты, а у нас даже нет площадки, чтобы объяснить ситуацию игрокам и попросить поддержать нас! Пишу модераторам жалобу на спам и пока жду ответ, еле сдерживаюсь, чтобы не запустить клавиатуру в стену, потому что мстительный подонок с длиннющими руками снова загоняет меня в угол. Забавно, что он по сути стреляет себе в ногу, но мы для него такая мелочь, что это даже не выстрел, а так — пил воду и случайно капнул на штанину. Смахнет и через секунду забудет. Чувствую кровь из носа. Еще одна проблема решила совершенно невовремя напомнить о себе. Пожалуй, из Триаля вышел бы отличный онкопсихолог — в два счета заставит больного забыть про рак и начать больше переживать за менталку. По дороге в уборную меня перехватывает Сесиль. — Ди, ты в курсе, что у нас забло… Ой, ты в порядке? — беспокоится она, заметив, что я зажимаю нос. — В порядке, с сообществом разбираюсь, — гнусавлю я и вновь направляюсь куда шла. — Ладно, если что — кричи, — напутствует меня в спину сценаристка. Ох, Сесиль, не подавай мне идей, потому что еще немного, и я это сделаю. Умыв лицо, пихаю в ноздрю клочок туалетной бумаги и, прислонившись к стене, открываю рейтинг. 3.2 — как оценка моего умения быть начальницей, другом, человеком — на троечку. Крэп, надо как-то объяснить все ребятам, но не сейчас, а когда перестанет трясти, и я пойму, как выбираться из этой жопы. А пока я не понимаю… Ничего. Совсем. Когда выхожу из уборной, народу в офисе заметно прибавилось. На автомате смотрю в сторону стола Алекса — пусто. Сердце тревожно сжимается. Вдруг вчера он понял, что начальница смотрит на него как на кусок мяса и решил подыскать место безопаснее? Для “Сказки” уход ведущего сценариста станет контрольным выстрелом, потому что тогда не спасут ни разбаненное сообщество, ни восстановленный рейтинг — вскоре цифры все равно вернутся к 3.2, только уже по-настоящему. Хотя, возможно, в текущей ситуации это coup de grâce — удар милосердия, который наносят тяжело раненому, обреченному на мучительную смерть и агонию. Нет, он просто опаздывает. Так бывает, люди опаздывают на работу, мне ли не знать. На подходе к своему кабинету через стекло вижу то, от чего мое сердце делает кувырок и приземляется на лебяжью перину. Стаканчик с кофе. Вновь оглядываю офис — Алекса нигде нет. Видимо, не дождался меня и пошел покурить. Верчу стакан и нахожу стикер: “Даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время”. На несколько секунд зависаю, пытаясь понять смысл, и едва не смеюсь в голос, когда доходит. Речь про доштормовые, которые со стрелками. Алексу такие нравятся, у него даже на заставке смарт-часов стоят эти стрелки. Он когда-то объяснял, как по ним определять время, но я быстро забыла, потому что пользуюсь цифрами, как нормальный человек. С улыбкой накидываю пальто и отправляюсь на улицу, чтобы еще раз послушать о том, как работают часы со стрелками. Техподдержка соцсети отвечает на третий день. Я ждала как собака — с надеждой и слюнями. “Благодарим за обращение, ваше сообщество заблокировано за нарушение пункта 7.2 пользовательского соглашения. Решение пересмотру не подлежит”. Пункт 7.2, мать его, про запрет на использование платформы для распространения материалов, наносящих вред репутации третьих лиц. Третьих лиц, Карл! Перед блокировкой мы публиковали только конкурс косплея и анонс обновления. Чья там репутация пострадала от фото девчонки в историческом костюме, которая в комментариях радовалась громче всех? Видимо, Триаль недостаточно им заплатил, чтобы ребята потрудились придумать что-то поубедительнее. Рэнделл предложил создать резервное сообщество и перелить туда аудиторию через рекламу в других каналах. “Копейки, Ди, я все посчитал. Охваты просядут на пару месяцев, но мы отобьемся”, — заверил он с бодростью ведущего утреннего шоу. Вру, что все еще веду переговоры с техподдержкой, не зная, как объяснить, что это бесполезно — мы и половину охватов не успеем восстановить, как резерв заблочат еще по какой-нибудь причине. Магазин приложений оказывается сговорчивее. Через четыре дня мне отвечает живой человек и просит развернутую жалобу на накрутку негативных отзывов. Я накатала простыню текста с приложенными скриншотами и выдержками из логов. На следующий день рейтинг подрос до 3.5 — видимо, часть негативных комментариев вычистили. Оставшиеся 1.1 балла — это я не знаю, что. Может, реальные пользователи, которым не понравилось. А может, Триаль решил подкинуть мне надежду, чтобы потом вырвать из рук, как только я приложу ее, как пластырь для души. А потом прилетает из налоговой. Документы старой, забытой всеми отчетности за первый год работы вдруг не найдены. Разумеется, в личном кабинете налоговой все подчистили, и выглядит так, будто я и впрямь прохлопала, но знаю, что это не так. Перед регистрацией юридического лица я начиталась историй о судьбе налоговых уклонистов, многие из которых сели и надолго — о казне государство заботится не меньше, чем о генетической безопасности, — поэтому могу отчитаться за каждый заработанный нью-коин. Я, разумеется, подниму документы, но удаление из базы налоговой нужно оспорить, иначе попаду на штраф. Звоню Селиану Флюту, тому самому Дудке, на которого Триаль наехал на совете интегрированных структур, в надежде найти в нем союзника, но секретарша сообщает, что Селиан в отпуске. — Передать что-то? — Нет, не надо, соедините с юридическим отделом. Там вздыхают, сочувствуют, но ничем не могут помочь: “Мадемуазель Дюран, ваша компания — самостоятельная единица. “Силисьём” — акционеры, а не операционные управляющие”. — Даже если нас топят? — Можем посоветовать написать письмо генеральному директору. Ключевые вопросы по дочерним структурам решает месье Триаль. Конечно решает. Он теперь вообще все решает, как только “решало” еще не отвалилось? Вечером в пятницу чахну в своем аквариуме над ворохом нерешенных проблем. Соцсети заблокированы, рейтинг убит, налоговая требует объяснений, интернет в офисе дважды за день отключался “по техническим причинам”. Бессмысленно даже пытаться угадать, каким будет новый дьявольский шаг Триаля, потому что я не представляю масштаб его возможностей. Одно знаю точно — он уничтожит все, что я строила годами, и выставит это результатом череды случайных неудач. Готова ли я все потерять ради сохранения гордости и своего я, от которого останутся одни осколки, после того как этот ублюдок наиграется? С утра вместо цитаты Алекс написал на стикере “НЕ ТУПИ! ИДИ К СВОЕМУ ИНКВИЗИТОРУ!”. Нисколько не удивляюсь его проницательности, по сравнению с которой рентген — кустарщина. Сминаю стикер и бросаю в урну. Ни за что не обращусь к Марку, потому что он со своей дознавательской въедливостью докопается до эпизода с изнасилованием и не оставит это просто так. У него остались разногласия с Триалем после противостояния за Летицию, поэтому лично посадить противника станет для Жонсьера делом чести, а я не подпущу Марка к этому монстру, ни за что не дам ему повод схлестнуться с Триалем, тем более из-за какой-то шалавы-бывшей. Горько усмехаюсь, осознав, что мы с Летицией теперь обе подходим под это определение. А из-за меня? Хотела бы я, чтобы Марк отомстил Триалю за меня? Представляю, что разматываю тюрбан на голове, как тип из доштормового кино про волшебников, и привет, второе лицо, не менее уродливое, чем в фильме. Да, хотела бы. Из-за меня — хотела бы, потому что это бы значило, что ему не все равно… “Мне тоже не все равно, Дезире”, — звучит в памяти его фраза, сказанная глаза в глаза когда-то в другой жизни, под открытым небом, когда мы оба ухватились за робкую надежду обрести счастье друг в друге. В голове возникает совершенно дикая теория. А что если фотографии, сделанные во время нашей с Триалем встречи в “Марэ”, каким-то образом попали к Приору, и тот приказал Марку порвать со мной, чтобы я угодила в лапы к Триалю? Когда я вынужденно приползу к миллиардеру и стану ручной собачонкой, мне снова накинут на голову мешок, уволокут в какой-нибудь инквизиторский застенок и завербуют шпионить за Триалем? Я буду вынуждена согласиться, а на выходе из допросной меня, совсем как тогда, будет ждать Марк. Ему больше не придется изображать безразличие. Мы постоим, глядя друг на друга, как в фильмах, а потом я с разбегу кинусь ему на шею. Он обнимет меня крепко-крепко, назовет оленёнком и извинится, что заставил так страдать. Я отвечу, что ничего страшного, главное, что мы будем вместе, как только закончится моя миссия. А закончится она тем, что Триаль заметит мои сияющие от счастья глаза, под пытками заставит признаться и застрелит прямо в собственном небоскребе. В конце я буду безмолвно лежать в багровой луже на натертом до блеска полу Триаль Тауэр, мои невидящие глаза будут открыты, тело навсегда застынет, и единственное, что продолжит двигаться — это ручеек крови, сочащейся из аккуратной дырки во лбу, словно алая змея… Вздрогнув, я просыпаюсь и понимаю, что задремала прямо в рабочем кресле. Если я правильно считываю намеки подсознания, оно топит за то, чтобы обратиться за помощью к Марку. Глупое, видимо, оно исходит из своей же теории, что наше расставание не что иное как досадная случайность или чей-то коварный замысел. Увы, в реальности все прозаичнее — мы просто расстались, и в этом виноват не Мартен, не Триаль, а я. Сердце отзывается болью, когда вспоминаю крепкие объятия Марка из сна. Объятия из реальности я уже не помню, как и вообще какие-либо прикосновения, помимо грубых рук, сжимающих мое горло и разрывающих одежду, словно их обладатель не человек, а дикое животное. На следующей неделе случается то, чего я в каком-то смысле ждала. Не предвкушала, а скорее думала: “Пусть побыстрее случится, пока я не сошла с ума от ожидания”. Ближе к концу рабочего дня приходит уведомление о приостановке работы запущенной три недели назад “Пила Payment” из-за несоответствия требованиям регулятора. Еле сдерживая слезы, звоню в Банк Нью-Пари с вопросом, о каких несоответствиях речь, на что мне обещают в течение двух недель прислать подробный список. Бросаю трубку и реву в голос, прикрывая лицо планшетом, чтобы никто не увидел. Как и положено на старте, я ввалила кучу бабла в рекламу на несколько месяцев вперед, и теперь с каждым днем простоя эти деньги уходят впустую. — Дыши, — говорю я себе вслух. — Просто дыши. Каждый день начинается с того, что я боюсь открывать почту. Меня трясет при виде иконки, которая ассоциируется с новым витком проблем, решить которые я не в состоянии. Я добилась удаления очевидно фейковых комментариев в магазине, и теперь наш рейтинг 3.8, по остальным “не все так однозначно”. Суки! Дозваниваюсь Дудке, говорю, что мне нужен юрист, чтобы судиться с налоговой. Он отвечает, что все юристы “Силисьём” на данный момент заняты более приоритетными проектами, и ехидно добавляет, что я могу сообщить о проблеме месье Триалю, чтобы он, как в прошлый раз, сказал свое веское слово, тогда на наши нужды моментально обратят внимание. Урод! Триаль, видимо, с каждой подлянкой все больше входит во вкус и вместе с этим теряет терпение, но по телефону — молчок. Пока я пытаюсь дозвониться до Банка Нью-Пари с просьбой ускорить ответ о несоответствиях, наш банк сообщает, что счет “Пила Studio” заморожен до прояснения ситуации с налоговой. Бросаю дозваниваться до главного банка и набираю номер нашего, а точнее, персонального менеджера. — Иван, привет, это Дезире Дюран. У меня тут письмо пришло… — Мадемуазель Дюран, — перебивает собеседник официальным тоном, — я как раз собирался звонить. К сожалению, решение по заморозке принято на уровне руководства. Я не уполномочен его обсуждать. — Но нарушения не доказаны, — мямлю я в трубку. Пауза. Потом тихо, почти шепотом: — Дезире, я тебе ничего не говорил, но… у нас сменился собственник. Новый владелец требует пересмотреть все линии, связанные с компаниями из определенного списка. Твоя студия в нем одна из первых. Нервно закусываю нижнюю губу, переваривая услышанное. Триаль купил банк, чтобы досадить мне? Это конец. На счетах студии деньги, которые должны пойти на зарплату через три дня… У меня трясутся руки. Сижу в пустом кабинете, когда часы показывают одиннадцать вечера, а за окном горит Нью-Пари — равнодушный, красивый, чужой. Где-то там, в своем пентхаусе, сидит человек, который методично, шаг за шагом, рушит мой мир, потому что посмела сказать “нет” и назвать вещи своими именами. Дрожащими пальцами достаю телефон и смотрю на контакт, сохраненный как “Только не он”. — Если позвонишь — проиграешь, — шепчу я самой себе. — Он только этого и ждет. Хочет, чтобы приползла. Убираю телефон. На следующий день Сесиль с траурным лицом сообщает то, после чего я на какое-то время теряю способность полноценно дышать. Финальные эпизоды “Хороших соседей”, те самые, выпуск которых мы хранили в тайне, ожидая со дня на день презентовать игрокам, оказываются в открытом доступе. Кто-то выложил полный текст, все диалоги, все сюжетные повороты на фанатском форуме до официального релиза. Смотрю на экран и чувствую, как земля уходит из-под ног. Меня трясет и ломает, как при лихорадке. Комментарии под постом: “Ну все, теперь можно не играть”, “Спасибо, сэкономили время”, “А я думал, там что-то интересное, а так — предсказуемо”. Предсказуемо! Они называли предсказуемым то, во что Алекс вложил душу. Команда в трауре, сценарист сидит за рабочим столом, руки на клавиатуре, но не порхают, как обычно. Он просто уставился в монитор с открытым пустым файлом. Курсор моргает, приглашая писать, а он смотрит сквозь него. — Алекс… — начинаю я. — Не надо, — перебивает он ровным голосом. — Правда, не надо. Крэп, это все из-за меня! Из-за меня на моих глазах гибнет “Сказка”, умирают истории, в которых тысячи людей находят утешение, радость, надежду. Почему-то думаю не о деньгах, а о девушках, которые нам писали, что игра помогла пережить разрыв, потерю, одиночество; о парнях, которые признавались, что впервые смогли поговорить о чувствах благодаря нашим историям. Думаю о том, что через месяц, два или полгода меня, возможно, уже не будет, и я потрачу остаток своей глупой, сумасшедшей жизни на борьбу с ним или… на защиту того, что люблю. Медленно, как сомнамбула, накидываю пальто и иду на улицу, по пути сунув в зубы сигарету. До Триаль Тауэр решаю пройтись пешком — не так далеко. Середина дня, на улице полно людей, а я, словно городская сумасшедшая, волочусь по улице, напевая под стук собственных каблуков вдруг пришедшую на ум детскую песенку: “London Bridge is falling down, Falling down, falling down. London Bridge is falling down, My fair lady.” Существует легенда, что легендарный мост, который сейчас где-то далеко за Периметром, а может и вовсе рухнул, простоял сотни лет благодаря тому, что в его фундамент были заложены человеческие жертвы — такой был обычай у наших предков. Можно сказать, что мое намерением замуровать себя, чтобы выстоял мой мост под названием “Сказка для тебя”, — это не капитуляция, а дань традициям. На подходе к Триаль Тауэр сквозь шум в ушах слышу обрывок рекламного слогана, произнесенного электронным женским голосом: “…Пусть аренда офиса или покупка жилья в Триаль Тауэр станет для Вас очередной покоренной вершиной. Добро пожаловать в круг избранных”. Окидываю взглядом бликующие панели высотки и чувствую кошмарную несправедливость. Чертов круг избранных, спустить бы их с небес на землю! В будний день на нижних этажах не так людно, как вечером. В основном неспешно прогуливаются компании женщин в дорогой одежде, чьи мужья, очевидно, заняты тем, чтобы их дамам было что транжирить. Возможно, даже в этом самом здании на одном из десятков этажей с офисами. Проходя через лазерную сетку к лифтам, игнорирую дружелюбное приветствие молодого человека за стойкой администрации. Водопад на сорок седьмом этаже вызывает не восторг, а желание утопиться в корыте, куда льется вода. По дороге к приемной включаю на телефоне запись, и кладу в карман так, чтобы камера торчала снаружи. Уже знакомая мне Мелания не удивляется при виде меня, но тут же вскакивает, поняв, что я не собираюсь ждать, пока она доложит обо мне своему боссу. — Мадемуазель Дюран, стойте! — слышу ее голос, перед тем как без стука влететь в кабинет с ненавистным мне именем на двери. Мой визит явно не стал для Триаля неожиданностью. Он стоит, опершись бедрами на свой рабочий стол и сжимая столешницу длинными пальцами. Плечи прямые и расслабленные — поза хозяина ситуации. Глаза — непроницаемые стекляшки, а на губах легкая усмешка уверенного в победе человека. Скрестив руки на груди, встаю напротив и бросаю на Николя воинственный взгляд. Вся напускная бравада вот-вот разлетится на части, но я держусь с гордостью и достоинством. — Детка, — довольно тянет он. — А я уже начал волноваться, что ты не придешь. — Не называй меня так, — говорю я. — Хватит игр, Ник. — Игр? — он изображает удивление. — О чем ты? — Ты отлично знаешь, о чем. Налоговая, банк, платежка, слив. — Теперь ты во всех своих проблемах будешь винить меня? — Что ты хочешь? — обрываю я. Триаль медленно поднимается и подходит ко мне. Я заставляю себя стоять на месте и не отступать. Он останавливается в нескольких сантиметрах, пахнет тем же парфюмом, что и тогда, на вилле: цитрус и что-то темное, древесное. Меня подташнивает от этого запаха. — Тебя, — коротко отвечает он. — Зачем? Я правда не могу понять его логику. У него в свободном доступе почти все женщины Нью-Пари. Взять ту же Меланию: молодая, ухоженная и наверняка более сговорчивая. Какого черта этот хрен зациклился на мне?! — Скажем так, мне понравилось трахать тебя, детка, — наклоняясь ко мне, он понижает голос, переходя на чувственный шепот, от которого по позвоночнику бегут мурашки. — Ты очень искренне ломалась, а после самозабвенно стонала и бурно кончала подо мной. Тугая, горячая, чувственная, такая же голодная, как и я. Ты можешь притворяться сколько угодно, детка. Можешь ненавидеть меня, презирать, проклинать, но мы оба знаем, что между нами есть что-то, от чего ты не можешь убежать. — Ты бредишь, — не глядя на него, произношу я сквозь сжатые зубы. Несмотря на всю мою ненависть, на все желание облить его бензином и кинуть горящую спичку, мое дыхание учащается, а щеки полыхают. — До одури хочу тебя, детка, — продолжает он приглушенным, низким голосом. — Хочу, чтобы ты была доступна в любой момент, когда я скажу. Ты же умная и амбициозная девочка, взвесь все “за” и “против”. Получишь процветающую студию и мою личную протекцию, а я — полный доступ к твоему телу, пока оно мне надоест. Ты ничего не теряешь. Просто секс, ничего личного. Триаль тянется заправить мне волосы за ухо, от чего меня передергивает. С силой бью его по руке и отступаю назад. — Пошел к черту, ты псих! — Принимаю себя таким, какой есть, — равнодушно пожимает плечами собеседник. — Я не шлюха! — Конечно нет, это просто взаимовыгодная сделка. Мы заключим контракт. Меня воротит от формулировки. Как ни назови, это торговля телом, а я не планировала добавлять в свое резюме древнейшую профессию. — Я. Ничего. Не подпишу. — Подумай хорошенько, я не собираюсь запирать тебя в подвале. Будешь жить своей жизнью, работать, но по вечерам приезжать ко мне. — Нет, — твердо отвечаю я, с тоской понимая, что зря пришла. Мы не придем к согласию, а я трачу драгоценное время на пустые разговоры, вместо того чтобы решать проблемы на работе. Разворачиваюсь, чтобы уйти, когда слышу спокойный голос ублюдка: — Я думал, ты догадаешься. Разворачиваюсь и смотрю на него в упор, ожидая продолжения. Гадать не собираюсь. — Про слив. Сердце сжимается при воспоминании о проблеме, которую единственную из всех уже не решить. Вспоминаю горечь в глазах Алекса и даже не представляю, в каком он сейчас состоянии. Однако я по-прежнему не понимаю, о чем я должна была догадаться. Триаль поясняет, явно уловив вопрос в моих глазах: — Ты не обратила внимание, что комментарии на форуме настолько же бессмысленные, как и в магазине приложений? — он усмехается, а я, осененная догадкой, чувствую себя последней лохушкой. — Никакого слива не было. Комментарии — боты, а ветка на форуме — форк, доступный только с IP-адресов вашей студии. Кстати, сорян за перебои с интернетом. Этого я не планировал, просто попались долбодятлы-технари. Закрываю лицо руками, чувствуя одновременно досаду и облегчение, от которого хочется плакать. Финал не слит! Триаль обманул, как любит это делать, и это значит, что… О, нет. — Это значит, что… — пытаюсь я озвучить мысль, но не решаюсь. Вдруг он имеет в виду совсем не то, о чем я думаю. Не нужно подавать идеи. — Это значит, что если ты сейчас не соглашаешься на мои условия, уже вечером случится реальный слив. Блядь! — Ты чудовище! — Я бизнесмен, — поправляет он. — Мне нужна ты, и я готов платить за это. Вместо человека на меня смотрит чистый голод, одержимость, бездна, которая никогда не насытится. Все бессмысленно. Я могу продолжить упираться и потерять все, а могу вернуться в офис и сообщить Алексу, что наш финал по-прежнему секретнее, чем зарплаты членов Совета, а Триаль просто решил устроить мне эмоциональные качели. Представляю, какое облегчение он испытает. Он заслужил. — Если я соглашусь, — говорю я медленно, — ты оставишь всех в покое? Студию, игру, моих сотрудников? — Обещаю, — он кивает. — Счет разморозят, платежка заработает, налоговая забудет о твоем существовании. Все будет хо-ро-шо. Тишина в кабинете такая густая, что ее можно резать ножом. За окном Нью-Пари сияет огнями, равнодушный к тому, что происходит на сорок седьмом этаже. Смотрю на Триаля, на его ледяные глаза. — Я согласна. Триаль едва заметно улыбается. Разумеется, он не сомневался в исходе, и радости от победы для него не больше, чем от тщательно спланированной сделки. — Прекрасно, малышка, договор подпишем позже, а теперь на колени. Покажи, за что я заплатил, — самодовольно произносит он и многозначительно смотрит на свой пах. Отсосать ему? Он хоть понимает, что меня вывернет? — Ник, пожалуйста, не заставляй… — Детка. Полный доступ. В ужасе смотрю на его непоколебимое лицо и понимаю, что не выйду отсюда, пока не сделаю этого. А если выйду, не сделав, то его месть настигнет не только меня, но и по касательной заденет мою команду. С кислым лицом снимаю пальто и бросаю на диван — не хватало, чтобы обкончал, оно дорогое. Подхожу к Триалю, опускаюсь на колени, стараясь не поддаваться эмоциям и действовать механически. Небрежно расстегиваю его ремень, ширинку и заставляю себя подцепить край боксеров, под которыми чувствуется упругий стояк. — Какие-нибудь пожелания? — спрашиваю я, чтобы потянуть время. Внутри все протестует против того, что он заставляет делать. Мерзко, отвратительно. Чувствую себя беспомощной и мечтаю, чтобы кто-нибудь положил конец этому чудовищу, паршивому спруту, взявшему меня за горло гадкими щупальцами. К сожалению, кто-нибудь сейчас занят чем-нибудь другим, и никому до меня нет дела. — Хочу, чтобы ты сделала это с удовольствием. Давай ты забудешь все обиды и станешь взрослой женщиной, которой нравится мужской член во рту. — До тебя все так и было, — импульсивно выплевываю я, желая его задеть, и тут же понимаю, что совершила роковую ошибку. Испуганно смотрю вверх и вижу закипающее бешенство в лазурных глазах. За секунду передо мной оказывается настоящий монстр, пусть и не тот, с щупальцами, которого я нафантазировала, но не менее опасный. Инстинктивно дергаюсь, чтобы встать на ноги и броситься к двери, но Триаль хватает меня за волосы, заставляя опуститься обратно на пол. Намотав пряди на кулак, другой рукой он достает член и тычет им мне в губы, которые я непроизвольно сжимаю, упираясь ладонями в его бедра. Раздраженно ударив меня ладонью по щеке, ублюдок давит на мои скулы, вынуждая открыть рот. — Только попробуй укусить, сука. Дальше он обеими руками хватает меня за волосы и трахает мой рот, дергая голову, задавая темп и глубину. У меня темнеет в глазах, кажется, что я вот-вот задохнусь. Изо рта течет слюна, из глаз — слезы, до ушей доносятся утробные звуки, которые издает моя глотка. Я вонзаю ногти в его бедра в знак протеста, но сукин сын этого словно не замечает, продолжая вколачиваться в мое горло. Единый, дай мне вдохнуть! Дышу через нос, бьюсь, захлебываясь и вырываясь, как безумная, оставляя клочки волос в его пальцах. — Ты чертовски хороша, Дюран, когда молчишь и выполняешь то, что от тебя требуется, — добивает меня Триаль. — Как бы ты ни играла в невинность, сущность продажной шлюхи не скроешь. Едва не теряю сознание, когда урод в последний раз насаживает мой рот на свой член и с глухим стоном спускает накопившееся напряжение. Он держит меня до тех пор, пока я не сглатываю, и только тогда отстраняется и идет к своему столу. Осознав, что колени просят пощады, я сажусь прямо на пол и пытаюсь перестать хныкать, чтобы сохранить хотя бы намек на гордость. Горло жжет от спермы. Мерзко как физически, так и морально, как от него, так и от самой себя. Чтобы хоть немного абстрагироваться от происходящего, я представляю, что мое тело и я сама никак не связаны. Тело — лишь оболочка из кожи, мышц и костей, а я в другом месте… Там, где рядом кто-то добрый и сильный, чтобы меня защитить. Жмурю глаза, из которых до сих пор текут слезы. Слышу шелест пластиковой упаковки, затем приближающиеся шаги. Открыв глаза, смотрю, как Триаль медленно опускается напротив меня и, взяв за подбородок, вытирает мои губы влажной салфеткой. — Глупая, глупая Дезире. Будь ты умной, деловой женщиной, то выжала бы максимум из этой ситуации к нашему обоюдному удовольствию. Я бы дал тебе все. Сам. — Он подходит к столу и делает глоток из стакана с водой. — Но ты оказалась упрямой девчонкой, которая теперь сидит на полу и льет слезы. Поверь, меня это нисколько не радует. Я надеюсь, ты еще раз хорошо все обдумаешь, и от нашего дальнейшего сотрудничества будет приятно нам двоим. Триаль снова подходит ко мне и протягивает наполовину пустой стакан. Я не двигаюсь. Несмотря на то, что мой рот сейчас объективно менее стерилен, чем его, мне противно, что он отпил. Триаль ждет пять секунд, десять и, поняв, что я не оценила его великодушный жест, выплескивает содержимое стакана мне в лицо. — Я сказал, еще раз хорошо все обдумаешь, — скрежещет он и возвращается за стол. — Свободна. Вечером пришлю водителя. Не произнося ни слова, молча беру пальто и выхожу из его кабинета, по пути вытирая лицо, на котором капли воды смешиваются со слезами. Злыми слезами. Я иду и обещаю себе, что заберу у него все, и это уже не вопрос деловой репутации. Теперь это — вендетта.