Часть 6

Кассету я послушала на следующий же день. Сначала я подумала, что с ней что-то не так, ведь вместо музыки она выдавала шум, но спустя некоторое время я поняла, что это и есть сама музыка. Качество записи было еще хуже, чем на моих немногочисленных кассетах. К ней нужно было прислушиваться — в этом было что-то интересное. С другой стороны, неожиданное рычание и надрывные крики немного шокировали меня. Первая запись длилась около восьми минут. Ближе к середине началось дребезжащее злое тремоло (впрочем, тогда я понятия не имела, что это такое), а ударные, казалось, пробивали дыру в моем черепе. Они звучали для меня подобно отбойному молотку. Я замерла с коробкой от кассеты в руке и стояла так, пока песня не кончилась. До второй я тогда не дошла — выключила. Это было что-то новое и абсолютно неясное для меня. Я не успела толком ничего понять и решила послушать остальное чуть позже. Наверное, следует даже сказать, что я ощутила некоторое разочарование. Я могла бы сказать вам, что это была за кассета, но не сделаю этого. Скажу только, что это был тот самый true norwegian black, сырой, как подземелье, суровый, как зимняя ночь. Для моего детского уха он был словно колючий лед для живой плоти. Я вовсе не смеюсь сейчас, а только предаюсь ностальгии. Агда из прошлого в тот вечер была в недоумении, сменившимся чуть позже странным воодушевлением. Дошло до того, что она решила включить запись снова. Впрочем, ничего нового не прозвучало, и кассета снова отправилась дожидаться своего череда. После этого Агда слушала ее каждый вечер. Может быть, ей нравилось мучить свои уши, а может быть, она силилась расслышать в этом что-то, чего не замечала раньше. Однажды Агда пришла из школы и по привычке вставила кассету в магнитофон, упала на кровать вниз лицом, и, полежав минут десять, поняла, что ей это нравится. То, что раньше казалось ей странным и неуместным, теперь расслабляло ее. Она только сейчас стала понимать, что это шумит вьюга, разгулявшаяся в холодных горах, а не работает на пределе стиральная машина. Она наконец-то поняла то, о чем говорил ей Ларс. Ей тоже хотелось кричать, кричать так, чтобы ее крик спровоцировал лавину, чтобы он разнесся всюду, оттолкнулся от обледеневших сводов ущелий, раздался эхом по бескрайним лесам. Да, это было что-то неизведанное, но это было прекрасно. Так она (я) полюбила музыку зла. Если вы думаете, что здесь не будет ничего жуткого, или до этого еще далеко, то вы ошибаетесь. В те дни своей жизни, что я недавно что описывала, я еще не подозревала ни о чем, но уже стояла на грани. Эта грань была пересечена мной, когда я случайно увидела саму себя на противоположном берегу озера. Может, кто-то из вас когда-нибудь тоже видел себя со стороны? Ничего подобного я вам желать не хочу, и надеюсь, что с вами никогда такого не случится. Сразу хочу отмести версии о доппельгангерах и прочем, потому что, как видите, я до сих жива и даже пишу этот текст. В любом случае, я не могу объяснить, с чем я тогда столкнулась, но у меня есть догадка. Я не буду приводить ее сейчас, но запомните эту часть моего рассказа, потому что ближе к концу я поделюсь с вами своими мыслями на этот счёт. В нашем краю, как я уже и говорила, есть множество озер. Одно из них располагается неглубоко в лесу: один его берег пологий, практически полностью горизонтальный, другой — высокий и обрывистый. У его подножия торчат из воды камни. Это озеро среди нас неофициально называлось черным из-за цвета воды, которая почти круглый год была непроглядной, и только в редкие летние дни чуть зелёной на просвет. Туда мы иногда ходили с Иде. С ней я там оказалась и в тот раз. Я не долго обижалась на нее после Хеллоуина, да и она, впрочем, не сделала ничего ужасного. Мы гуляли в лесу. Пока она собирала шишки и напевала песни, я немного отдалилась от нее и вышла к пологому берегу. Там я повстречалась с собой. Она стояла на краю противоположного берега. Я не сразу узнала себя, расстояние на время оградило меня от этого, но чем дольше я вглядывалась, тем более леденящим становилось осознание. Она была одета не по нынешней погоде — футболка, легкие брюки, расстегнутая кофта. Я же была в зимних вещах. Она сначала долго смотрела вдаль, потом вниз. Я оцепенела, наползающий неизведанный страх с каждой секундной сильнее сжимал мое горло. Я не могла даже моргнуть. На момент взгляд другой Агды коснулся моих глаз, но она будто не заметила меня. Одна из лап страха на момент расслабила хватку. Мне стало казаться, что все происходящее абсолютно нереально, что это просто очень странный сон. В общем-то, от этого мне не становилось легче. «Она не видит меня» — подумала я. В какой-то момент я смогла пошевелить пальцами, ущипнула себя, но толку не было. Она по-прежнему была там. Невольно я заметила, что у нее довольно печальный вид. Да что там печальный — мне даже показалось, что она плачет. Издали, впрочем, непросто было понять. Она села на край, спустила ноги вниз. Неожиданно я будто бы поняла, что она собирается делать. — Хе-е-ей! — крикнула я и не узнала свой охрипший голос, отдавшийся эхом от противоположного берега. Она повернула голову в мою сторону, после чего у меня в глазах потемнело. Я просто вырубилась на ровном месте. Проснулась я от криков Иде, которая сжимала в своих холодных руках мое лицо. Первое, что я увидела, это ее напуганные глаза. Она тормошила меня и кричала: — Агда! Агда! Я пришла в себя и разрыдалась. Какая-то инфернальная, непосильно тяжёлая тоска свалилась на меня. Все в этом мире вдруг показалось мне до ужаса бессмысленным и жалким, мне хотелось умереть сейчас же, хотелось немедленно провалиться в ту черноту, которая только что отпустила меня, остаться нам навечно. Рыдания сотрясали меня изнутри и я не могла ничего с этим поделать, все вокруг стало размытым от слез. Я до смерти перепугала Иде. Она пыталась поднять меня с земли, обнимала, умоляла скорее уходить отсюда вместе с ней. В конце концов я немного успокоилась. Слезы все еще без остановки бежали по моим щекам, мне до сих пор было страшно и очень грустно. Казалось, тоска пожирает меня. Мы с Иде добрались до моего дома и долго сидели на крыльце — я не хотела появляться перед родителями в таком виде, не хотела расспросов. На удивление, Иде не стала меня донимать. Я сказала, что не хочу сейчас ни о чем говорить и она просто сидела рядом, шокированная, наверное, не менее, чем я. Спустя некоторое время я полностью успокоилась и уже не понимала, что именно могло вызвать во мне такие бурные эмоции. Все это было слишком необъяснимо, я просто не хотела об этом думать. Кажется, мой мозг даже на некоторое время скрыл от меня это воспоминание, потому как вспомнила я про этот случай относительно недавно. Он описан в моем дневнике, но из тех записей мало можно понять. Вряд ли я писала это в здравом состоянии — слова и буквы путаются, предложения повторяются. Это происшествие оказало на меня очень сильное влияние и я долго отходила. Сейчас, спустя много лет, я полагаюсь больше на свою память. Возможно, в тот день случилось что-то еще, но я просто этого не помню. Во всяком случае, если и были какие-то дополнительные детали, решающей роли они не играют. Мне довольно нелегко было описывать это, внутри меня и по сей день что-то содрогается, когда я вспоминаю про тот случай. В ноябре у Ларса был день рождения. Я узнала об этом лишь за два дня и понятия не имела, как реагировать на такую новость. Ларс рассказал мне об этом в школе. — Мне будет шестнадцать лет. — заметил он без особого восторга. — Только я не хочу ничего отмечать. По крайней мере, дома. Вид у него в тот день был хуже, чем обычно. Казалось, он не выспался — взгляд у него был уставший. — Что-то случилось? — спросила я. — Да ничего особенного. Предки достали. — Почему? — Забей. Нахрена тебе это знать? — Может, я могу чем-то помочь? — Да нет, не можешь. Это мои проблемы. Я не стала допытываться, да и вряд ли бы он что-то рассказал. Весь день он злился на всех, спал на уроках, даже показал средний палец Перу, который чего-то от него хотел. Я теперь часто садилась с ним за одну парту, и это очень, по-видимому, волновало Иде. Чаще всего она шутила надо мной, обзывала нас голубками и хихикала, но, кажется, все это было напускное. Мне казалось, что она очень обеспокоена, это было написано у нее на лице. Кроме того, она, возможно, стала ревновать. У других девочек также всегда находился повод подколоть меня, только Иде делала это по-доброму, а они не вполне. У меня никогда не было парня и они, увидев намеки на какую-то связь между нами, начали смеяться над этим. — Осторожно, Агда. Смотри, как бы тебя не принесли в жертву. Тебя точно не просто так выбрали. Ты ведь невинная, ага? Кровь девственниц и все такое, ха-ха! — сказала Кристен в тот день. Другие девочки начали смеяться. Мне тогда стало очень стыдно, я растерялась и не знала, что ответить. «Разве можно говорить о таких вещах на весь класс?» — думала я. — Твоя кровь тоже подойдет, не волнуйся. В аду любят шлюх. — сказал ей Ларс. Надо было видеть ее глаза — они стали размером с блюдце. — Что?.. Иди к черту! — сказала она. Впрочем, больше ни на что она не сподобилась и замолчала. Она просто не могла поверить, что кто-то способен сказать ей подобное. Удивительно, но никто за нее не заступился. Другие девочки моментально приняли вид непричастности, никто из парней не обратил внимания. Наверное, от этого ей стало ещё хуже. Я почувствовала странное злостное торжество, до сей поры мне неведомое. «Почему я никогда раньше не отвечала ей ничего подобного?» — спрашивала я себя. Все остальные уроки она сидела жутко нервная и угрюмая, а на последнем поругалась с учителем, скинула учебники в сумку и ушла из класса. Видимо, слова Ларса сильно ее задели, но жаловаться кому-то было выше ее достоинства. Действительно ли являлась Кристен той, кем он назвал ее? Не думаю. Конечно, опыта у нее было больше, чем у меня, чем она очень гордилась, но вряд ли она заслуживала такого слова в свой адрес. Впрочем, тогда мне вовсе так не казалось и я была рада, что ее наконец-то поставили на место. Свой день рождения Ларс планировал проигнорировать, пока некто не позвонил ему из ***. Позже я узнала, что это был кто-то из его приятелей. Ларс сказал мне, что теперь у него появились планы и он даже не против меня в них посвятить. — Если согласишься свалить с уроков в среду, можем поехать вместе кое-куда. Три часа на поезде. Познакомлю тебя с этими кончеными. Под кончеными он, видимо, подразумевал своих друзей. Поначалу такое предложение смутило меня, да и я не знала, что ему подарить, о чем и сообщила ему. — Ничего не надо. — ответил Ларс. — Вряд ли наши вкусы в этом плане сойдутся. Меня устроил такой ответ и я действительно не стала заморачиваться. Кто знал, что он не решит вздернуться на шарфе, который я могла бы ему подарить? А может быть, лучшим подарком для него был бы труп кошки? В таком случае, я бы даже думать не хотела, где и как его достать. В итоге я решила подарить ему свое присутствие, хотя мне и было немного не по себе от одной мысли об этом. Мне предстояло как-то незаметно прогулять уроки, придумать уважительную причину, чтобы мне поверили и дома и в школе. Я решила сказать родителям, что мы с классом едем на экскурсию в ближайший населенный пункт, а с утра, пока все были на кухне, позвонила в школу и сказала, что меня сегодня не будет, потому что я заболела. Кроме того, я пообещала Акке неделю делать за него английский, поэтому он был на моей стороне. Я очень надеялась, что мой план сработает, и никто из родителей не догадается позвонить учительнице, чтобы узнать какие-нибудь подробности. Впрочем, почти пронесло, за исключением одного момента. Наверное, я тогда впервые в своей жизни прогуляла целый день. Утром двадцатого ноября я вышла на улицу и пошла в противоположную от школы сторону. Было уже довольно морозно, выпавший ночью снег не таял, асфальт обледенел. Рассвет еще и не думал наступать. Ларс встретил меня на вокзале. Мерцающие холодные лампы, отдаленный гул поездов, небольшая толпа сонных людей, где-то кричит ребенок. — Круто, что ты пришла. — сказал он мне. — С днем рождения, что ли… — я похлопала его по плечу. — Теперь ты самый старший в классе. — Это так… — ответил он зевая. Мы взяли пару билетов до ***. Поезд оказался наполовину пуст, не так уж много людей ехало до туда. Я села у окна. Неожиданно нагрянувший дух приключений заставлял меня волноваться, никогда раньше я не делала ничего подобного. Ларс заметил это. — Не волнуйся, они хорошие. Ну… немного долбанутые, зато будет весело. Я не дам тебя в обиду. Честно говоря, мне в тот момент сложно было представить кого-то еще более странного, чем Ларс. Мне всегда нравилась дорога, особенно, когда ехать приходилось долго. Можно было все это время спокойно глядеть в окно на проносящиеся мимо деревья, загородные домики, горы вдалеке, не о чем не думать. Пока мы ехали, солнце взошло. Снег блестел розовым, где-то за горами заканчивался рассвет, но мы не видели его. На одной из станций напротив нас села какая-то бабуля, стала разглядывать нас. Мне хотелось спать, глаза то и дело слипались, но я старалась отвлечь себя чем-то. — А что твои родители об этом думают? — спросила я. — Думаю, они не против… — ответил Ларс. — Вы не будете отмечать дома? — Как бы тебе объяснить… отец вряд ли вообще помнит, сколько мне лет, а мать… она бесит меня. Долго рассказывать. — Понятно… В этот момент я убедилась, что у Ларса в семье проблемы. Видно было, что ему не хочется об этом говорить, но я все-таки спросила: — А Хелле? — Хелле скоро ляжет в дурку. — ответил Ларс.