Вдоль по коридору или очень сильное колдунство

К обеду в общагу понаехали опера, участковый и, до кучи, санинспекция – полный боекомплект. Это Селёдка их вызвала. Хорошо хоть не вспомнила по запарке, что я тоже в кухне ошивался. Ну, походили, попроверяли, а хули толку? Вещдоков никаких. В сто двенадцатую сунулись – там всё норм. Жильцы легальные, с документами. Отчалили ни с чем. Теперь Селёдке еще и штраф припаяют за кипеж не по теме. Да так ей и надо. Она не в первый раз ментов дергает: то на Лесю гнала, то на агентов ЦРУ, которые из соседнего дома ее зомбируют своей спутниковой тарелкой. В прошлом месяце космические пришельцы у неё кота на опыты похитили. Ага, знаю я этих пришельцев. Они не из космоса, а из Самарканда. Киоск с шаурмой через дорогу держат. Подвальных бомжей Селедка святой водой поливала, – орала, что они демоны и в ад ее хотят тащить. Вот лучше б утащили, чес-слово! Ну и в итоге все порешали: у Селедки – обострение; жмура не было – была курица, и ее стибрил здоровенный бродячий пёс, который уже второй день под окнами кухни отирается – и куда только собачники смотрят?! И всё было бы хорошо, и я бы решил, что надышался в сортире выкуренной Зиминым травы и мне приглючилось, – и мутные глаза трупа, не куриные – человеческие, подёрнутые голубой пленкой… Клюв – желтый, восковой – как он плющится, сливается с башкой – и делается уже не клювом, а голыми костями черепа, скалится мне. На зубах пузырится розоватая пена. Не до конца ощипанные перья превращаются в сосульки светлых волос, слипшихся от крови, – где-то длинные, а где-то выдраны клочьями с мясом... Кости торчат – рёбра, таз... а ниже не разобрать – сплошное мясное месиво, покрытое слизью… Почему Майя выглядела скорее злой, чем перешуганной? – девки же боятся трупаков... Ну, если, конечно, не в морге работают... Не. Приглючилось. Трясу башкой. Внутри что-то булькает – как будто мозг оторвался и плавает сам по себе, стукаясь о стенки. Во рту кислый вкус от блевотины. Хоть я и зубы почистил – не помогло. Да и Ромка ведёт себя странно: когда я его наконец отпираю и выпускаю из шкафа, он не плачет и не орёт, но и не веселится – просто сидит и смотрит в одну точку как тормоз... Я его тыкаю – ноль эмоций. Блинами кормлю почти насильно. Но мне и самому они в горло не лезут, – перед глазами так и стоит тот кухонный глюк. Перелезаю с колес на постель, брательник притыкается рядом, обнимает меня, и я с какого-то перепугу раздумчиво так ему говорю: – Маленький мальчик по крыше гулял. Кончилась крыша – и мальчик упал… Ага, я тоже гулял когда-то. Только не по крыше, а по стройке. Рядом с нашей общагой стоял заброшенный корпус: фундамент, бетонные блоки – несколько этажей пустых. Мы там в войнушку рубились знатно. И вот меня окружают тогда с двух сторон, а я ухожу скачками по перекрытиям – и вдруг нога соскальзывает… Секунда – и я уже внизу. Даже испугаться не успел! Ещё повезло, что на арматуру не насадился – висел бы на ней как шашлык! А я аккуратненько приземлился между двумя штырями, но спиной приложился об бетон неслабо так. Маме, ясен перец, ничего не сказал: она б меня прибила за такие приключения! Зато Чинга помогла. Она ж тоже у Удода вечно тусит, начиталась всякого. Сказала, что надо компресс делать, а то гематома будет. Напихали мне лопухов и подорожника под рубашку, в трусы – реально сработало! Поболело – и перестало… Однако через месяц, когда мы с мамой картоху копали, я на себя мешок взгрузил – в поясницу пошел прострел. Но ничего, донес. Я же мужик! Правда, ныло потом уже все время, не отпускало; и пальцы на ногах стали часто неметь… Только я ж не знал тогда, что это такое. Забивал, виду не показывал. Потому что думал: скажу – мать срастит что к чему, выдаст мне за стройку люлей и опять на месяц дома закроет. А у нас как раз тогда разборки намечались с соседним районом – как я мог пацанов подставить?! В общем, перемогался… …Лежим мы такие с мелким на диване, пригрелись – я даже не замечаю, как ключ в замке поворачивается. – А вы чего тут без света? – мама заходит, сгружает сумки у порога и щелкает выключателем. – О Господи! Откуда это здесь?! Саша! Я дергаюсь позырить, чего она так всполошилась. Жеваный крот! Это же… Сбитый носок маминого ботинка упирается в бабкин браслет. Тот самый, с голубым жуком, из-за которого все и стряслось. Меня словно током прошибает – хватаю ртом воздух и каменею. Браслет этот – баба Катя звала его «бранзулетка» – достался мамане по наследству. Она его берегла, прятала в диване вместе с дедовыми медалями, своими золотыми сережками и обручальным кольцом. Кольцо и сережки потом, правда, куда-то делись, а у Ромки сразу появилась кроватка. Но жук был всегда на месте. Он мне нравился, хоть и говноед, как выяснилось потом. По-научному – копрофаг. Как-то раз зависали вместе с Чингой у Удода, наткнулись на статью в энциклопедии. Оказывается, это навозник, он катает из дерьма шары, а египтянам приглючилось, что солнце. Они ему поклонялись и называли «священный скарабей». Вот так он на браслете, походу, и оказался. Еще там рядом иероглифы какие-то были – я их уже плохо помню. Потому что бранзулетка в итоге тоже исчезла, но вот вместо нее ничего не появилось. Только орали все. Маманя – на меня. Она решила, что это я браслет стырил и по-тихому толкнул. Но я-то не брал! Так и сказал: мол, нечего гнать! Тогда она схватилась за кипятильник и давай меня колошматить им со всей дури – по чему попадала. Я отбивался и ревел. Потому что обидно и больно. А Ромка просто перешугался, походу, от наших разборок. А еще у него зубы лезли тогда – и он ажно заходился! В общем, дурдом. Даже соседи стали по батарее дубасить, чтоб мы все заткнулись... А наутро я уже не встал. В пояснице что-то совсем замкнуло, и ноги не слушались. Разъезжались – как вареные макаронины по тарелке. С мамой тогда прям истерика натуральная приключилась… Она рыдала, прощения просила у меня. Даже кипятильник с психу выкинула – а толку?! И вот… здравствуй, жопа, новый год – лежит бабусина бранзулетка! Блестит! Откуда оно здесь?! Я заезжал когда – не было. Ромка запертый сидел и потом не отходил ни на шаг, так что он тоже не при делах, отвечаю. Потом мы лежали… И ни стука, ни грюка. Что за ёбань творится?! Мама поднимает с пола браслет и, держа перед собой на раскрытой ладони, поворачивает и так, и этак. Он самый! Стопудов! Мелкий начинает хныкать, ворочаться, сбрасывает с себя плед. Брательник почему-то весь мокрый: колготки, майка, даже кудряшки от пота потемнели и слиплись. Мама быстро подходит к нам, так и не раздевшись, трогает губами Ромкин лоб. Сразу хмурится – и я понимаю, что дело дрянь. Кидает на стол бранзулетку, суёт малому градусник – ну да, 39,5! – Господи… – бормочет. – Наверное, свинка. Притащил-таки из садика… Лишь бы не менингит! Господи! – она мечется по комнате, заполошно хватает документы, одежду, деньги, кутает мелкого в одеяло, потом поворачивается ко мне: – Сашунь! Если не вернусь, значит, нас в инфекцию положили. Справишься сам? – Да куда я денусь! – отмахиваюсь бодро, а у самого в горле ком: вот вечно она так… За Ромку кипешует как наседка, а я… я мужик. Ладно. Прорвёмся. Незаметно вытираю нос рукавом. Дверь за ними захлопывается и я, отдышавшись, вытаскиваю из-под подушки «Гарри Поттера». Теперь никто не помешает – буду читать, пока глаза на лоб не вылезут! Но они что-то и так, как будто песка под веки насыпали – даже моргать больно. И вообще, стрёмно мне. Чёрт... Воняет чем-то. Походу, опять толчок забился. Свет от лампочки глаза режет. Башку отворачиваю – а перед самым носом тарелка чужая. Из-под блинов. Надо бы вернуть… Краем глаза замечаю бранзулетку. Нет уж! Тебя, дорогая, я здесь тоже не оставлю – получил уже по полной, спасибо! Шкандыбаю до стола кое-как и цепляю жука себе на руку. Он съезжает по моей тощей лапе почти до локтя. Прикрываю это палево манжетой рубашки и падаю жопой в коляску. М-да… А ведь я, походу, тоже Ромкину заразу подхватил: башка кружится, болит, и в целом состояние какое-то тормознутое. Еду – и глючится мне, что коридор растягивается как жвачка, когда тащишь её изо рта. Колёса скрипят, обода жгут ладони. Доски пола выгибаются, качаются из стороны в сторону. Землетрясение? Нет! Это коридор тошнит мной! Лампочки мигают. Они злятся и гудят низким басом. Нет, не лампочки – это мухи навозные налетели! Целый рой – аж черно! Мухи лезут мне в рот, в горло, копошатся в кишках! Жук размером со слона с грохотом катит чугунный шар, отирая блестящими боками штукатурку со стен. И тут я замечаю горящий фитиль, понимаю, что шар – это бомба! Он взорвется сейчас! Я начинаю орать и падаю с коляски на пол, ползу, натыкаясь на чьи-то ноги. Пальцы попадают в липкое... Мокрое и горячее. Кровь! Это кровь! На столе мертве-е-ец! – Тихо! Тихо-тихо-тихо, – прохладная ладонь закрывает мне рот, – не надо, не кричи… Всё хорошо… Тебе чудится, – меня прижимают к груди и баюкают... Мухи улетают... Я не могу сообразить кто, – тёплый и живой, – поднимает меня на руки и несёт… а я цепляюсь за эту дурацкую миску из-под блинов. – О! Наша тарелка… Откуда она у тебя? – голос не мужской и не женский, какой-то бесполый, но приятный, вроде даже добрый. – Майя дала. – Майя? Утром? Значит, ты видел? Нехорошо. Мммм... а что же я видел? Что-то стрёмное... То, что не должен был. Ладонь гладит меня по волосам, и я не могу нормально срастить – что же там было? «Ай, пофиг!» – боль в башке утихает. А над ухом хихикают – будто колокольчики звенят. Дверь скрипит – успеваю разглядеть номер, – ну конечно, 112, какой же ещё – и меня заносят в комнату. Ебать, что они тут наворотили! Шторы задёрнуты. Свечек понатыкано – больше чем в церкви: толстые, тонкие, кручёные, плоские, цветные, даже в виде цветов и фруктов – и все горят! Плавятся, текут – как сталагмиты и сталактиты из книжки про пещеры. В стаканах, кружках, вазах, подсвечниках… даже с потолка висят. Что это за хрень такая – свечи, горящие вверх ногами?! С люстры капает воск, застывает узорами. Ну не-е-ет! Леся со своими травками и книжками про привороты этим и в подметки не годится! Трое встают из-за стола и расстилают на полу простыню, кладут на нее что-то большое и длинное, замотанное в клеёнку с нашей кухни. Бурые пятна, черные сгустки... Свёрток разворачивают, и прохладная узкая ладонь снова ложится мне на лицо, закрывает глаза. На ухо шепчут: «не смотри»... Да я и не хочу! На кой оно мне сдалось?! Зажмуриваюсь изо всех сил, но почему-то всё равно сквозь чужие пальцы и сжатые веки вижу комнату и движуху в ней: огни вытягиваются, сплетаются в красную сетку. Майя медленно распускает волосы и начинает танцевать – без музыки, только пальцами щёлкает в такт. Панк с красным хаером тоже тут – подхватывает её ритм; и здоровенный, голый по пояс мужик с собачьей башкой на вкачанных плечах качается и подвывает. Огонь всё плотнее – сливается в сплошной купол, раскручивается по спирали, – быстрей и быстрей, а за ним начинает вращаться и комната. И вот в центре, прямо в воздухе, повисает какая-то хрень, похожая на человека. Сверху тянутся нити, присасываются к нему – и как будто кормят: лицо все чётче, кости уже не торчат. Вот ноги разделились, руки от тела отлипли, пальцы… Крылья! И тут оно открывает рот и начинает визжать! У меня башка чуть не взрывается! А оно дергается как в припадке – паутина из огня не выдерживает и рвётся. И вот это недоделанное уже на полу, катается из стороны в сторону и воет. На него наваливаются разом все – как на меня врачи, когда в первый раз к стоматологу пошёл, – и тоже удержать не могут. И тут Майя издаёт… звук. Горлом, протяжно и низко – как шаман. И хрень ей подчиняется, затихает. Я от всего этого в ступор впадаю и даже не отсвечиваю уже. Но они всё равно меня палят: – Спи, а то съем! – косо зыркает тип с собачьей башкой и хмылится во всю свою зубастую пасть. А красный кривляется: – Придет серенький волчок и ухватит за бочок! «Волчок» фыркает: – Я Тетис, потомок великого Анубиса! – Да какая, в жопу, разница! – Обижаешь! Мальчик может принять меня за банального оборотня, а я хранитель Серых Пустошей и Перехода! – Да в штаны наложил твой мальчик! Вон, в отключке валяется! Ему что Анубис, что вурдалак – один хрен… – Ну не скажи! Так. Сейчас они на меня глянут и просекут, что я не в отключке и не сплю. Пронзаю, что не обрадуются. И вообще… заладили: мальчик, мальчик. У меня имя есть, если что. В честь полководца, между прочим! – А пацан-то особенный! Раз через барьер прошёл и может нас видеть. – Да нас пол-общаги уже видело! – Эти не в счет. Мальчик видит нашу истинную форму! И ещё неизвестно, кто открыл Переход, через который выпало вот это! Понятно, что здесь разрыв, и нам его штопать и штопать, но чтобы из других граней целые недоеденные куски вываливались – это уже чересчур! А за объедками, глядишь, полезет и тот, кто ими обедал! «Понятно! Да ничего не понятно! Что тут вообще происходит?! Штопки, разрывы, объедки – это кружок «Очумелые ручки»? Клуб «Хозяюшка»?! Дурдом на выезде?!!» – я вот-вот психану и спалюсь. – А может, мы его в кота превратим? Чтоб под ногами не путался? – Почему в кота?! Он же не похож даже! – Да вполне себе похож, мелкий такой, серенький котейка… – Я тебе превращу! Тау узнает – мало не покажется! – Да я только и слышу: Тау то, Тау сё! Тоже мне начальник заставы выискался! Да он сам его сюда притащил, если ты не в курсе! – Притащил – значит, надо было! Слышу – стоят надо мной. Ну, чую, сейчас мочить будут, – не нужны им свидетели. А потом таки да, – кошакам скормят. Или сами сожрут! – Да лежи, не боись, – мне на лоб ложится ладонь, гладит – сразу расслабон ловлю… Захорошело! Вытягиваюсь во всю длину и начинаю мурчать – так кайфово чешут за ухом. – Ур-р-р! – прикольно в горле вибрирует! И мурашки побежали по спине. – Ну вот, смотри, – какой славный вышел котик! – панк ухмыляется и потешно так руками разводит. Понтуется! Тут же ко мне тянется мокрый кожаный нос второго – понюхать. Сопит, втягивает в себя воздух… выдыхает с шумом. И всё ближе, всё больше делается. Надвигается, растёт. Огромное пыхтящее сопло! Пасть разинул, а там… за чёрными губами зубы как тесаки, язычище – что твоя лента конвейера! Вываливается наружу, дёргается! – Мя-а-а-ма-а! – ору в голосину, шарахаюсь от него. С руки спадает и катится со звоном бабкина бранзулетка. Но мне уже не до неё! От ужаса аж мороз продирает по шкуре! Волосня вся дыбом вздёрнулась. А клыки-то щелкают вот уже над самым ухом. Вжимаюсь в стенку как загнанный крысак, выгибаюсь, топорщусь весь и луплю растопыренной пятерней монстрилу по морде! Отвешиваю оплеуху, другую – тот воет сиреной: на шкуре остаются пять рваных ран. Сочатся кровищей. «Ну всё. Теперь мне точно хана!» – смекаю и пулей кидаюсь в сторону. Ударяюсь обо что-то, шиплю – и вдруг вижу прямо перед собой проход. Над головой гремят и рокочут голоса, огромные доски шатаются и подпрыгивают, а я драпаю, не разбирая дороги. Здоровый в два счёта бы утёк! А я ж на карачках! И коляска в коридоре осталась. Так что всё. Амба. Каюк мне пришёл, чую. – По-мяу-гитя-я-а! – не только ноги – уже и язык не слушается! Что-то там доктор талдычил про отказ ЦНС… Ай, в жопу доктора! Спину заклинило вмёртвую – не распрямить. Руки, ноги заплетаются, подкашиваются. Как на четыре кости упал – так и бегу. По-звериному! «Хоть бы не догнали! Хоть бы не догнали!» – задыхаюсь, больно колет в боку. Но странное дело: всё ловчее и ловчее выходит, легче баланс держать. Суставы, мышцы, видать, размялись – теперь набираю скорость. Успеваю проскочить между двух синих башен – те подкашиваются, начинают медленно складываться. – Брысь! – ревёт откуда-то с высоты. У меня аж уши закладывает. Гоню, не разбирая дороги, никак не могу взять в толк, куда меня занесло! Широченные ворота, за ними – площадь, вымощенная рыжими плитами, ограда из толстых железных прутьев. Дальше – пропасть. Нет, вот тут сбоку можно спуститься: каменные уступы, железные полосы, стены, уходящие в темноту… Снова площадь, заваленная покорёженными бочками, обгорелыми картонными трубками. На одной из бочек, красной, с черной полосой поперек, успеваю разобрать буквы «Бал...». В нос шибает кислятиной. Лужи какой-то слизи пузырчатой… Тьфу, пакость! Перепрыгиваю через них, уворачиваюсь от ходячих башен, гигантских катящихся колёс. Все ниже, быстрее… Кошмар продолжается! И вдруг впереди слепящий свет, запахи, ветер – я выкатываюсь на улицу, дико таращусь: вроде знакомое всё, но какое же здоровенное! Деревья, кусты у подъезда вымахали раз так в десять. Это каким же навозом их поливали?! Лавочка размером с грузовик! А на спинке сидит… ну, вроде голубь. Сизый такой. Только где вы видели голубей размером с сенбернара?! Орёл, бля! Косится на меня оранжевым глазом-тарелкой и выдает басом: – Курлык! – и ухмыляется, сволочь. А клюв наглый – прям кирпича просит! «Я тебе, падла, щас такой курлык устрою – мало не покажется!» – думаю. Взыграло во мне ретивое – и откуда что взялось?! Пригибаюсь к земле как разведчик на спецзадании и начинаю к этому гаду подкрадываться. Медленно, медленно, по шажочку, не спугнуть... У меня отчего-то начинает дёргаться нижняя челюсть, да так, что клацают зубы. Переминаюсь на месте. Внутри аж заходится всё от азарта! Сглатываю слюну. «Сейча-ас!» – весь напрягся, ловлю момент… И тут как назло! – Гули-гули-гули! – раздаётся из-под небес. Т-твою мать! Да это ж Селёдка выгреблась птичек овсянкой покормить – она каждый день эту вонючую кашу варит и по двору раскидывает. И мой бегемот с крыльями тут же срывается с места, летит на зов! Аж ветром лицо обдало. С психу передёргиваю спиной: это ж какой кайф обломили! Я ведь почти! Почти схватил его! А вслед за первым орлом на бреющем полете уже пикирует целая стая. Вот гады! Селёдка и раньше была не красавица, а теперь и вовсе без дрожи не взглянешь: водокачка в шлёпках! И вот шорхает эта каланча с цистерной наперевес, а сраные гули облепили её всю: и на башку, и на плечи уселись. Димон как-то раз прикол выдал: «Хорошо, что слоны не летают!» – оказывается, летают, еще как! Когда рядом со мной шлёпается серовато-зеленая плюха, понимаю, что дела мои плохи, ныкаюсь под скамейку. Оп-па! А там уже занято! – Пош-ш-ш-шёл на-а-аху-у-уй! – сперва шипит, а потом завывает ярко-оранжевый тигр, выгибает спину дугой. – Эй-эй, потише, братан! Я тебе не помешаю… Я тут так… голубей переждать. – Ня-а-ахуй! – сосед продолжает настаивать, зырит исподлобья. Хвост мотыляется из стороны в сторону. – Да чего ты заладил?! – дёргаюсь от него, поскальзываюсь – и вдруг замечаю в воде отражение еще одного зверя, такого же огромного, серого, с разлапистым пятном на боку и тремя полосками. Толком рассмотреть не успеваю: тигр кидается на меня, сшибает грудью, опрокидывая в жидкую грязь. Ору, пытаюсь отпихнуть его руками, ногами, бодаю башкой, – ему все пофиг! – Тва-арь! – орёт он в самое ухо и дерёт мне бок всеми лапами сразу. Ну я, если честно, тоже в долгу не остаюсь: херачу по нему – куда придётся. Даже по морде удалось пару раз съездить! Мы выкатываемся из-под скамейки, валимся в высоченную густую траву. И тут сверху прилетает какая-то водяная бомба: шарахает по башке, оглушает, выбивает дыхание на раз. Рыжий скот кидается в сторону, вопя и приседая на ходу, а ко мне уже несётся Селёдка, причитая как подстреленная: – Котик мой бедный! «Какой я тебе нахуй котик?! Совсем что ли ебанулась?!» Бабка подхватывает меня с земли, прижимает к себе. И вдруг я резко пронзаю: да это ведь не всё вокруг выросло, а я уменьшился! Раз так в десять. И превратился… В кого?! В кота! То отражение – это же я был! Изо всех сил извиваюсь, выворачиваюсь – и, наконец, выдираюсь из цепкой Селёдкиной хватки, падаю разом на четыре кости. И сжимаюсь: сейчас в спину прострелом даст! Да так, что искры из глаз посыплются. Но нет! Нормально всё. Зырю вниз, а руки-ноги-то не мои! Они – лапы! Самые настоящие, зверские! Выпускаю когти из растопыренных пальцев. – Бля-аааа-дь! Яа-у! – ору, задрав башку к небу. Бабка шарахается. «Как я в таком виде домой приду?! Что со мной сделали те черти из сто двенадцатой!? Меня ж ни мама, ни Ромка не признают… Мама – та вообще кошаков на дух не переносит… Особенно после истории с котлетами. Это еще хорошо, что мои в больнице пока. А когда вернутся – что будет?! И как мне в комнату нашу попасть?! А жрачку я где в таком виде найду?!» – мысли пляшут в башке, как панки на рок-концерте… и тут слышу такой: – Кис-кис-кис! – сладенький голосок. Но это фигня. Я чую!!! Гамбургер! Вижу его – прямо перед носом! Божечки-кошечки! Это ж очешуеть можно! Булка больше моей башки! Симпотная чика в мини-юбке присела на корты, но всё равно громоздится надо мной как бульдозер. И она протягивает мне свой мега-хавчик! Вот это подфартило! Голодный желудок аж взвыл! И слюни потекли. Блин! Да я столько жратвы за раз в жизни не видывал! Тем более – на халяву. Не выдержал – цапнул, выдрал у неё из рук. Хищник, ёпта! Кусаю, урчу, заглатываю – аж поплыл от кайфа. Давлюсь. А красотуля эта только похихикивает, а потом и вовсе начёсывать, нежить начинает меня. Бока, и затылок, и даже пузо! Охренеть! Да будь я человеком – она бы и не глянула в мою сторону. Ну разве что как на цирк уродов... А тут… мокрое хвостатое уёбище, а она гладит, кормит! От избытка чувств начинаю тереться об неё. Поднимаю башку, а там… Стринги! Белые. Кружевные. Прозрачные! Перехватывает дыхание на раз. В таком раскладе я с девчонками вообще ещё дела не имел! Ладно порнушка – а тут вживую! И в таких масштабах! – Малы-ыш? – тянет кто-то сверху – труселя взлетают к небесам. Как журавль. Облом. Чика повисает на шее у волосатого годзиллы, чмокает его в щеку, а тот лапает её за зад через юбку... – Пш-ш! – у меня вырывается невольно. Хорошо хоть бургер остаётся! Хватаю его зубами и утаскиваю в заросли. Мда.. так ещё жить можно… Не только плохое стало большим, но и хорошее. Зашибись! Ну и согреваюсь по тихой – обсох уже почти весь, даже не коноёбит от ветра. – Ой! Смотри, какой смешной! – за спиной раздаётся. – Это котик-гопник! – Почему?! Надо мной стоят две великанши в горошек, пялятся вовсю. – Мя-а?! – Ой! Он разговаривает! Смотри, Лиз, пятно как у «Адидаса» логотип! И полосочки! – Точно! Адидасик! – Я-а Ссша-аа-няя! – Кисонька, кисонька, не шипи! Мы тебя только погладить хотели! Адидасик, не ругайся на нас! – А давай ему сосиску купим! – Давай! И они убегают, топоча, как парочка весёлых слоних. Спешно заглатываю котлету и булку, и сыр – пока рыжий меня не засёк. Прислушиваюсь к себе: найдётся ли для сосиски место? Найдётся, ещё как! Начинает хотеться чего-то странного. Будто зуд изнутри. И тут до меня доходит: нужно срочно помыться! Прямо сейчас! Вот прям здесь! От меня же несёт просто! И я усаживаюсь нараскоряку, подсунув под жопу хвост, опираюсь на руку, выгибаюсь весь и задираю, вытягиваю правую ногу. Хоба! Начинаю вылизывать пузо и зад, и яйца. Да-а! Вот это реально то, что доктор прописал. Сразу захорошело, и спокойно так стало на душе – будто тоску языком смыл. А заодно все страхи, тревоги, недоумение. Мусолю ладонь и натираю до блеска затылок, уши и щёки. Красава! И тут меня хватают за шиворот, резко и грубо дёргают вверх. – Мя-а?! – еле слышно сиплю. Кожа натянулась так, что горло перехватило. И сердце провалилось куда-то в живот. – Га-а! Попался, мешок с дерьмом! Щаз мы из тебя отбивную готовить будем! – как из рупора голос Сифы, – он вечно с Зиминым тусит, в одной шараге учатся. Так-то поц мелкий, но какой-то… гнилой: вечно старается подляну учинить. Особенно тем, кто его слабее – чтобы не огребать потом. И животину всякую любит мучать: он в щенков камнями кидал, котят топил, лягух с крыши сбрасывал – а потом глядел, какие из них кишки. Даже фотал! А как-то раз мы с Чингой, Димасом и Колькой залезли на старый заброс – и такое нашли, что чуть было не проблевались. И драпали – только в путь! Там комната без окон была, по углам – подсвечники старинные, а в центре, на полу – круг нарисован, значки какие-то, звезды. И пёс, на кресте распятый. Мёртвый! У меня он до сих пор перед глазами стоит – и я сам внутри будто мёртвый делаюсь. Так вот. Мы из заброса выбежали – и на каких-то мужиков в чёрных балахонах наткнулись. А Сифа с ними был! «Блядь! Как же я попал!» – проносится в голове. Тоскливо и страшно. Внутри всё сжимается. Еще немного – и обоссусь я позорно. Вот прям как есть, на весу. Сифа разворачивает меня к себе лицом – и я вижу его будто на экране кинотеатра: огромного, во всех подробностях: блямбы прыщей на лбу; белёсые, навыкате глаза с расширившимися зрачками – блестят как стеклянные, а я отражаюсь в них; на кончике серого носа поры, губы шелушатся лохомотами… Раздвигаются – промеж них вылазит красный пупырчатый язык, облизывает. Хохотнув, Сифа подкидывает меня высоко вверх – и тут же поддевает коленом, потом с размаху пинает берцем прямо в живот: – Го-ол! Мир разлетается на осколки. Я лечу в темноту, задыхаясь от дикой боли, разорвавшей нутро. А последнее, что слышу – Сифин ржач… И тут же – голос дворничихи тети Тани: – Я тебе такой футбол, сейчас, тварь, устрою… Я умер… Я воскрес! Прочухиваюсь в кромешной тьме. Ночь? Где я?! Пытаюсь шевельнуться – больно. Всё тело ноет, горит и дёргает. Меня будто трактором переехало. Дышать – и то тяжело. В груди что-то свистит и булькает. Пытаюсь сглотнуть – не выходит. На языке гадкий привкус меди. Кровь. Кровь везде. Руки, ноги, спина – ни единого живого места не осталось! Пить хочется. Пить! Во рту будто кошки насрали. Но ведь я… я же теперь и есть кот! Или уже нет? Пытаюсь разглядеть свои руки. Таращусь. Волосатые. Лапы. И огромные листья качаются перед самым лицом. Значит, всё по-прежнему. Я валяюсь в кустах у нашего подъезда. Избитый и переломанный в хлам. «Котов стирать можно! Выкручивать нельзя!» – вспоминается анекдот вдруг дурацкий. И слезы наворачиваются на глаза. Выкручивать… Играть котами в футбол… Снимать с котов скальпы… Если ты сильнее – значит, всё можно?! Любой беспредел, да?! И тут я вспоминаю про лужу! Огромную лужу под гигантской скамейкой, которая больше смахивает теперь на навес! Да мне уже пофиг, откуда хлебать. Лишь бы горло промочить. И я ползу через траву, через подсохшую грязь, – как солдат на передовой. Мечтаю только об одном: попить! И еще издали вижу стрёмное. На сиденье скамейки, на спинке, на бордюрах вокруг расселись Сифа, Гача – его дружбан, Чередон, Брус и ещё кто-то – не могу разобрать со спины, не узнаю. А вот они меня засекают. Сифин голос дребезжит: – Оп-па! Вот тот сукин кот, из-за которого я сегодня огрёб! Ну, сейчас ты мне ответишь, мразина! – рука его ныряет в карман и в свете фонаря успеваю углядеть блеснувшее лезвие. – Ща я с тебя шкуру спущу! Заживо, блядь! Договорить он не успевает: я кидаюсь обратно, в кусты. Сифа – под свист и улюлюканье – следом. От ужаса забываю и про боль, и про жажду. Уворачиваюсь, бегу из последних сил, припадая к земле – уже ни на что не надеясь… и вдруг замечаю лаз. Узкий, тесный – два выбитых кирпича. Вентшахта подвала. Подпрыгиваю, цепляюсь когтями за край, подтягиваюсь на руках. С трудом протискиваюсь внутрь, едва не сдирая шкуру с боков. И падаю вниз, в тухловатую душную темноту. Страшно! Глухо чавкнуло. Приземляюсь в мягкое, влажное, подрагивающее. Живое! По колено, по локоть проваливаюсь в какую-то тёплую херь. Дёргаюсь из неё – нифига! Держит, сука! И хлюпает. Громко, ритмично так. Конкретно я увяз в этом дерьме. Оно, походу, хлеще жидкого цемента будет! Но только проморгавшись вконец, понимаю, насколько круто попал. И не на TV совсем! Да по сравнению с этим пиздецом наш уебан Сифа – просто цветочек аленький. Мальчик-колокольчик, бля! Сперва маячат какие-то синие вспышки, как от мигалки ментовской, – пялюсь на них, и внезапно сращиваю, что к чему. Это же паутина светится! Ржавые подвальные трубы, бетонные стены, пол сплошь затянуты ею. Толстая, будто мамины нитки для вязания, она капает слизью, подёргивается, гудит как трансформатор. И от этого гудения каждый волосок у меня встает дыбом: оно сверлит, пробирается в мозги, с ума сводит. Синяя паутина свивается в коконы, в узоры. Смотрит на меня миллионами глаз, блестящих и выпуклых! «Это когда ж у нас такая ёбань прорасти успела?!» – только подумал, и меня выдирает из болота, подкидывает под самый потолок, ударяя спиной о перекрытия. А по глазам шарахает свет. Яркий, слепящий до боли. – Мя-а-ама-а!!! – мир схлопывается до привычных размеров. Усыхают разбухшие трубы и трещины, сжимаются стены. Паутина подбирает свои отростки, щемится по углам. А надо мной вырастают черти из сто двенадцатой. Те два фраера, чика и чёрный пёс. Патлый нефор (отсвечивает свежим фофаном), вскидывает руку к потолку – над ладонью вспыхивает огненный шар, выжигает поганые отростки и слизь. Лицо обдаёт волной жара. Ёбань сморщивается, кочевряжится с визгом, падает засохшими струпьями. Просто Call of Duty какой-то! Напалмовый удар! А я валяюсь на полу – и корчусь от лютого ржача. Млять! Ну реально смешно! Эти «черти», выходит, тупо дезинсекторы. Только травят они не крыс с мышами, а потустороннюю хрень, чистят от неё подвалы! И я – снова я, Саня Журавлёв, и спина моя по-прежнему не фурычит. И коляска хрен знает где – значит, далеко я отсюда не уйду… По крайней мере, сам. Зато явно пронзаю, откуда у хайрастого нефора взялся фингал – и даже за какие заслуги! Неведомый Тау таки выписал звездюлей за косяк с моим превращением. – Тау – это я! – фыркает белобрысый чувак. Мелкий, рыжему по плечо, однако же сразу видно, что он центровой здесь. – И это я тебя тогда из коридора принёс к нам в комнату. Ну и проморгал в итоге. Ты уж извини, что так вышло. Но не парься особо – всё равно ведь забудешь… очень скоро, – он мнётся. – А в качестве моральной компенсации могу… могу спину тебе починить. Идёт? – он присаживается на корты, заглядывает мне в лицо. – Нихера не идёт, бля! – я вскидываюсь. – Вы сваливаетесь хрен знает откуда, творите тут всякую ебанину, по приколу превращаете в кошака облезлого, а потом обратно – и всё заебок?! Шито-крыто?! Починим – и свалим, будто нас тут и не было?! А я, может, не хочу забывать! Хочу разобраться во всём! – Да у тебя же крыша поедет, придурок! – встревает нефор. Но белобрысый только отмахивается от него, как от мухи: – Тихо, Айк. Сань… – он снова поворачивается ко мне. И я теряюсь под его прозрачными странными зенками, будто в ступор впадаю. – Не надо тебе такое помнить. Поверь. Плохое это. И ты с ним не справишься. Скорее оно тебя выест. – А Ромке вы тоже память подчистите?! И маме моей?! – А при чём тут твои родственники?! – он морщится. – Да при том! Что на мелкого это дерьмо точно повлияло! И в больницу он из-за него загремел, не из-за свинки никакой. И никто даже не знает, как это лечить. А если вы мне мозги промоете – то и я уже не сращу, как ему помочь. И спину мою не трогайте! Ясно?! – Но почему?! Ты что, не хочешь ходить нормально? Не хочешь выздороветь? – Хочу! Ещё как – только не такой вот ценой! Думаете, я не знаю, что бесплатно только сыр в мышеловке?! Ищите в другом месте лохов. Если хочешь получить – отдай взамен. Равное по цене. Так что сыт я по горло вашим колдунством! – Ну так ты и отдай! – Айк хмылится. – Вот эту штуку, например, – он суёт мне под нос бабкину бранзулетку. – Ты ведь понятия не имеешь, что это такое и для чего оно. – Пфф! Браслет. Со ска… сра… скарабеем! В древнем Египте он типа солнце катал. Читал я! – Ишь! Умник! Читал он… Это анкх. Ключ. – он надавливает на спинку жука, внутри что-то щёлкает – и тот разворачивает вдруг крылья! А из жопы выпускает ещё одну перекладину, – получается крест с кольцом наверху. – Ключ. Только не от дверей. – А от чего? – Анх показывает незримое, открывает проходы между мирами, исцеляет, дарует вечную жизнь. Вот этот товарищ, – кивает на пса, – в курсе, как с ним обращаться. И он его изначальный хозяин. А тебе эта штука ни к чему. Ну так что? Махнёмся? – Хрен вам! Это бабкина память! И я уже огрёб за неё. – Вот же ж упёртый! И тут вдруг встревает Майя. Наклоняется надо мной – и проводит ладонью по волосам. Ну точь-в точь как Леся когда-то! «Не раскисай! Не ведись на это!» – я напрягаюсь, стискиваю кулаки. – Я тоже когда-то болела, – тихо произносит она, отводит глаза. – Понимаю, каково тебе. Давай так. Я всё расскажу, а ты решишь – нужна ли тебе такая инфа. И что с ней делать. – Но это же нарушает все правила! – стонет в кулак белобрысый. – А вы не нарушили?! Не накосячили?! – она зыркает в его сторону, поджимает упрямо губы. – Если бы Тетис не взял Санин след, не привёл нас в этот подвал – мы бы в жизни не нашли разрыв! Или нашли – но было бы поздно. Вы сами гляньте – как оно разрослось! И прикиньте, какое излучение шло. Неудивительно, что у людей здесь страдала и психика, и судьбы, и даже физическая составляющая! Тут же все… как на подбор! В кого ни ткни – аномалия. – Сама ты… амалия! – мне почему-то обидно становится за нашу общагу. – Люди как люди! Ты ещё цемзаводских не видела! – И не хочу! – фыркает Майя. – Ну, я, если честно, тоже. У нас контра с ними. Тау оглядывается как-то нервно. – Слушайте, надо выбираться отсюда! Лучше в комнате за всё перетрём! – командует он. – Тем более, что твоя коляска у нас. Раз уж ты так не хочешь с ней расставаться… Меня подхватывают под колени, под спину, поднимают на руки. И вот сперва кривой лаз, потом – коридоры и лестницы. Из подвала мы поднимаемся в цоколь. Здесь у нас душ, прачечная со стиралками, сушилка. И узкая лестница на первый этаж. Двери, двери… Ни единой живой души! Угомонились все. Два, может, три ночи. Только где-то на верхних этажах крики и звон стекла. Бухают, походу. – Сань… – Майя оборачивается ко мне. – А ты здесь всех знаешь? – Ну так… многих… А что? Рассказать про кого? – Да нет. Я не про то… Комнаты сильно отличаются друг от друга? – Ха! Ну ты сказанула! Планировка одинаковая у всех, да. И площадь. Двенадцать квадратов, стабил. Но мебель-то разная! И кто один живёт, кто с семьёй. Ну или с друганами снимает. Она улыбается: – А в других общагах? – Да так же, думаю. Стандарт. – Стандарт… – она вздыхает. – А главный здесь кто? Кто решает проблемы, если, допустим, жильцы из одной комнаты пробивают стену в другую… Или от них лезут паразиты. Клопы, тараканы там разные. Я фыркаю. – Да никто! Кому мы тут нафиг сдались. Максимум – менты понаедут. Ну или санитары из дурки. Если вызовут. А вообще, по идее – коменда должна. У меня двоюродная сеструха в универе учится – так в их общаге по высшему разряду все! И дорожки ковровые, и цветы на окнах, и мебель крутая… – Ну вот, – она кивает. – Мир примерно так же устроен. Вернее, миров много. Они – как ячейки-комнаты в здании. Вроде похожи друг на друга, а всё-таки разные. Мы… Мы не дезинсекторы, как ты подумал. Скорее, ремонтно-восстановительная служба… – Типа, чините мир?! Как люди в чёрном? – Ну да, примерно так. Потому что если в одной комнате прорвёт трубу, обрушатся перекрытия – то пострадает всё здание! Вся система нарушится! Понимаешь? – Да чего тут непонятного… У нас одну общагу уже признали аварийной, расселили прошлой осенью. Там трещина пошла по несущей стене, чуть нахуй не рухнуло всё! Так подожди… то, что в подвале, это… не из нашего мира?! Прохудилась какая-то стена – и оно полезло?! – Да, – Тау кивает. – Это очень опасно. Это… Как язва. Из-за того, что структуры вселенной строятся по одному и тому же принципу – миры болеют примерно так же, как и живые организмы. Вот только вылечить их гораздо сложнее. Из-за масштаба. Тебе вот интересно, хочется разобраться во всём – но где гарантия, что столкнувшись с паразитом, ты не поселишь его в себе? Тогда сам станешь источником заражения. То существо, которое появилось из курицы… Знаешь, сколько мы за ним охотились?! И кто это сперва был? – Ну и кто же? – кривлюсь я. – Вестник Создателя. Ангел, по-вашему! Только вот оказался он в неудачное время и в неудачном месте, его мучали, ставили опыты над ним – и от боли, от ужаса он изменил свою суть, сам стал раной. Он, как кислота, прожигал миры один за другим, проваливался всё глубже. Пока не оказался… – Здесь, – заканчиваю я за него. – И в эту дырку полезла всякая прочая нечисть, да? – Да, так и есть. И мы сперва гадали, почему ты видишь то, что не должен, истинную суть вещей. А когда нашли твой анх, поняли, в чём дело. – И теперь хотите его забрать? – в носу предательски свербит и глаза щиплет. – Да ничего мы не хотим! И, тем более, не можем без твоего согласия. Но ты действительно не знаешь, как управляться с ключом. Для тебя он пусть сувенир, пусть память – но всяко будет лежать без дела. А для нас это инструмент! Очень важный! – Ладно… А где сейчас ваш курий ангел? И что вы дальше делать будете? Тау вздыхает. – Дальше… Если честно, мы в тупике. Разрыв-то нашли. И всё, что оттуда полезло, выжгли. Вот только споры могли остаться. И саму дыру мы запечатать не можем. Потому что не знаем, где схема-распределитель. А искать её можно до второго пришествия… Он перехватывает меня поудобнее, толкает коленом дверь. Айк и Майя заходят следом. Щёлкает выключатель. От свечек не осталось и следа. Голые стены, четыре раскладушки, заваленный книжками стол, электрический чайник на табуретке. В угол притулили мою колесницу. Вот и вся обстановка. Оказавшись на колёсах, сразу чувствую себя лучше. Подруливаю к столу и утыкаюсь в раскрытую страницу. На ней – мозаичный узор. Хвостатые загогулины в круге. И вдруг у меня в башке щёлкает! Я же знаю! Видел уже эту хреновину! Только вот где?! Никак не могу срастить… Анх ложится рядом со мной с тихим стуком. Рука Майи ерошит мне затылок. – Ну что? Решайся! – Ладно! – выдыхаю с шумом. – Хрен с вами. Лечите, стирайте. Делайте что хотите. Только пусть тогда и Ромка выздоровеет. И мама забудет про бранзулетку. А то второй порции пиздюлин я точно не переживу. – Замётано! Этим же утром они и вернутся. А через неделю сам пойдёшь в школу. На своих двоих. Снимай рубашку! И футболку! Заголяюсь перед ними послушно. Вмиг покрываюсь гусиной кожей. Тау берёт со стола синий маркер, снимает с него колпачок и, дыхнув на стержень, медленно проводит вдоль позвоночника линию. – Ай! – я дёргаюсь. В башку, в затылок и в плечи будто током шарахает. Перед глазами пляшут звёздочки и цветные круги. А ноги… Я их чувствую! И это не высохшие культяпки – напрягаю мышцы изо всех сил. Слушаются! Они живые и сильные! – Ништя-ак! Давненько я такого не ощущал! На виски мне ложатся две прохладные ладони, начинают массировать. И меня сразу же рубит. Чудится, будто я у бабушки на коленях лежу, а она мне рассказывает… рассказывает: «А я ведь на историка-искусствоведа училась, не хухры-мухры. Уже и на диплом вышла… И тут меня угораздило в деда влюбиться твоего! А ему приспичило города строить, новые земли осваивать. Строитель же! Ну, делать нечего. Куда он – туда и я. Написала заявление в райком. Его приняли. Мама моя, конечно, в штыки, но мне сам чёрт уже стал не брат и море по колено. И вот приехали. И сели на жопу ровно. Ни посёлка нет, ни дороги. В палатках жили! Одна тайга да болота кругом. Комарьё… медведи… Но мы ж комсомольцы! Не сдрейфили, начали стройку. И завод, и первые дома – всё наших рук дело! И даже общежитие, в котором сейчас живём, наша бригада закладывала. Я отделочницей была…» Бабушка умерла, а бранзулетка осталась… И тут я дёргаюсь, разом проснувшись. Бранзулетка! И узор мозаики! – Я вспомнил! – ору как подстреленный! – Не стирайте мне память! Я знаю, где ваша печать! Она покоцанная, не видна уже почти! Но её починить можно! – подскакиваю на ноги, отшвыриваю от себя колесницу. – У нас в толчке! На полу такая точно мозаика! Да я сейчас подниму всех наших – мы вмиг залатаем! Оглядываюсь вокруг – верят ли? Три офигевших лица и одна не менее офигевшая собачья морда. – Пошли в туалет! – командует Айк. И мы идём, почти бежим все вместе, прихватив с собой и книжку, и лупу. И они долго ползают на коленях, уткнувшись носами в вонючий пол. Наконец Тау поднимает растрёпанную голову: – Действительно оно! Все признаки совпадают. Только как ты её восстанавливать собираешься, чудила? – Так у нас же заброс рядом! Бывший кафельный завод. А на нём какой только плитки нет! А цемент для затирки в хозяйственном купим. – Ладно. Айк, Тетис стойте на стрёме, не пускайте никого в сортир. На других этажах пусть дела свои делают! Майя, раздобудь вёдра, тряпки, перчатки, моющие – будем отмывать всё это говнище. – Так точно, сэр! – отдаю ему честь и, развернувшись на пятках, втопляю по коридору будить Кольку. Херачу по его двери и кулаком, и ногой – с размаху. Наконец открывает заспанный дядя Бахром, таращит на меня глазья и трёт лысину: – Саня? Ти чиво? – Беда! Большая беда! Потом объясню! Звиняйте! Кечирасиз! – проскакиваю у него под мышкой, оказываюсь в комнате. Колька спит прямо на полу, на матрасе, в обнимку с младшими братом и сестрой. На другом матрасе, походу, родители. Стаскиваю с другана одеяло, трясу за плечо. – Йордан бер! – вспоминаю вдруг как по-узбекски «нужна помощь». Колька только пару секунд сонно пялится – и тут же подхватывается, мигом натягивает штаны и футболку. – Каерда кетыпсиз, Камаритдин? – тетя Асмира машет руками заполошно, но мы уже выскакиваем за дверь. – Ты чо – выздоровел? – Колька говорит почти без акцента, не то что его родаки. – Выздоровел, ага. Только за это нам нужно общажный толчок починить. Срочняк! Иначе всё как было вернётся. И даже ещё хуже. – Ни вопрос! Починим! Проблем ёк! Колька молодец! Лишних вопросов не задаёт. Мол, надо так надо. Уважаю! Краем глаза успеваю ухватить знакомый уже синий отсвет в тени – там будто росток из штукатурки проклюнулся. Наступаю и от души размазываю его. – Ти зачем стену пинаешь? Савсем злой? – Не. Нормально всё. Забей. Хрень приглючилась. Давай так. Я Димаса бужу – а ты Чингу. Встречаемся на выходе, возле лавки. – Есть, сэр! С Димкой вообще фартово выходит: баба Аня на смену ушла и он один ночует. Открывает, правда, не сразу – дрых. Зато когда подрывается – в два счёта всё сращивает, по-хозяйски прихватывает два баула – плитку тащить. И цемент у него находится, и затирка, и молоток. Шпатель! И даже пара бутеров на перекус. И моток верёвки зачем-то. Димас закидывает всё это добро в один из баулов, второй сворачивает, пихает сверху. – Валим! – Погнали! Несёмся с ним наперегонки, прыгая через две ступеньки. И внутри меня такая радость: бегу! Сам! На своих двоих! Димас сзади обо что-то запнулся, отстаёт на пролёт – я с ноги выбиваю дверь подъезда и первым вылетаю на улицу. И тут же лоб в лоб сталкиваюсь с Сифой! Смурной, весь какой-то серый, он еле плетётся нога за ногу, мотает башкой из стороны в сторону. Явно обдолбанный. Однако же меня узнаёт. – О! Жу-ужа! – порепанные губы растягиваются в поганой ухмылочке. – Ты прям как тот зайка, а? – В смысле?! – от злости у меня аж дыхание перехватывает и лицо немеет. «Какой, нахрен, зайка?! Ещё и погонялу эту стрёмную припомнил… детсадовскую…» – Ну как… Привезли его в больницу – он украл там рукавицу. Привезли его домой – оказался он живой! – Сифа чудовищно гонит. – Сколько лет, сколько зим, Жужа? Где свою тележку проебал? Гад. Ненавижу его. До судорог. До белых глаз. Только вот разборки сейчас вообще не в тему будут. Во двор выкатываются Димон, и Колька, и Чинга, окружают нас. - Ребзя! Пойдём! Чё зависли? На углу оборачиваюсь, – Сифа провожает нас долгим внимательным взглядом из-под капюшона. А я успеваю заметить знакомый уже синий свет у него за спиной. Паутина! Вскидываю на прощание средний палец и припускаю в сторону завода – трубы маячат за лесополосой и промзоной. Ребята – за мной. Разбитая грунтовка; пустырь, заросший бурьяном, заваленный мусором. За бетонным забором – ржавая одноколейка. Упирается в заводские ворота. Те заперты, но мы перелазим один за другим, спрыгиваем в пыльные лопухи. Пять разбомбленных этажей сверлят нас пустыми глазницами окон. С крыши машет берёза – через перекрытия проросла. Салютую ей в ответ и решительно двигаю к главному входу. Рыскать по корпусам приходится долго: для узора нужен синий кафель и ярко-красный ещё, а попадается одна только белая и бежевая срань. Ворошу осколки подобранным кусом арматуры. Но всё не то. Отстой! Переходим и одного цеха в другой. И в итоге вместо плитки мы натыкаемся на Сифу. Он, походу, сразу просёк, куда мы собрались. И следил от самой общаги. Небось, думал, что поживиться тут есть чем. А хрен ему! И палится он тупо и совершенно случайно: цепляется штаниной за вентиль, падает. И сразу же из-под груды лома выстреливает тонкое синее щупальце, ухватывает его за ногу и дёргает на себя. Сифа визжит тонко, как баба, рвётся, цепляется руками, но отодрать эту срань не может. Отростки-змеи ползут из провалившихся перекрытий по полу, по стенам, опутывают его вмиг, скручивают в кокон, стискивают. Ещё пару секунд тот мычит и дёргается – но вдруг внутри что-то хрустит, чавкает. Сквозь волокна брызгает красным – и всё. Затих. Нет больше Сифы. – Ебическая сила! – севшим голосом выдавливает из себя Димон. – Это ему за котов! За всех, кого мучал! – Чинга по-пацански плюёт себе под ноги, растирает подошвой старого кеда. – Туда ему и дорога! Колька что-то шепчет по-своему. Молитву, наверное. Или заклинание. И тут я вижу его! Кафель с яркими узорами – красными, синими, жёлтыми… всех цветов радуги! Целый блок лежит у стены нераспакованный! – Вау! То что надо! – Давай! Нагребай! – Блин… а если там тоже это говно сидит? И оно нас схавает… – Димон мнётся. Чинга снова сплёвывает под ноги и перехватывает половчее свою арматурину: – Если сидит и рыпнется – огребёт по полной! Я ему так просто не дамся! – и первая шагает вперёд, резко тыкает в ящик, тут же отскакивает. Но под разноцветной плиткой всё чисто. И мы успеваем набить оба баула, когда слышим тихий свист под потолком цеха. Разом вскидываем головы – над нами колышется, извивается сеть синих щупалец, тянется – ближе и ближе! – Жёваный крот! Ходу! Мы подхватываем сумки и бежим, задыхаясь и падая. Вниз по лестнице, через двор, через забор… по железке… Ручки баулов трещат – вот-вот оторвутся. Не оглядываться! Не оглядываться назад! Иначе весь мир затянет и сожрёт синяя скользкая погань! Вроде и рассвет уже должен давно наступить – а солнца всё нет. Висит над землёй мутное серое хмарево. А воздух какой-то странный: горячий, как из печки и пахнет металлом и луком. Аж глаза от него слезятся. Но мы не сдаёмся, тащим. Колька потерял где-то шлёпанец, на щеке у него свежая ссадина кровит, и на плече тоже. У Димона рубаха разодрана аж до пупа. Чинга хромает. Но это фигня всё! Общага вот она уже, близко: и крышу, и верхний этаж видно. Только с бугра спуститься – и дома. Но мы останавливаемся, замираем как вкопанные, когда видим, во что наш дом превратился буквально за пару часов. Он умер. Чёрные выбитые окна, трещины по фасаду. А из трещин стадами прут шестиногие жирные твари, похожие на здоровенных тлей, сочится густая слизь. – Онам! Ота! – сорванным голосом выкрикивает Колька и кидается первым. А мы уже за ним – но всё равно не успеваем. Тяжеленные баулы больно бьют по ногам. Двери подъезда сорваны с петель, валяются на асфальте. Лестница глухо завывает, сужается и расширяется – будто пищевод, который пытается проглотить еду. Пляшут под ногами ступеньки. Я поскальзываюсь на чем-то красном и липком. Кровь?! Димас подхватывает меня под локоть: – Осторожно! А то наебнёшься – опять в колесницу свою сядешь. – Чёрта с два! Коридор выгоревший и тёмный, хоть глаз выколи! Ни одна лампочка тут не горит. А луком разит так, что уже не вдохнуть. Утыкаюсь рукой в стену, мои цепляются за меня, друг за друга – так и идём гуськом. Вроде как к туалету. Хоть бы не заблудиться… не провалиться куда! Со всех сторон завывают голоса. И я узнаю сперва Удода: – Фракталы – это самоподобные множества! – визжит он, а потом начинает булькать и хрюкать, рычать, глухо биться о стены. – Заткнись, уебан старый! – это Вика. Явно не в духе! – Тут дети! Дверь распахивается, отшвыривая меня в сторону. Из комнаты лезет необъятное голое тулово, увешанное бахромой трясущихся сисек, распластывается по полу, плямкает лягушачьими губами: – Заходите на чаёк! Аааа! Суки! Сгною! – начинает раздирать себе горло кривыми жёлтыми когтями. Брызгает густая вонючая кровь. – Ай! Жжётся! – Чинга вскрикивает, трёт щёку ладонью: попало; на щеке размазанная чёрная полоса. Но уже через пару секунд она вздувается здоровенным волдырём. – Не смотри! ¬Этого нет! – прижимаю подругу к себе, закрываю глаза ей ладонью. – Не смотри, слышишь, Свет? Чингу трясёт крупной дрожью. Она цепляется за меня, повисает. – Держись! – волочу её за собой . – Ссса-аня! Дай закурить! – ледяные пальцы хватают меня за горло, начинают душить. – Это мой туале-ет! – Отвали, Зёма! ¬¬¬¬– воздуха не хватает, перед глазами пляшут цветные мушки. –Ты мёртвый! – Не-ет! Это ты сейчас сдохнешь! Будешь один из нас! Щёлкает выключатель, вспыхивает свет. Тусклый, багровый – как в фотолаборатории. И сразу становится ясно: приплыли. Баста, карапузики. В коридоре сгрудились монстры. Жильцы. Все наши. Перегородили проход. Крыса с Чучундрой срослись в единую двухголовую тварь: скалятся длинные черепа, тянутся костлявые руки, шарят по стенам. «Чем бы поживиться? Кого бы удавить?» То, что было тётей Таней, теперь вывернутый наизнанку монстр, скроенный из кусков свиной туши: рыло, копыта, – крепятся ржавыми скобами к раздутым человеческим ногам. Мясное месиво, которое кто-то сгрузил бесформенной кучей в тележку из супермаркета. Громыхая, вращаясь вокруг своей оси как ебучая планета, эта хрень летит в нашу сторону – еле успеваем увернуться. И едва не впечатываемся в зубастых покорёженных близнецов. Лиза и вторая, её сестра… Надя, что ли. Та, что назвала меня Адидасиком и хотела кормить сосиской. Узнаю их лишь по обрывкам платьев, – красных, в горох. И тут же скорчилась в углу Селёдка, зыркает недобро одним глазом. Второй вытек. Дожирает рыжего кота, отплёвывается шерстью. Лыбится: – И тебя-я съем! – голос скрипит как несмазанные петли. – Вы все глюки! Съебите! – шепчу одними губами. Уже и не надеюсь ни на что: нам не выбраться. Тут и сгинем. И вдруг появляется луч! Тонкий, ярко-желтый, он разрубает кошмар надвое, падает мне под ноги, – и я иду по нему, веду за собой своих. – Саня! Ты? – голос Тау. – Я! Мы нашли! Мы принесли! Надо таз… И воду! Цемент замесить! То, что было дальше, помню какими-то рваными кусками. Задыхаясь от вони, от лезущего в глаза едкого дыма, мы разбиваем молотком плитку, выбираем осколки нужных цветов, торопясь и путаясь, мешая друг другу, выкладываем узор. Руки все в мелких порезах от острых краев. И наша кровь остаётся на кусочках мозаики, красит клей в розовый. Ничего! Так даже крепче. Вернее. «Да будет слово мое твердо, да будет по слову моему!» – приходит на ум что-то давнее, древнее, как сама земля. Заклинание. Дать раствору схватиться. Потом затереть швы. И сразу же, пока затирка не засохла вконец, быстро счистить её, натереть мозаику до блеска! Изрезанные подушечки пальцев разъело уже до самого мяса. Кусаю губы, еле терплю. И не сразу понимаю, что воздух стал чистым и сладким, что снова светло. Меня обнимают, тормошат со всех сторон, а я валюсь на пол в отрубе, закрываю глаза, подтягиваю колени к груди. Выдохся. Сил нет. Но мы это сделали! У нас получилось! И через дурноту, через слабость слышу крик Чинги: – Ребята! Смотрите! Там ангел! Ангел на проводах! Он нам машет! – Это фаришта! – голос Кольки. ¬¬– Фаришта добрый! Пусть летит! Что отвечает им Димка – не разобрать. Я уже сплю. «Мир снова стал целым. И чистым. Всё теперь сложится как надо. Мы сложим. Как мозаику!» – проносится в голове. И вроде чьи-то голоса фоном… Не могу разобрать, кто: уши будто ватой заложило… Но это люди! Не монстры! Живые! Смеются и ссорятся, спорят, признаются в любви, поют, рассказывают истории. Тысячи историй! Сотни жизней, уместившихся в кирпичную коробку старой общаги на окраине города. А с тополей летит белый пух, подсвеченный солнцем. И ангел парит над миром, подставляет ветру лицо. А по разбитой грунтовке в сторону заброшенного завода шагают девушка, два парня и пёс. Идут налегке, – лишь пара рюкзаков за плечами. Уже у самых ворот оборачиваются, машут мне. А я вскидываю руку им в ответ. Рукав рубашки съезжает до локтя и браслет ярко вспыхивает на солнце. Быстро прячу бранзулетку, застёгиваю манжет. Оборачиваюсь: не увидел ли кто? Ну, на этот раз свезло, – двор пуст. Только Рыжик ныкается в траве: за голубями следит, да Чинга, Колька и Димка оседлали ветки старой вишни. Ждут. Смотрят. Внимательно и серьёзно. Ждут указаний командира. Моих то бишь. Ага, так и есть: мы, четверо, теперь хранители грани. Нам теперь ничего нельзя забывать! *** Бдыщ! И сна ни в одному глазу. Железный горшок творит чудеса! – Блатик! Вставай! Кусать пола! Ну бла-атик! – Ша, мелкий! Спокуха! Будет тебе завтрак. И волшебный пендель впридачу! Как же всё-таки здорово ходить на своих двоих.