Глава 1. Глаза, цвета плодов боярышника на ветру

      — Почему, Сяо? — спросила Люмин, покачивая белокурой макушкой с лилией в волосах, слегка подёргивая курносым носиком, теребя и сминая тонкими пальцами белоснежных ручек подол короткого и простенького синего платья.       Как же чертовски ей шло это платье. Той, которая является самым дорогим для меня человеком. Той, в которой я сейчас уничтожу всякое желание видеть, слышать и вообще знать о моём существовании.       Люмин пристально разглядывала заострённые черты моего лица, пыталась вглядеться в мои глаза, цвета плодов боярышника на ветру, и найти там ответ на свой же вопрос, но она не нашла, потому что я спрятал его так надёжно, что даже если глубже копнуть, то всё равно не отыскать, и тогда, немного дрожащим от волнения голосом, Люмин задала вопрос, который заставил меня поперхнуться горьким смешком:       — Скажи, что ты шутишь?       Шучу? К сожалению, нет. Нам не по пути, Люмин. Хотя, был бы я чуть более открытым и смелым, то мог рассказать тебе, что тревожит меня на самом деле. Если бы у меня получилось подавить в себе желание всегда и везде находиться в одиночестве. Если бы… я не стал таким ничтожеством, свалившимся на твои хрупкие плечи, которое ты приняла из жалости, распахнув объятья, самозабвенно изо дня в день вытаскивая на поверхность и не позволяя захлебнуться в собственной беспомощности и бессилии. Я наверняка закончу свою жалкую жизнь, барахтаясь в дерьме. Наверное, это моё наказание.       Люмин, ты — сильная. Гораздо сильнее меня, потому что я не справился, а ты сможешь, я знаю. Тебе не нужен такой, как я, с усмешкой смотревший за тем, как ты окрылённо спешила из магазина, чтобы принести ему блядские сигареты и дешёвые мармеладки со вкусом горького миндаля, которые он так любил. Тебе нужен другой — тот, который оценил бы твою заботу, и тот, которому она была действительно важна. Да, я то ещё дерьмо, знаю.       — Не шучу, — ответил я, будто выплёвывая эту короткую фразу, которая долгим эхом отдавалась в моих ушах, пронзая виски острой болью.       Я бросил на неё острый, выражающий лишь холодность, взгляд и прошёл мимо, словно ветер, а за мной шлейфом потянулся аромат горького миндаля и осыпался на её встревоженные лёгким прохладным потоком белокурые локоны. Волнистые пряди каскадом мягко упали на плечи, и от лёгкого прикосновения волос Люмин поёжилась, вздрогнула, сдвигая светлые брови к переносице, и обняла себя руками, будто спасаясь от холода. Она обернулась, и, наблюдая за моей удаляющейся фигурой, прошептала:       — Не верю… — её голос дрогнул, глаза налились красными прожилками, будто она вот-вот собиралась заплакать (я почувствовал это даже спиной), и Люмин, повысив голос, с нажимом повторила: — Не верю! Ты не можешь меня вот так бросить!       Я замедлил шаг, хмыкнул — холодно и отрешённо — и, не оборачиваясь, тоном, не на настроенным на продолжение диалога, сказал:       — Я уже это сделал. Так что, давай, удачи.       Чёрт, так проще, так было бы лучше для всех: для тебя, Люмин, для Итэра, который одним только взглядом заставлял мои уши свернуться в трубочку. Ему даже говорить ничего не стоило, я кожей чувствовал, как он покрывал меня трёхэтажным матом и избивал до потери сознания. Мысленно, конечно. Он всегда говорил, что такого, как я — убогого, не коснулся бы, и что терпел моё блядское поведение только ради сестры. А иначе… просто убил бы. Ещё одна причина, чтобы свалить, и, наконец, перестать мельтешить у Итэра перед глазами. Интересно, он успокоится, если я упокоюсь с миром?       Блядь, какую херню я сейчас сморозил.       — Сяо… — начала Люмин, но я резко оборвал её на полуслове:       — Просто отъебись уже и живи своей жизнью. Что ты ко мне прилипла, как банный лист к жопе? Зачем тебе нужен такой неудачник, когда вокруг полно хороших парней, которые тебе подошли бы? У тебя синдром «мамочки» что ли?       Блядь… Захлопнись, Сяо, лучше ничего больше не говори, развернись и беги отсюда так, чтобы пятки сверкали. Она же побежит к брату, пожалуется, а Итэр только этого и ждёт. Мне иногда кажется, что он караулит где-нибудь за углом, чтобы выскочить во время нашей очередной ссоры и навалять мне так, чтобы я себя с трудом вспомнил. Я даже этого хочу, определённо хочу. Я сейчас молюсь всем возможным богам, чтобы это произошло.       — Я всё равно не отстану! — Люмин закричала мне вслед, а я лишь усмехнулся:       — Да похуй. Мне всё равно. Можешь и дальше плестить за мной, как собачонка. Вот только тебе самой не противно? Я об тебя ноги вытирал три года, а ты до сих стоишь здесь и пытаешься достучаться до меня. Какая же ты жалкая сучка! — я сказал это с небольшим акцентом на последнюю фразу, в надежде, что она действительно уберётся и больше не появится в моей жизни.       А после…       А после я просто закрылся бы в своей квартире на три замка и открыл очередную банку пива, заливая щемящую боль и скрючившись в три погибели. Я прикончил бы пачку сигарет за раз и задохнулся тяжёлым запахом едкого дыма, выдыхая его из лёгких. А потом бы, сука, я пошёл в ванну и в очередной раз взял в руки треклятый, уже заржавевший и покрытый засохшей кровью, перочинный нож и полоснул им по запястью, и снова не рассчитал бы силу, как и в прошлый раз, перерезав сухожилия слишком глубоко. И рука бы повисла, как плеть, истекая кровью. Дрожащими пальцами я открыл бы сраную перекись водорода, вылил полфлакона на руку, съёжился от боли, наблюдая, как шипит кровь на ране, и цокнул, бросив короткое: «Блядь» и перетянув запястье стерильным бинтом. А на следующий день я вызвал бы скорую, потому что у меня подскочила температура, и в ответ на: «Где вы поранились?», сказал: «Резал салат». Вот же дичь… И как я ещё не сдох?       Я был противен себе, но ничего не мог поделать, такая была натура — пакостливая, так и тянуло ляпнуть какую-нибудь гадость, лишь бы напрасно обидеть. Да, вот только кого я обидел? Да чтоб я сгорел в аду за эти слова…       Люмин ускорила шаг и через пару минут нагнала меня, схватила за плечо, резко развернула и отвесила звонкую пощёчину, отчего я потерял равновесие и почти навернулся на сухой пыльный асфальт, но каким-то чудом удержался на ногах и схватился за лицо, потирая горящую щёку, сверкнул взглядом янтарных глаз и подхватил упавший тёмно-бирюзовый рюкзак за чёрные лямки, набрасывая их на плечо.       — Ненормальная!       — Да, я ненормальная, раз потратила на такого придурка, как ты, три года своей жизни. Да лучше б я тебя вообще не встречала! — Люмин толкнула меня в плечо, и я споткнулся о бордюр, с глухим стуком валясь на зелёный, немного влажный, газон, и громко цыкнул, ощутив под пятой точкой остроугольный камень, который больно врезался в ягодицы, и, кажется, порвал штаны и даже поцарапал кожу.       — Иди домой, Люмин, — я ответил тихо и безразлично. Так тихо, что казалось, будто лишь ветер был способен меня услышать.       Немногочисленные прохожие, наблюдая эту картину, осуждающе покосились на нас взглядами из-за того, что мы так громко выясняли отношения, и негромко зашушукались, ускоряя шаг, чтобы побыстрее покинуть зону «меж двух огней», опасаясь попасть под горячую руку и быть накрытыми трёхэтажным матом за излишнее внимание. Как мудро с их стороны. Я бы тоже постарался слинять, если бы не был участником этой сцены.       — Ты просто… ты… — Люмин, беспорядочно перебирая в голове подходящие ругательства, захлёбнулась слезами, но так и не произнесла ни слова больше, понимая, что я — непрошибаемый, как бетонная стенка, парень с суицидальными наклонностями, — всё равно бросил бы лишь короткое и токсичное: «Проваливай!» и скрылся за маской холодного безразличия, утопая в собственной ядовитой желчи, разъедающей всё нутро. — Сдохни.       Сдохни. А это было… обидно?       Короткое и равнодушное: «Сдохни», прозвучавшее так… непривычно из её губ. До этого момента Люмин казалась обеспокоенной, но эта, как будто вскользь брошенная, фраза так врезалась в мою память, что сердце забилось с бешеной скоростью, готовое сейчас выскочить и с размаху упасть на серый асфальт, размазавшись по нему кровавой кляксой. Я представил, как Люмин ещё и потопталась бы, сильнее втирая остатки этого месива в землю, при этом безумно улыбаясь.       Но это, конечно же не так. Она бы так не сделала. Люмин же просто так это сказала, да? Без злого умысла, просто разозлилась, правда? Хотелось бы так считать.       Люмин одёрнула платье, вытерла слёзы, поправила растрёпанные локоны и… ушла. Ушла, не сказав и слова. Она просто ушла, а её фигура отдалялась всё дальше и дальше, унося за собой аромат цитрусовой туалетной воды с цветочными нотками и… кажется, карамельным подтоном.       Это конец, Сяо.       Я молча обхватил руками колени, притянул их поближе к груди и уткнулся в них горячим лбом, зарываясь желтоватыми от сигарет пальцами в растрёпанные темно-зелёные волосы с бирюзовыми прядками, которые давно уже выцвели от солнца, и так же давно их не касалась краска.       Просто забил? Да, наверное.       Я почувствовал, что ткань давно застиранных старых брюк стала влажной.       Блядство. Ещё не хватало принять её слова всерьёз и расплакаться.       Какой же ты жалкий, Сяо.