Глава 7. Прощение

      — Это были мои отец и брат, — ответил я, когда психотерапевт задал мне какой-то вопрос. Я его не слушал, возможно, он спросил что-то другое, но я упорно рассказывал о том, что произошло пять лет назад.       Меня накачали успокоительными до такой степени, что я уже ничего не соображал, а просто рассказывал, изредка отвечая на вопросы.       — Они стремительно мчались по скользкой дороге, а дождь лил, не переставая. И вот, отец выкрутил руль, чтобы повернуть, не успел сбавить скорость, и машина вылетела в кювет, прежде перевернувшись пару раз и опрокинувшись на крышу. Он погиб мгновенно, а брат всё ещё дышал и звал на помощь. Он звал, но его никто не услышал.       — Машина загорелась, мой брат кричал от боли, и спустя пару мгновений авто взлетело на воздух.       — Они сгорели, а их трупы смогли опознать лишь по слепкам зубов и нескольким вещам, которые не успели догореть, когда подоспели пожарные.       Целых пять лет я прокручивал в голове эту картину. Пять долгих лет. Мне уже далеко за двадцать пять, а я так и не забыл, я всё ещё слышал, как кричал брат, как будто сам был там и видел это своими глазами. Этот кошмар снился мне каждый день целый год после их гибели. И до сих пор иногда снится.       После того неприятного разговора о маме, мы с отцом так толком и не пообщались, обмениваясь лишь приветствиями, короткими фразами и пожеланием спокойной ночи. Я не успел перед ним извиниться. Должен был, но не смог. А когда его не стало, я понял, что больше никогда его не увижу, и от этого осознания мне стало так тяжело, что я чуть не покончил с собой.       Хорошо, что в тот день Тарталья не отходил от меня ни на шаг.       Мама смогла приехать только на второй день. Из-за непогоды её рейс отменили, и ей пришлось лететь ночным. А после она ещё несколько часов добиралась до нашего дома.       Похороны прошли в тишине. Для меня. Потому что в моих ушах стоял такой гул, что я ничего не слышал. Когда во влажную от дождя землю опускали гробы, я смотрел на них как будто сквозь туман и стоял на ногах только благодаря Тарталье, который поддерживал меня за обе руки. После того, как все высказались: коллеги отца, его друзья и даже родители нескольких учеников из класса Цзинь Ли, которые пришли, чтобы поддержать нас, Тарталья решил, что мне уже достаточно, ещё немного, и я не выдержу — просто упаду в обморок. Он мягко коснулся меня, а я повернулся в его сторону, прочитав по губам:       — Поехали.       Я послушно уехал вместе с ним. Мы не стали возвращаться домой. Тарталья увёз меня к себе. Как только он завёл меня в комнату, у меня сразу подкосились колени, и если бы не Тарталья, я расшиб бы себе лицо. Потом я узнал, что проспал почти двое суток, иногда просыпаясь, чтобы попросить воды. Мама к тому времени уже уехала, так как из-за работы не могла слишком долго задерживаться. Я даже не успел с ней поговорить, хотя очень хотелось.       Неважно.       Я не знал, как она перенесла это, что она чувствовала. И, наверное, не слишком-то хотел знать. Наши отношения были не просто натянутыми, их не существовало вовсе. Я просто знал, что она — моя мать, а я — её сын. Ни больше — не меньше.       Мне хотелось её любить, узнавать, как у неё дела, как она живёт, где работает, и как сильно устаёт, что любит есть на завтрак, какой её любимый цвет и не болит ли у неё голова в непогоду. Но она всегда относилась к нам с братом с прохладной нежностью, как будто ей было всё равно, и мама просто принимала как факт, что у неё есть два сына, и что приходится проявлять заботу о нас на равных с отцом. Чжун Ли был другим. Он так сильно любил нас, что не скупился даже на каплю внимания, но также сильно отец любил нашу мать.       Чжун Ли до последнего не хотел отпускать её. Я видел, как он умалял её на коленях, лишь бы она не оставляла меня и Цзинь Ли. Отец позволил себе унизиться перед ней, но мама всё равно оставила нас. Если бы Цзинь Ли только знал, что я услышал и увидел в тот день, когда она ушла… Как Чжун Ли плакал, сидя на кухне, и заливал боль дорогим виски… Плевать, что мама уехала и бросила меня и брата, но, вонзив в сердце Чжун Ли острый кинжал, она поселила в моей душе всепоглощающую ненависть к ней.       С того дня мы никогда не говорили о том, что случилось, хотя отец догадывался, что я всё знал. Мы решили, что будем переживать это молча, не заставляя друг друга ворошить обиды, а Цзинь Ли мы сказали, что мама переехала по работе и больше не сможет с нами жить. Хоть она и звонила, и писала, и даже приезжала в первый месяц после отъезда, в этом доме ей был рад только один Цзинь Ли. Чжун Ли же лишь равнодушно бросал на неё взгляд и уходил в свой кабинет, оставляя её наедине с младшим сыном. А я… просто закрывался в комнате и, уткнувшись лицом в подушку, беззвучно рыдал. Я ненавидел маму.       Позже она перестала приезжать и звонить стала тоже реже. Только отправляла подарки мне и Цзинь Ли по праздникам, но я никогда их не открывал и большинство отправлял в мусорный ящик или дарил Цзинь Ли. Цзинь Ли же ждал с нетерпением, когда отец говорил, что едет забирать подарок от мамы. Он очень её любил. И совсем не понимал, почему я никогда не говорю с ней по видеосвязи, не принимаю её подарки и стараюсь как можно реже отвечать на её звонки. Позже он всё осознал, но кому от этого стало легче?       После похорон мама сразу уехала и не сказала мне ничего, оставив на прощанье письмо, написанное от руки, и какой-то свёрток, который пылится в моём шкафу по сей день. У меня не было сил, чтобы взглянуть на него. Как и на подарок, который она прислала за несколько дней до того, как всё случилось.       Когда-нибудь я обязательно взгляну, ведь отец очень просил об этом.       После того, как ушёл психотерапевт, я снова уснул и проспал ещё сутки, проснувшись от телефонного звонка Тартальи.       А после нашего разговора у меня случился сердечный приступ, как позже рассказал мне друг.       И ещё три дня в забытье.       — Ты там жив? Я еле уговорил твоего лечащего врача пустить меня к тебе. Они были уверены, что это я виноват, что тебе поплохело, — я повернул голову и увидел в дверном проёме высокую фигуру Тартальи. Его лицо выглядело уставшим, но он улыбался. — Зайти-то хоть можно? А то вдруг ты не рад меня видеть?       — О чём ты, заходи, конечно, — слабо ответил я и немного приподнялся на локтях, чтобы принять полусидячее положение. Тарталья тут же подскочил ко мне и замахал руками:       — Нет, нет, лежи, не вставай ни в коем случае.       — Я себя нормально чувствую, не надо за меня так трястись, — я его не послушал и всё-таки сделал то, что хотел. — Надеюсь, ты принёс мне холодной воды?       — Конечно, и ещё сладкое, вот держи, — он протянул бутылку прохладной минеральной воды и бумажную коробочку. Я увидел там пару маффинов со вкусом персика, которые очень приятно пахли.       — Спасибо, — я улыбнулся и принял сладости, отложив их на тумбочку.       — Как ты? — спросил Тарталья, присаживаясь на край кровати.       — Нормально. Устал лежать, хочу пройтись. Проводишь?       — Если твой врач разрешит тебе выйти — без проблем. Сейчас спрошу, — Тарталья выбежал из палаты и вернулся спустя несколько минут. К тому времени я уже осушил бутылку с водой и съел один маффин, буквально затолкав его в рот. Мне ужасно хотелось есть.       — Можно прогуляться, но недолго, тебе нужен покой, — сказал Тарталья, улыбаясь мне.       — Отлично, — я потихоньку сел в постели, а друг, поддерживая меня под локоть, помог накинуть больничный халат и тапочки. — Наконец, хоть выберусь отсюда. Мне уже душно здесь находиться, — я бросил шёпотом, улыбаясь глазами: — Ты всё подготовил?       — Ты хочешь сбежать что ли? Не вздумай, меня на кол посадят! — воскликнул Тарталья, хитро ухмыляясь. Он явно оценил шутку.       — Я и не собирался, да и сил у меня нет.       Маленькими короткими шажками мы добрались до лифта и спустились на первый этаж. Вестибюль больницы кишел людьми. Когда мы вышли на улицу, я ощутил прилив сил и с радостью втянул носом воздух, ощущая разливающуюся по телу свежесть.       — Я вижу лавочку, вон там, — он указал на широкую лавочку под большим раскидистым кустом сливы. — Давай присядем.       — Я не устал, давай лучше пройдёмся? — сказал я умоляющим голосом и скорчил жалостливое выражение.       — Нет, — строго сказал Тарталья, не обращая никакого внимания на мои жалкие попытки его уговорить. — Чудо, что тебя вообще выпустили. Состроишь ещё раз такую моську, я принесу тебе соску, понял?       — Не забудь в мёд обмакнуть, — ухмыльнулся я.       — Шутишь? Значит, идёшь на поправку.       — Ох, с таким клоуном, как ты, сложно сдержаться, чтобы не пошутить или не задохнуться от смеха.       — Эй, ты кого клоуном назвал, чертила? — Тарталья отвесил мне лёгкий подзатыльник, и с покорным: «Ай» я присел на широкую лавку. За разговором мы как раз до неё дошли. Над нами свисали цветущие ветви сливы, а неподалёку слышался аромат груш.       — Погода хорошая. Не жарко. Отец, всегда беспокоившийся об этом, наверняка бы сейчас порадовался, — с едва заметной грустью в голосе сказал я и улыбнулся своим словам.       — Да, это точно, — подтвердил Тарталья. Он вздохнул и, запустив пятерню в рыжие прядки, слегка растрепал их. Возникла неловкая пауза, а после Тарталья заговорил снова: — Когда у тебя случился срыв, ты кричал, как безумный. Наверное, и не помнишь этого. Мы с Итэром еле удержали тебя, чтобы ты не выбросился в окно.       — Я что, пытался… выброситься в окно? — переспросил я, будто не веря своим ушам и шумно выдохнул. Наверное, сейчас у меня было просто невыразимое выражение лица.       — Ага, — спокойно ответил друг и продолжил: — И по ощущениям ты был не щуплым парнем среднего роста, а самым настоящим бодибилдером. Ты вырывался так, что даже шопоголик, спешащий забрать последний коллекционный шарфик по акции, не стал бы так брыкаться. В какой-то момент у тебя почти получилось, но я успел схватить тебя за футболку и потянуть назад, а Итэр… он довольно быстро решил проблему — просто вырубил тебя одним ударом и вызвал скорую, а потом ты очнулся и чуть не избил врачей, которые пытались вколоть тебе успокоительное. Пришлось держать тебя в четыре руки, пока кто-то из них, наконец, не попал тебе в вену.       — Но я этого… совсем… не помню… — тихо сказал я, перебирая в памяти последние события.       — Ещё бы ты что-то помнил. Ты успокоился, когда тебе вкололи лошадиную дозу седативного. Я предполагал, что ты об этом спросишь, поэтому решил рассказать. Ни сегодня, так завтра — какая разница.       — Мне очень жаль, прости… — пролепетал я, не глядя на друга. Мне было стыдно смотреть ему в глаза.       — Забей, за что ты извиняешься? Тебе было плохо, Сяо, и мы все это понимаем, так что, просто не думай об этом. Всё уже в прошлом, друг, — сказал Тарталья и легонько похлопал меня по спине, успокаивая.       — Тебе приходиться возиться со мной, забив на свою жизнь. Постой, — я вдруг кое-что осознал. — Мы — это кто?       — Я, Люмин и Итэр, — сказал Тарталья, нисколько не изменившись в лице.       — Только не говори мне что… — я не успел даже озвучить эту мысль, как услышал звонкий женский голос, который окликнул меня:       — Сяо! — О, нет… Это и правда она — Люмин. Когда она подошла, я резко вскочил и почувствовал головокружение, которое заставило меня упасть обратно на лавку.       — Сява, ты в норме? — спросил Тарталья, беспокоясь. Улыбка с его лица тут же померкла.       — Д-д-да… п-п-просто… п-п-пере… — запинаясь на каждом слоге, произнёс я. Мне как будто связали язык.       — Переволновался, да? — смеясь, закончил за меня друг. Всё, на что я был способен в этот момент — это кивнуть, что и сделал.       — Лю…мин, — тихим, срывающимся на шёпот, голосом, наконец, сказал я и слегка сжался, когда она приблизилась ко мне вплотную и… обняла меня.       Обняла!       — Т-т-ты, — промямлил я, не в силах сказать и слова. Тарталья, улыбнувшись мне во весь рот, тихонько слинял, оставив меня на Люмин, которая, как прежде Тарталья, взяла меня под локоть и медленно повела к дверям больницы, чтобы вернуть в палату.       «Вот же, хитрый лис! Заранее всё продумал. Знал же, что не смогу сопротивляться. Какой удачный момент подобрал. Но я до тебя ещё доберусь, рыжее чудовище», — подумал я, мысленно проклиная Тарталью, на чём свет стоит.       Но я обязательно должен его поблагодарить.