`` глава 4``

Из разговора с мистером Гриммом и только что пересказанной беседы между Несс и Мартой Коля почерпнул новую надежду; этого было достаточно, чтобы ему захотелось выздороветь; казалось, близится какая-то перемена; он хотел ее и молча выжидал. Однако дело затянулось; проходили дни и месяцы. здоровье гетерохромного восстановилось, но он больше не слышал ни одного намека на то, что его так занимало. Миссис Миллс по временам окидывала его суровым взглядом, но лишь изредка обращалась к парню. Со времени его болезни она еще решительнее провела границу между ним и собственными детьми: ему была отведена отдельная каморка, где он спал один, обедал и завтракал Гоголь тоже в одиночестве и весь день проводил в детской, тогда как ее дети постоянно торчали в гостиной. Миссис Миллс ни разу не обмолвилась ни единым словом относительно его поступления в школу, и все-таки он был уверен, что она не станет долго терпеть юнца под своей крышей: когда на него падал ее взгляд, он больше чем когда-либо выражал глубокое и непреодолимое отвращение. Грейс и Эллин, следуя полученному приказанию, старались разговаривать с ним как можно меньше; Джон, едва завидев его, показывал язык и однажды сделал попытку снова помуштровать его; но так как Николай мгновенно кинулся от него, охваченныц тем же чувством неудержимого гнева и негодования, с которыми ему уже пришлось столкнуться,вскоре чего Джон попросту упал,он счел за лучшее отступить и убежал, бормоча проклятия и крича, что Коля разбил ему нос. Он не ударял Джона кулаком по этой выступающей части лица со всей силой, так как не особо был на это способен, и когда он увидел, что его "приколы", а может быть, то,что блондин вовсе не реагировал на его очередные попытки ,произвел на него впечатление, – Николай почувствовал сильнейшее желание воспользоваться и дальше достигнутым преимуществом; но он удрал под крылышко своей матери, и Коля услышал, как он плаксиво сочиняет ей какую-то историю относительно того, что этот "гадкий Николай Гоголь" набросился на него, точно бешеная кошка. Мать строго прервала его: – Не говори мне о нем, Джон; я запретила тебе связываться с ним. Он не заслуживает внимания. Я не хочу, чтобы ты или твои сестры разговаривали с этим мальцем. Но тут Гоголь, перегнувшись через перила лестницы, вдруг неожиданно для себя крикнул посмеявшись: – Это они недостойны разговаривать со мной! Миссис Миллс была женщиной довольно тучной, но, услышав это странное и дерзкое заявление, она вихрем взлетела по лестнице, втащила его в детскую и, швырнув на кроватку, весьма решительно приказала блондину весь день не сходить с места и не раскрывать рта. – А что бы сказал дядя Миллс, если бы он был жив!! – вырвалось у него почти невольно. В гетерохромном заговорило что-то, над чем он не имел власти. – Что? – беззвучно прошептала миссис Миллс, и в ее обычно столь холодных и спокойных серых глазах появился даже какой-то страх. Она выпустила его плечо и уставилась на него, словно вопрошая, кто перед ней – ребенок или дьявол? Тогда Колч осмелел: – Мой дядя Миллс на небе, он видит все и знает, что вы думаете и делаете; и папа и мама – тоже: они знают, что вы меня запираете на целые дни и хотите моей смерти. Миссис Миллс быстро овладела собой; она изо всех сил принялась его трясти, затем надавала пощечин и ушла, не промолвив ни слова. Это упущение наверстала Марта, – она в течение целого часа отчитывала Николая, доказывая с полной очевидностью, что он самое злое и неблагодарное дитя, какое когда-либо росло под чьей-нибудь крышей. Он полностью не готов был поверить ей, хотя и понимал сам, что в его груди бушуют только злые чувства по отношению к миссис Миллс. Миновали ноябрь, декабрь, а также половина января. В Гейтсхэде, как всегда, весело отпраздновали Рождество и Новый год; на всех щедро сыпались подарки, миссис Миллс давала обеды и вечера. Блондин был, разумеется, лишен всех этих развлечений: его участие в них ограничивалось тем, что он ежедневно наблюдал, как наряжались Эллин и Грейс и как они затем отправлялись в гостиную, разодетые в кисейные платья с пунцовыми кушаками, распустив по плечам тщательно завитые локоны, а затем прислушивалась к звукам фортепиано и скрипки, доносившимся снизу, к беготне буфетчика и слуг, подававших угощение, к звону хрусталя и фарфора, к гулу голосов, вырывавшемуся из гостиной, когда открывались и закрывались двери. Устав от этого занятия, Коля покидал площадку лестницы и возвращался в тихую и пустую детскую. Там ему хоть и бывало печально, но он не чувствовал себя несчастным. Говоря по правде, у него не было ни малейшего желания очутиться среди гостей, так как эти гости редко обращали на него внимание; и будь Марта хоть немного приветливее и общительнее, он бы предпочел повеселее проводить вечера с нею, вместо того чтобы непрерывно находиться под грозным оком миссис Миллс в комнате, полной незнакомых дам и мужчин. Но Марта, одев своих барышень, обычно удалялась в более оживленную часть дома – в кухню или в комнату экономки – и прихватывала с собой свечу. А гетерохромный сидел с плюшевой птичкой на коленях до тех пор, пока не угасал огонь в камине, и время от времени озирался, так как ему чудилось, что в полутемной комнате находится какой-то страшный,но до жути интересный призрак; и когда в камине оставалась только кучка рдеющей золы, он торопливо переодевался, дергая изо всех сил шнурки и тесемки, и искал защиты от холода и мрака в своей кроватке. Оо всегда клала с собой эту игрушку: каждое человеческое существо должно что-нибудь любить, и, за неимением более достойных предметов для этого чувства, он находил радость в привязанности к облезлой, дешевой игрушке, скорее похожей на маленькое огородное пугало. Теперь ему уже непонятна та нелепая нежность, которую он питала к этой игрушке, видя в ней чуть ли не живое существо, способное на человеческие чувства. Он не мог уснуть, не завернув ее в широкие складки ночной сорочки; и когда она лежала рядом с Колей, в тепле и под его защитой, он был почти счастлив, считая, что должна быть счастлива и она. Какими долгими казались ему часы, когда он ожидал разъезда гостей и шагов Марты в коридоре; иногда она забегала в течение вечера – взять наперсток или ножницы или принести Николаю что-нибудь на ужин – булочку, пирожок с сыром, – и тогда она усаживалась на краю постели, пока он ел, а затем подтыкала под матрац края одеяла, а два раза так даже поцеловала и сказала: «Спокойной ночи,Николай». Когда Марта бывала такой ласковой, она казалась ему самым лучшим, самым красивым и добрым существом на свете, и как сильно хотелось, чтобы она всегда была такой милой и доброжелательной и никогда бы не отмахивалась от Коли, не бранила, не мучила незаслуженными упреками, как было у нее в обыкновении. Марта Смит, ему кажется, была очень способной от природы и все делала умело, а к тому же обладала незаурядным даром рассказчицы – то есть насколько он может судить по впечатлению, какое производили на него тогда ее сказки в детской. И она была очень миловидной, если его воспоминания о ее внешности верны. Помнит гетерохромный ее тоненькой девушкой, с русыми, слегка седоватыми волосами, голубыми глазами, приятными чертами и бледноватым цветом лица. Однако характер у нее был неровный и вспыльчивый, а понятие о принципах и справедливости – самое относительное. Но какова бы она ни была, он предпочитал ее всем остальным обитателям Гейтсхед-Холла. Тринадцатого января часов около семи утра Марта спустилась в кухню позавтракать. Кузин Николая еще не позвали к маменьке, и Эллир надевала капор и теплый простой салопчик, чтобы пойти кормить своих кур – ей очень нравилось это занятие, а еще больше – продавать яйца от них экономке, пополняя свои сбережения. Ее отличали деловая жилка и очень заметное скопидомство, находившее выражение не только в продаже яиц и цыплят, но и в умении содрать с садовника самую высокую цену за цветочные клубни, семена и рассаду. Миссис Миллс приказала ему покупать у барышни все продукты ее цветника, которые она пожелает продать, а Эллин продала бы даже волосы со своей головы, сули ей эта сделка солидную прибыль. Свои деньги она вначале прятала по укромным уголкам, завернув в тряпочку или в старую бумагу для папильоток. Однако горничная нередко находила ее тайнички, и Эллин, опасаясь, как бы в один прекрасный день не лишиться заветных сокровищ, согласилась отдать накопленные деньги маменьке в рост под ростовщические шестьдесят-семьдесят процентов годовых, каковые взыскивала каждые три месяца, с заботливым тщанием ведя им счет в записной книжечке. Грейс, сидя на высоком табурете перед зеркалом, вплетала в локоны искусственные цветы и поблекшие перья, большой запас которых обнаружила в ящике на чердаке. Гоголь стелил свою постель, так как Марта строго-настрого приказала ему, чтобы к ее возвращению кровать была застелена. (Марта теперь часто возлагала на него обязанности младшей горничной – навести порядок в детской, стереть пыль со стульев и прочее.) Аккуратно сложив ночную рубашку и расправив покрывало, он подошел к диванчику в оконной нише, чтобы прибрать разбросанные на нем книжки с картинками и кукольную мебель. Однако Грейс резко прикрикнула, чтобы Коля не смел трогать ее игрушки (крохотные стульчики и зеркала, сказочно-миниатюрные тарелочки и чашечки принадлежали ей). Тогда, от нечего делать, он принялся дышать на узоры, которыми мороз расписал окно, протирая дырочку, чтобы выглянуть наружу, где все было сковано стужей. Из этого окна можно было увидеть сторожку и подъездную дорогу, и в то мгновение, когда он растопил дырочку в серебристо-белой листве на стекле, ворота распахнулись и в них въехала карета. Он смотрел, как она катит к подъезду, без всякого любопытства – кареты часто приезжали в Гейтсхед, но никогда не привозили посетителей, сколько-нибудь интересных для Николая. Вот она остановилась у крыльца, громко зазвонил дверной колокольчик, гостья вошла. Его все это не касалось, и рассеянное внимание вскоре сосредоточилось на голодной малиновке, которая, щебеча, прыгала по голым веткам шпалерной вишни, прибитой к стене рядом с окном. На столе еще стояли остатки его завтрака из хлеба с молоком. Он раскрошила корку и дергал раму, чтобы приоткрыть окно и высыпать крошки на подоконник, когда в детскую вбежала Марта. – Что вы там делаете? Лицо и руки вы утром вымыли? Прежде чем ответить, он дернул еще раз, потому что хотел, чтобы птичка получила свой завтрак. Рама поддалась, гетерохромный высыпал крошки – часть на каменный подоконник снаружи, часть на сук вишни, – закрыв окно и лишь тогда сказал: – Нет, Марта. Я только сейчас кончил вытирать пыль. – Неряшливый,непослушный юней! Что вы тут затевали? Вон как покраснели, будто придумали гадкую шалость. А окно для чего открыли? Отвечать ема не пришлось, так как Марте было не до объяснений. Она торопливо потащила его к умывальнику, беспощадно, но, к счастью, недолго намыливала ему лицо и руки и вытирала их грубым полотенцем. Привела в порядок волосы жесткой щеткой, вытащила на лестничную площадку и приказала немедленно спуститься в малую столовую, где блондина ждут. Он бы спросил, кто ждет, он бы потребовала узнать, там ли миссис Миллс, но Марта уже скрылась в детской и захлопнула дверь перед самым носом. Он медленно спустился по лестнице. Уже почти три месяца он не видел миссис Миллс, а после столь долгого заключения в детской гостиная, большая и малая столовые казались обителями ужаса, и он боялся в них вторгнуться. Робея , Гоголь остановился в пустой передней перед дверью в малую столовую. В какого жалкого дурака превратил в те дни страх, порожденный несправедливым наказанием! Он страшился вернуться в детскую и страшился открыть дверь и войти. Десять минут ор простоял так в мучительных колебаниях, но затем донесшийся из малой столовой яростный звон колокольчика заставил решиться. Выбора не было: Коля должен был войти. «Кому я понадобился? – спросила он мысленно, обеими руками поворачивая тугую дверную ручку, которая не сразу поддалась усилиям. – Кого я увижу рядом с тетушкой Миллс? Мужчину? Женщину?» Ручка повернулась, дверь отворилась внутрь, он вошел, сделал низкий реверанс, поднял глаза и увидел… черную каменную колонну! Во всяком случае, так блондину померещилось в первое мгновение: на каминном коврике высилась прямая узкая фигура, облаченная в непроглядно черное. Суровое лицо вверху казалось каменной маской, заменяющей капитель. Миссис Миллс сидела на своем обычном месте у огня. Она сделала знак приблизиться, а затем представила его каменной фигуре следующими словами: – Вот парень, по поводу которой я обратилась к вам. Она – потому что это была женщина – медленно повернула голову в мою сторону и, осмотрев меня инквизиторскими серыми глазами, которые поблескивали из-под пары тонких бровей, произнесла торжественно низким,но приятным голосом: – Он выглядит совсем малым. Сколько ему лет? – Одиннадцать. – Так много? – сказала она с сомнением и еще несколько минут продолжала осмотр. Затем спросила у меня: – Как тебя зовут, малец? – Николай. Николай Гоголь, мисс. Произнеся эти слова, он посмотрел вверх. Она показался очень высокой дамой, но ведь Коля и правда был невелик. Аккуратные черты лица, как и очертания ее фигуры, выглядели равно грубыми. – Ну-с, Николай, ты ли хороший юнец? Ответить на этот вопрос утвердительно было невозможно: в его крохотном мирке все придерживались противоположного мнения. И блондин промолчал. За него ответила миссис Миллс, выразительно покачав головой. После чего она добавила: – Пожалуй, чем меньше говорить на эту тему, мисс Гуан, тем лучше. – Слышать это поистине грустно! Нам с ним необходимо немного побеседовать. – И, отклонившись от перпендикуляра, она опустилась в кресло напротив миссис Миллс. – Подойди сюда, – сказала она. Гоголь подошел, и она поставила его перед собой столбиком. Ее лицо теперь оказалось почти на одном уровне с его, и что это было за лицо! Какие аккуратные черты лица.А глаза! – Нет ничего печальнее, чем видеть нехорошее дитя, – начал она. – И особенно нехорошего малого парня. Ты знаешь, куда плохие люди попадают после смерти? – Они попадают в ад, – ответил гетерохромный без запинки, как положено. – А что такое ад? Ты можешь мне сказать? – Яма, полная огня. – А тебе хотелось бы упасть в эту яму и вечно гореть в ней? – Нет, мисс. – Что тебе следует делать, чтобы не попасть туда? Он задумался и ответил не слишком удачно: – Я должен быть очень здоровым и не умереть в конечном итоге. – Как ты сумеешь оставаться здоровым? Дети меньше тебя годами умирают ежедневно. Всего лишь два дня назад я похоронила дитя пяти лет, хорошее дитя, чья душа теперь на небесах. Следует опасаться, что того же нельзя было бы сказать о тебе, будь ты призван теперь. Не имея возможности рассеять ее сомнения, он только опустил взгляд на две ступни, упертые в коврик, и вздохнул, от всей души желая очутиться где-нибудь далеко-далеко отсюда. – Уповаю, это вздох из глубины сердца, и ты раскаиваешься в том, что причинял огорчения своей превосходнейшей благодетельнице. «Благодетельнице! Благодетельнице! – повторил Коля про себя. – Они все называют миссис Миллс его благодетельницей. Значит, “благодетельница” это что-то очень скверное». – Ты молишься утром и вечером? – продолжался допрос. – Частенько, мисс. – Ты читаешь Библию? – Изредка. – С радостью? Ты любишь ее читать? – Мне нравятся Бытие, и Самуил, и кусочки Исхода, и некоторые части в Книгах Царств и в Паралипоменоне, а еще Иов и Исайя. – А псалмы? Уповаю, они тебе нравятся. – Нет, мисс.