Часть 9

Ларс действительно был на грани исключения — об этом я узнала уже на следующий день. В классе это обсуждали. С нами беседовали учителя, к нам приходил психолог. Впрочем, думаю, что он требовался вовсе не нам. Вряд ли среди нас был кто-то еще, кто мог совершить подобное. Наш класс не был трудным или плохим. На меня теперь смотрели косо, ведь с Ларсом никто кроме меня не общался. Претензий мне, конечно, не предъявляли, но я ощущала явный негатив в мою сторону от нескольких человек. Должно быть, они думали, что агрессия передаётся воздушно-капельным путем. Иде же наоборот стала проявлять ко мне больше внимания — постоянно говорила со мной, всегда садилась рядом. Наверное, тоже хотела убедиться, что я не стала какой-то другой за этот короткий промежуток времени. Впрочем, я в последнее время почти не общалась с ней и теперь совесть мучила меня за это. Я старалась отвлечься от плохих мыслей, разговаривая с ней обо всем на свете, но только не о моей дружбе с Ларсом. Пару раз она пыталась подступиться к этой теме, но я отмалчивалась. Ее присутствие, конечно, помогало мне, но все же я была в напряжении, которое ни на минуту не прекращалось. Не могу сказать точно, что происходило с Ларсом второго декабря. Я знаю об этом лишь из телефонного разговора, который состоялся поздним вечером того же дня. Ларс сам мне позвонил: — Привет. Можешь поговорить со мной? — Привет… Могу, конечно. — Ты на меня сердишься? — Да нет, уже не сержусь. У тебя очень сильно шла кровь, сейчас все в порядке? — Да, все нормально. Это не в первый раз. Такая особенность просто. Андерсу хуже, чем мне. — на том конце послышался смех. — Разве это смешно? — удивилась я. — Он же опух, как будто на него рой пчел напал. — Ты не раскаиваешься? — Нет конечно. А знаешь, что еще смешно? Возможно, меня выпрут из школы. — говорил Ларс. — Завтра мать туда пойдёт. — Она разве не пришла сегодня же? — Нет, никто не пришел. Никому нет дела. Некоторое время он молчал. — Еще меня поставили на учет, представляешь? Полиция приехала. Сначала сидел в мед-пункте, потом торчал в этой школе до вечера — думал, меня не отпустят. — На самом деле странно, что тебя отпустили. — Хах, действительно. Ну, им некуда было меня деть. Разве что могли забрать в участок, да только школьные разборки не дотягивают до этого. — Ты завтра будешь в школе? — Да, но не на занятиях. Странный вопрос, Агда. Ты бы меня допустила до уроков? — Нет, наверное… — сказала я, немного подумав. — Ну вот. Где-то минуту мы оба молчали. На другом конце провода слышалось какое-то движение, Ларс что-то делал. — Что ты делаешь? — поинтересовалась я. — Ищу сигареты. Слушай… — Да? — Ты же не перестанешь со мной общаться после этого? — Ну… нет. — ответила я. — Почему я должна перестать? — Не знаю… наверное, у тебя есть причины. Я в курсе, что я животное. — Ты человек, Ларс. Просто что-то иногда мешает тебе быть им. — Говоришь так, будто знаешь меня. — Ну, я вижу, по крайней мере, что шерсть и когти у тебя не растут. — Ты просто не видела меня без одежды. Я задумалась. Сейчас я могла ответить ему то, чего никогда не ответила бы вживую. — Мне стоит тебя раздеть и проверить? — Если хочешь. -… — Хей? — Спокойной ночи, Ларс. Надеюсь, завтра увидимся. — Ладно… добрых снов. На следующий день, когда уроки закончились, я решила сходить на третий этаж, где располагался кабинет директора. Ларс действительно был там. Помимо него там находились еще несколько взрослых, включая фрекен Линдберг. Ларс мгновенно оживился, увидев меня, и уже хотел что-то сказать, но учительница опередила его со словами: — О, здравствуй, Агда! Хорошо, что ты пришла, ты нам понадобишься. Я думала перенести это на другой день, но раз ты здесь, то сделаем все сегодня. — О чем вы говорите? — спросила я. — Фру Эриксон и герр Нильсен хотят спросить у тебя о паре вещей. Это очень важно. — Фру Эриксон это та женщина, которая сегодня к нам приходила? — Да, это так. Ты ее разве не знаешь? Хотя она пришла в нашу школу только в этом году… — А что они хотят у меня спросить? — Ничего такого. Не волнуйся, милая. Мы все чего-то ждали, в кабинете в этот момент кто-то был. Я подошла к Ларсу. — Эта Эриксон мне все мозги проела. — шепотом сообщил он. — Зато подтвердила, что я, вроде как, адекватный. Может, меня теперь не отправят к сестре в дурку. Он шутил, даже несмотря на то, что в данный момент решалась его судьба в этой школе. Казалось, ему просто наплевать, останется он или вылетит. — А где твоя мать? — Разговаривает с директором. Только мне кажется, что он мало от нее добьётся. Я заметила, что наша классная пристально наблюдает за нами. Я уже догадалась, зачем я была им нужна. Они хотели получить от меня какие-то сведения, ведь о Ларсе мало было известно. Вскоре его позвали в кабинет. — Суд продолжается. — тихо усмехнулся он. Я села рядом с фрекен Линдберг. Все это время она болтала со мной, будто бы была моей знакомой, а не учительницей. Спрашивала меня про Акке, про бабушку с дедушкой, рассказывала какие-то истории из жизни. Фрекен Линдберг нравилась мне намного больше нашей предыдущей классной, она была доброй женщиной лет тридцати пяти. Кажется, она даже еще не была замужем, хотя детей очень любила. Так мы с ней и разговаривали, пока дверь кабинета снова не открылась. Вышел Ларс, а за ним следом женщина, его мать. — Подожди пока здесь, Агда. — сказала мне учительница. — Мы скоро. Она вошла в кабинет, вместе с ней и все остальные. В коридоре нас осталось трое. Фру Олссон стала застегивать свое пальто: она, видимо, собиралась уходить. — Я пока здесь побуду. — сказал ей Ларс. Она вдруг взглянула на меня. Это была усталая женщина средних лет — небольшого роста, с растрепанными волосами и старой полинявшей сумкой. — Это ты — Агда?.. — спросила она меня. — Да. — ответила я. — Ларс о тебе рассказывал… ты, должно быть, добрая девочка. Она прикоснулась к моему плечу. — Можно сказать тебе пару слов? — фру Олссон отвела меня к окну, приблизилась к моему лицу. — Послушай… — заговорила она шепотом. — мой сын, может быть, тебе нравится, но он не такой хороший, как ты думаешь. То, что он сделал, ужасно… поверь мне, я знаю его. Ты не будешь для него исключением. — Что… что вы такое говорите? — возмутилась я. — Пожалуйста, послушай женщину, которая родила это исчадие ада на свет. Я хорошо его знаю. Мне не хочется, чтобы еще кто-то пострадал из-за него. Хватит и этого мальчика. Я видела, что Ларс смотрит на нас, но вряд ли он слышал, о чем говорит его мать. Я впала в ступор. Никогда бы я не подумала, что мать может говорить такое о собственном ребенке. — Вы его не любите? — удивилась я. — Люблю, но только потому, что он мой сын. Не может мать не любить своих детей. Ничьей другой любви, поверь мне, он не заслуживает. — Почему?.. — Потому что твои чувства, деточка, слишком хороши для Ларса. Ты пока еще наивна и вряд ли много понимаешь, но потом ты будешь благодарна мне. — Но… Ларс не настолько плохой… Женщина рассмеялась болезненным смехом. Должно быть, в этом практически слезном звуке было огромное откровение. — Не поверишь мне — потом на себе это испытаешь. Я только пытаюсь тебя уберечь, пойми меня… Я не знала, что ответить этой женщине, чтобы она перестала сыпать своими обличающими наставлениями. Я решила согласиться с ней, лишь бы она отстала. — Хорошо… я подумаю об этом. Спасибо вам. — сказала я. Тусклые глаза женщины просияли. — Правильно, подумай… обязательно подумай. — сказала она, направляясь к выходу из коридора. Она даже не взглянула в сторону сына. Когда она скрылась, Ларс подошел ко мне. — Что она тебе наговорила? — спросил он. — Сказала, что мне не стоит с тобой дружить… что ты плохой… Меня переполняли странные чувства — в животе что-то скрутилось узлом, в носу кололо, будто бы слезы вот-вот подступят к моим глазам. — Разве можно так говорить? — спросила я. — Моя мать может сказать что угодно. Она странная. Не обращай на нее внимания. — Тебе не больно такое слышать? — Да нет. Мне все равно, что она там говорит. Мне казалось, что Ларс врет. Впрочем, он ничем не выдавал этого, но я ощущала, что он чувствует иначе. Мне очень хотелось обнять его, но я не решалась. — Я не стану тебя бросать. — сказала ему я. Ларс какое-то время молчал, глядя вниз, потом заговорил: — Я рад… правда. Я бы на твоем месте бросил. Ты нужна мне. Ты… Еще никогда я не видела его таким. Обычно в его поведении даже в лучшие времена всегда была хоть какая-то доля внутренней злости, угрюмости, сарказма. Сейчас же все это куда-то исчезло. Мне показалось, что на меня смотрит какой-то другой человек. — Ты хорошая… Он провел рукой мне по волосам. Это был какой-то по-детски наивный жест, не свойственный Ларсу. У меня сжалось сердце. Очевидно, я действительно была ему нужна, он тянулся ко мне, преодолевая себя и свою ненависть к людям. Его душа была истощена в этом плане — потому он так резко реагировал на любое проявление ласки. Как набросился бы голодавший неделями ребенок на кусок хлеба? Должно быть, также, как набросился на меня Ларс, когда я призналась ему, что он нравится мне. Нас прервали. Фрекен Линдберг позвала меня. — Я буду здесь. — сказал Ларс. В кабинете ожидали несколько человек, все они пристально смотрели на меня. Уже на входе мне стало неловко. Фру Эриксон была добродушной пожилой женщиной, довольно-таки прогрессивной для своих лет. У нее были модные очки. Разговаривала со мной в основном она, и я была этому рада — меня немного пугал герр Нильсен, хотя я и знала, что ни в чем не виновата. Мне задали несколько вопросов, на которые я легко ответила. Спрашивали, не обижал ли меня Ларс, как он ведет себя вне школы, общается ли с кем-то помимо меня и так далее. Конечно, о многих вещах я умолчала. Должно быть, мне поверили, иначе исход для Олссона был бы гораздо более печальным. Не знаю, была ли его мать так же откровенна с ними, как и со мной. Судьба не всегда бывает справедлива — за Андерса некому было заступиться. Он был из такой же неблагополучной семьи, как и Ларс. Его родители не стали рвать и метать, увидев на нем синяки: им, кажется, было все равно. Родители Ларса поступили точно так же. Кроме того, это происшествие все-таки сочли за драку, а не за избиение — счастье Олссона. Не знаю, каким чудным образом их вину уравновесили — может быть, это случилось потому, что у Ларса сильно шла кровь. Никто из них не видел своими глазами, как происходила эта драка, и потому они так удачно (для Ларса, конечно) совершили ошибку. Ошибка эта заключалась в том, что Ларс даже не понес за содеянное никакого наказания: его не исключили, лишь заставили несколько раз в неделю посещать школьного психолога. Выбора у него не было — ему грозил психдиспансер. Пришлось из двух зол выбирать меньшую. Фру Эриксон взялась его исправлять: ей казалось, что в такой ситуации она необходима, как никогда. Она видела его порезы и это очень сильно повлияло на нее. Должно быть, если бы она знала, какой Ларс на самом деле — боролась бы за его исключение. Но она не знала. Фрекен Линдберг, как мне казалось, вообще испытывала к нему какую-то симпатию. Наверное, она была разочарована, когда узнала, на что он способен, но, видимо, не утратила прежнего своего отношения. Его все-таки допустили до уроков и это было самым странным для меня. Как можно было сделать это? В классе на него теперь смотрели как на чудовище. Надо ли думать, как чувствовал себя Андерс, через неделю вернувшийся в школу с еще не сошедшими следами на лице? В последующем я ощутила эту несправедливость, мне было жаль Андерса. Что бы он ни сказал Ларсу в тот день, он не заслужил такого. Они дали Ларсу шанс исправиться, не подозревая, что тот ни на секундочку не раскаивается. Когда меня отпустили домой, еще неизвестно было, останется ли Ларс в школе. Он ждал меня в коридоре. Должно быть, домой ему идти не хотелось — вряд ли он там чувствовал себя желанным. Ему не столько нужно было всеобщее прощение (на которое он плевал), сколько психотерапевт. Фру Эриксон, впрочем, это понимала, но об этом чуть позже. Итак, Ларс не стремился возвращаться домой. Долгое время мы гуляли, морозя носы, забрались на крышу одной из пятиэтажек, курили там. Ни слова он не сказал о том, что происходило сегодня в кабинете директора. Долго мы вглядывались в туманный серый горизонт, изредка о чем-то разговаривали, пока нас не прогнали с крыши. Начало смеркаться — темнело теперь совсем рано. Я замерзла настолько, что с трудом ощущала пальцы на руках, но мне не хотелось уходить, так что я не жаловалась. Впрочем, Ларс вскоре сам это заметил. Он, кажется, замерз не менее. Своими окоченевшими пальцами и брал мои ледяные руки, пытался согреть их дыханием. В тот момент мне не верилось, что этот человек способен на насилие, но я уже многое видела своими глазами. Мне не хотелось об этом думать. В конечном итоге ему пришлось отпустить меня — холод к вечеру становился слишком суровым. Недолго мы постояли у моего дома. Я предложила зайти, но он отказался: сказал, что мороз ему только на пользу. Я хотела еще что-то сказать ему, он хотел сказать еще что-то мне, но никто ничего так и не сказал. Мы попрощались.