``глава 3``

Помнит одно: что проснулся он, как после страшного кошмара; перед ним находилось жуткое багряное сияние,что было перечеркнуто широкими черными полосами. Гоголь слышал голоса, но они едва доносились до него, якобы заглушаемые шумом ветра или воды; волнение, неизвестность и всепоглощающая тревожность как бы сковали все его ощущения. Вскоре, однако, он почувствовал, как кто-то прикасается к нему же, приподнимает и поддерживает его в сидячем положении, - так бережно еще никто к Коле не прикасался. Он прислонился головой к подушке ,что была подобна чьему-то плечу, и ему в миг стало так хорошо... Еще пять минут, и туман забытья окончательно рассеялся. Теперь он отлично понимал, что находится,всего навсего в детской, в его собственной кровати, и что зловещий блеск перед ним- всего-лишь яркий огонь в камине. Была ночь; на столе горела свеча; Марта стояла в ногах кровати, держа таз, а рядом в кресле сидел, склонившись над мальчишкой, какой-то господин. Он сразу испытал невыразимое облегчение, благотворное чувство покоя и безопасности, как только понял, что в комнате находится тольао посторонний человек, не принадлежащий ни к обитателям Гейтсхэда, ни к родственникам миссис Миллс. Отвернувшись от Марты (хотя ее присутствие было гораздо менее неприятно, чем было бы, например, присутствие Эббот), блондин стал рассматривать лицо сидевшего возле кровати господина; он знал его, это был мистер Гримм, один из врачей, которого миссис Миллс вызывала, когда заболевал кто-нибудь из слуг. Для себя и для своих детей она приглашала врача. - Ну-ка, кто я? - спросил он. Паренек назвал его и протянул ему руку; он взял ее, улыбаясь, и сказал: - Ну, теперь мы будем понемножку поправляться. Затем он снова уложил его обратно и, обратившись к Марте, поручил ей особенно следить за тем, чтобы ночью Гоголя никто не беспокоил. Дав ей еще несколько указаний и предупредив, что завтра опять зайдет, он удалился, к его глубокому огорчению: он чувствовала себя в такой безопасности, так спокойно, пока мистер Гримм сидел возле его кровати; но едва за ним закрылась дверь, как в комнате словно потемнело и сердце у Коли упало, невыразимая печаль легла на него тяжелым камнем. - Может быть, вы теперь заснете, Николай? - спросила Марта с необычайной мягкостью. Он сразу же ей ответил, особо не опасаясь, как бы за этими словами не последовали более грубые. - Постараюсь. - Может быть, вы хотите пить или скушаете что-нибудь? - Нет, спасибо, Марта. - Тогда я, пожалуй, лягу, уже первый час; но вы меня кликните, если вам ночью что понадобится. Какое небывалое внимание! Это было удивительно,со стороны Марты в особенности. - Марта, что со мной случилось? Я случаем,болен? - Вам стало нехорошо в красной комнате, наверно от переволнения; но теперь вы скоро поправитесь. Затем Марта ушла в каморку для горничных, находившуюся по соседству с детской. И он слышал, как она сказала: - Мари, приходи ко мне спать в детскую; ни за что на свете я не останусь одна с бедным пареньком. Мало ли он умрет!.. Как странно, что с ним произошел этот случай... Хотела бы я знать, видел он что-либо или нет? Все-таки барыня была на этот раз чересчур строга к нему. Она вернулась вместе с Мари; они легли, но по крайней мере с полчаса еще шептались, прежде чем заснуть. Блондин уловил обрывки их разговора, из которых слишком хорошо понял, о ком и чем же шла речь: - Что-то в белом пронеслось мимо него и исчезло в мио... А за ним,еще и громадная черная собака... Три громких удара в дверь... На кладбище горел свет, как раз над его могилой... - и так далее. Наконец обе они заснули; свеча и камин погасли. Для него часы этой бесконечной ночи проходили в томительной бессоннице. Ужас держал в одинаковом напряжении поо слух, зрение , - ужас, который ведом только детям. Происшествие в красной комнате прошло для него.. сравнительно благополучно, не вызвав никакой серьезной или продолжительной болезни, оно сопровождалось лишь потрясением нервной системы, следы которого остались до сих пор. Да, миссис Миллс, сколькими душевными муками вы мне обошлись,но не смотря на то,что она делала это не совсем осознавая, все равно прощения не дождется. На другой день, около полудня, Гоголь встал с постели, оделся и, закутанный в теплый платок, сел у камина, чувствуя страшную слабость и разбитость, но гораздо мучительнее была невыразимая сердечная тоска, непрерывно вызывавшая на его глаза тихие слезы; не успевал он стереть со щеки одну соленую каплю, как ее нагоняла другая.Однако через время он был рад,ибо никого из Миллсов не было дома. Все они уехали кататься в коляске со своей матерью. Несс тоже не показывалась - она шила в соседней комнате, и только Марта ходила туда сюда, расставляя игрушки и прибирая в ящиках комода, время от времени обращаясь к блондину с непривычно ласковыми словами. Все это должно было бы казаться сущим раем, ведь паренек привык жить под угрозой вечных выговоров и понуканий. Однако его нервы были сейчас в таком расстройстве, что никакая тишина не могла их успокоить, никакие удовольствия не могли приятно возбудить. Марта спустилась в кухню и принесла пирожок, он лежал на ярко расписанной фарфоровой тарелке с райской птицей в венке из незабудок и полураспустившихся роз; эта тарелка обычно вызывала в Гоголе восхищение, он множество раз просил, чтобы ему позволили подержать ее в руках и рассмотреть подробнее, но до сих пор его не удостаивали такой милости. И вот драгоценная тарелка очутилась у него на руках, и Марта ласково уговаривала скушать лежавшее на ней лакомство. Тщетное великодушие! Оно пришло слишком поздно, как и многие дары, которых мы жаждем и в которых нам долго отказывают! Есть пирожок он не стал, а яркое оперение птицы и окраска цветов показались чересчур странно поблекшими; Коля отодвинул от себя тарелку. Марта спросила, не дать ли ему какую-нибудь книжку,иль игрушку. Слово "книга" вызывало в гетерохромном мимолетное оживление, и он попросил принести из библиотеки вот ту книгу.."удивительная философия птиц" вкратце УФП. Эту книгу он перечитывал большое количество раз с большим интересом. У него было большое восхищение при прочтении всей книги,он с трудом,но понимал что там описывалось и рассказывалось. какие факты и моменты жизни птиц. и это вызывало более глубокий интерес, чем обычные, привычные всем энциклопедии,или же научные книжки. Николай отвлекся пока Марта несла книгу и начал делать что-то свое,в ожидании своей благополучной книжонки. Убедившись в том, что ни под листьями наперстянки и колокольчиков, ни под шляпками грибов, ни в тени старых, обвитых плющом ветхих стен эльфов не найти, он пришел к печальному выводу, что все они перекочевали из Англии в какую-нибудь дикую, неведомую страну, где кругом только густой девственный лес и где почти нет людей, - тогда как лилипуты и великаны действительно живут на земле; и гоголь нисколько не сомневался, что некогда ему удастся совершить дальнее путешествие и он увидит собственными глазами миниатюрные пашни, долины и деревья, крошечных человечков, коров, овец и птичек!! одного из этих царств, а также высокие, как лес, колосья, гигантских догов, чудовищных кошек и подобных башням мужчин и женщин другого царства. Но после того,как "нянька" принесла книгу, блондин теперь держал в руках любимую книгу и, перелистывая страницу за страницей, искал в ее удивительных картинках того очарования, которое раньше неизменно в них находил, - все казалось ему пугающе интересным. Там были многочисленные факты о птицах,их жизни привычках и образе жизни. в общем об многом. Он захлопнул книгу, не решаясь читать дальше,да бы держать интригу до следующего дня, и положил ее на стол рядом с нетронутым пирожком. Марта кончила вытирать пыль и прибирать комнату, вымыла руки и, открыв в комоде ящичек, полный красивых шелковых и атласных лоскутков, принялась мастерить новую шляпку для куклы Грейс. При этом она запела: «В те дни, когда мы бродили С тобою, давным-давно...» Он часто слышал и раньше эту песню, и всегда она доставляла ближайшее удовольствие; у Марты был очень приятный голос - или так по крайней мере казалось только Гоголю. Но сейчас, хотя ее голос звучал так же нежно, ему чудилось в этой мелодии что-то невыразимо печальное. Временами, поглощенная своей работой, она повторяла припев очень тихо, очень протяжно, и слова "давным-давно" звучали, как заключительные слова погребального хорала. Потом она запела другую песню, еще более печальную: «♪Стерты до крови ноги, и плечи изныли, Долго шел я один среди скал и болот. Белый месяц не светит, темно, как в могиле, На тропинке, где ночью сиротка бредет. Ах, зачем в эту даль меня люди послали, Где седые утесы, где тяжко идти! Люди злы, и лишь ангелы в кроткой печали Сироту берегут в одиноком пути. Тихо веет в лицо мне ночная прохлада, Нет ни облачка в небе, в звездах небосвод. Милосердие бога - мой щит и ограда, Он надежду сиротке в пути подает. Если в глушь заведет огонек на трясине Или вдруг оступлюсь я на ветхом мосту, - И тогда мой отец сироты не покинет, На груди у себя приютит сироту.♪» - Перестаньте, Николай, не стоит делать столь печальное выражение лица, - сказала Марта,допев песню полностью до конца. Она с таким же успехом могла бы сказать огню "не гори", но разве могла она догадаться о том, какое разочарование терзало его сердце!! В то утро опять зашел мистер Грими. - Уже встал? - воскликнул он, входя в детскую. - Ну, няня, как он себя чувствует? Марта ответила, что очень хорошо. - Тогда ему следовало бы быть повеселее. Подите-ка сюда, Николай. Вас ведь зовут Николай? Верно? - Да, мистер, Николай Гоголь. - Я вижу, что вы разочарованы, Николай. Не скажете ли вы мне - отчего? У вас что-либо болит? - Нет, сэр. - Он, верно, вдруг взгрустнул оттого, что не мог поехать кататься с миссис Миллс, - вмешалась Марта. - Ну уж нет! Он слишком велик для таких столь очевидных глупостей. Коля был того же мнения, и так как это несправедливое обвинение задело его гордость, с живостью ответил: - Я за всю мою жизнь ни разу еще не разочаровывался о таких глупостях. Я терпеть не могу кататься! А грущу все же от того, что я несчастен. - Фу, какой стыд! - сказала Марта. Добрый аптекарь был, видимо, озадачен. Блондин сидел рядом с ним; аптекарь пристально смотрел на него. У него были маленькие карие глазки, не очень блестящие, но они показались бы гетерохромному весьма проницательными; лицо у него было грубоватое, но все же добродушное. Он долго и обстоятельно рассматривал его, затем сказал: - Отчего ты вчера заболел? - Он упал, - снова поспешила вмешаться Марта. - Упал! Ну вот, опять точно маленький! Разве такие большие парни падают? Ему ведь, должно быть, лет десять или девять? - Меня нарочно сшибли с ног, - резко сказал Коля, снова поддавшись чувству оскорбленной гордости, - однако я не от этого заболел, - добавил он снова. Мистер Грими взял понюшку табаку. Когда он снова стал засовывать в карман пиджака свою табакерку, громко зазвонил колокол, сзывающий слуг обедать; аптекарю было известно значение этого звона. - Няня, это вас зовут, - сказал он, - можете идти вниз. А я тут сделаю Николаю маленькое наставление, пока вы вернетесь. Мата охотно осталась бы, но ей пришлось уйти, так как слуги в Гейтсхэдхолле должны были точнейшим образом соблюдать время обеда и ужина. - Значит, ты заболел не оттого, что упал? Так отчего же? - продолжал мистер Гримм, когда Марта ушла. - Меня заперли в комнате, где живет привидение, а было уже темно. Мистер Гримм улыбнулся и вместе с тем нахмурился. - Что? Привидение? Ну, ты, видно, еще совсем ребенок! Ты боишься привидений? - Да, привидения мистера Миллса я побаиваюсь; он ведь умер в той комнате и там лежал... Ни Марта и никто другой не войдут туда ночью без надобности. И это было жестоко - запереть меня там одного, в темноте на ночь! Так жестоко, что я этого, наверно, никогда не забуду. - Глупости! И ты поэтому так огорчаешься? Разве ты и днем боишься? - Нет, но ведь скоро вновь наступит ночь. И потом я несчастен, очень несчастен, еще и по другим причинам. - По каким же? Ты не можешь сказать мне хотя бы некоторые? Как хотелось Гоголю ответить на этот вопрос возможно полнее и откровеннее! Но ему трудно было найти подходящие слова, - дети способны испытывать сильные чувства, но не способны разбираться в них. А если даже частично и разбираются, то не умеют рассказать об этом. Однако он слишком боялся упустить этот первый и единственный случай облегчить свою печаль, поделившись ею, и, после смущенного молчания наконец выдавил из себя пусть и не полный, но правдивый ответ: - Во-первых, у меня нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. - Но у тебя есть добрая тетя, кузен и кузины. Снова последовало молчание; затем Коля уже слишком по-ребячьи сморозил: - Но ведь это Джон Рид швырнул меня на пол, а тетя заперла меня в красной комнате! Мистер Ллойд снова извлек свою табакерку. - Разве тебе не нравится в Гейтсхэдхолле? - спросил он. - Разве ты не благодарен, что живешь в таком прекрасном доме? - Это не мой родной дом, мистер, а Несс говорит, что у прислуги больше прав жить здесь, чем у меня. - Эх ты, дурак! Неужели ты так глуп, что хотел бы уехать из такой великолепной усадьбы? - Если бы было куда, я бы с радостью убежал отсюда, но мне ни за что не уехать из Гейтсхэда, пока я не стану совсем взрослым. - А может быть, и придется - кто знает! У тебя нет никакой родни, кроме миссис Миллс? - По-моему, нет, сэр. - А со стороны отца? - Не знаю. Я как-то спросил тетю Миллс, и она сказала, что, может быть, у меня есть какие-нибудь бедные родственники по фамилии Гоголь, но ей ничего о них неизвестно. - А если бы такие оказались, ты бы хотел жить у них? Гетерохромный задумался: бедность пугает даже взрослых, - тем более страшит она детей. Они не могут представить себе бедность трудовую, деятельную и честную; это слово вызывает в них лишь представление о лохмотьях, о скудной пище и потухшем очаге, о грубости и низких пороках; в его представлении бедность была равна унижению. - Нет, мне бы не хотелось жить у бедных, - ответил он. - Даже если бы они были добры к тебе? Коля покачал головой.Он не могла понять, откуда у бедных возьмется доброта; и потом - усвоить их жаргон, перенять манеры, стать невоспитанным - словом, похожим на тех женщин, которых часто видел возле их хибарок в деревне, когда они нянчили ребят или стирали белье, - нет, он был неспособен на подобный героизм, чтобы купить свободу такой дорогой ценой. - Но разве твои родственники так уж бедны? Они рабочие? - Этого я не знаю. Тетя Миллс говорит, что если у меня есть родственники, то, наверное, какие-нибудь попрошайки; а я не могу просить милостыню. - А тебе хотелось бы поступить в школу? Блондин снова задумался; едва ли у него было ясное представление о том, что такое школа. Марта иногда говорила, что это такое место, где юнцев муштруют и где от них требуют особенно хороших манер и воспитанности. Джон Миллс ненавидел школу и бранил своего учителя; но вкусы Джона Миллса не были для Николая законом, и если сведения Марты о школьной дисциплине (она почерпнула их у молодых барышень, в семье которых жила до поступления в Гейтсхэд) несколько отпугивали его, то ее рассказы о различных познаниях, приобретенных там теми же молодыми особами, казались ему, с другой стороны, весьма заманчивыми. Она восхищалась тем, как хорошо они рисовали всякие красивые пейзажи и цветы, как пели и играли на фортепиано, какие прелестные кошельки они вязали и как бойко читали французские книжки. Под влиянием ее рассказов в Гоголе пробуждался дух соревнования. Кроме того, школа означала коренную перемену: с ней было связано далекое путешествие, полный разрыв с Гейтсхэдом, переход к новой жизни. - В школу мне действительно хотелось бы поступить, - сказала Коля вслух. - Ну, ну, кто знает, что может случиться, - сказал мистер Гримм, вставая. - Парню нужна перемена воздуха и места, - добавил он, обращаясь к самому себе, - нервы никуда не годятся. Марта вернулась; и в ту же минуту до них донесся шум подъезжающего экипажа. - Ваша барыня приехала, няня? - спросил мистер Гримм. - Я хотел бы поговорить с ней перед уходом. Марта предложила ему пройти в маленькую столовую и показала дорогу. На основании того, что последовало затем, Гетерохромный заключает, что аптекарь отважился посоветовать миссис Миллс отправить его в школу; и этот совет был, без сомнения, принят очень охотно, ибо когда он в один из ближайших вечеров лежал в постели, а Марта и Несс сидели тут же в детской и шили, Несс, полагая, что Николай уже спит, сказала Марта, с которой они обсуждали этот вопрос: - Миссис Миллс, наверно, рада-радешенька отделаться от этого несносного, противного мальца. И в самом деле, у него вечно такой вид, точно он за всеми подсматривает и что-то замышляет. Очевидно, Несс действительно считала его чем-то вроде маленького Гая Фокса [Гай Фокс (1570-1605) - английский офицер, один из обвиняемых по делу о Пороховом заговоре, представлявшем попытку католической партии взорвать английский парламент]. Тут же Гоголь впервые узнал из уст мисс Несс, сообщившей об этом Марте, что его отец был бедным пастором; что мать его вышла за него против воли родителей, считавших этот брак мезальянсом, и его дедушка Миллс настолько разгневался, что не завещал ей ни гроша; что через год после свадьбы отец заболел тифом, заразившись при посещении им бедняков в большом фабричном городе, где находился его приход; что мать Николая, в свою очередь, заразилась от него и через месяц после его кончины последовала за ним в могилу. Марта, услышав этот рассказ, вздохнула и заметила: - А ведь мистера Николая тоже пожалеть надо, Несс. - Конечно, - ответила Несс, - будь он милым, красивым парнем, его можно было бы и пожалеть за то, что у него никого нет на белом свете. Но кто станет жалеть этакую противную маленькую жабу! - Верно, немногие, - согласилась и Марта. - Понятно, что красавица вроде мисс Эллин, попади она в такое же положение, гораздо больше располагала бы к себе. - Да, да, я обожаю мисс Эллин! - воскликнула восторженная Несс. - Душка! Такие густые каштановые волосы и зеленого цвета глаза, такой прелестный румянец - будто накрашена... А знаете, Марта, я с удовольствием съела бы на ужин гренок с сыром. - Я тоже, и с яйцом. Пойдем-ка вниз. И они ушли.