Очерк первый: полковник

I

Покойный Котов, главный босс, полковник, брат и мститель сделал невозможное: перевернул общество рейдеров северной полосы с ног наголову, тем самым сделав Корвегу самой организованной бандой в истории. Но в жертву организованности он принес историю этой банды, сделав ее одной из самых печальных. Именно Котов заставил корчится молодое и перспективное «общество» в агонии, неспособный как-либо изменить незавидное положение средневековой общины, где-то в сердцах, как и все, желавшей лучшей участи для себя. Кодекс чести рейдера – единственное чтиво, которое могли читать наши оборванцы. Не потому, что другой литературы им было не дано (нет: при желании ее можно было найти хоть в соседнем от завода-крепости доме), но потому, что вещи, описываемые в довоенных книгах либеральным языком так называемой философии, примитивной или не очень, были неподъемны для необразованного общества насилия. Даже местная интеллигенция, вроде костоправов, механиков, поваров, тактиков – были бы проплешиной в приличных кругах прошлого. Так Кодекс стал единственным выносимым чтивом для рейдеров завода-крепости «Корвеги». Может сложится впечатление, будто бы я пытаюсь унизить своих соплеменников, сыронизировать над ними и поднять себя в ваших глазах, но это неправда. Я лишь стараюсь отнестись к людям Корвеги критично. В том числе, я критикую и себя, и свое бездействие, о котором вскоре пожалею… Ведь, как ни крути ржавую баранку руля этой проклятой «структуры», Корвега даже под надзором Кодекса, убившего привычный для рейдеров анархичный строй, по-прежнему оставалась вороньем и падальщиками. Новоявленное дитя пустоши, год назад я отправился на далекий север Содружества. Я отправился на поиски укрытия в домах, незаселенных ошметками цивилизации, как то было в самом центре Столицы. Я ожидал там встретить что угодно: от болотных, сказочных тварей, мамонтоподобных ящериц, супермутантов, до свор гулей, ставших единственными хозяевами северной пустоши. Чего я не ожидал увидеть, так это охрипшего от крика и ярости босса рейдеров, ногой угодившего в медвежий капкан в полном одиночестве. Чудо, невероятное стечение обстоятельств и удача, – а такими словами среди нас не разбрасываются попусту, – дали мне возможность жить на Корвеге полноправным старшиной. И, что важнее для истории, стать полноправным бездельником и тунеядцем, ведь сразу после приема в банду, Котов осведомился о моем прошлом. Когда же наш босс узнал о том, что я в прошлом боевик, ушедший в одиночное плавание, Котов принял меня без раздумий. Он предложил отдыхать столько, сколько мне заблагорассудится, пока я наконец не надумаю стать его старшиной. Но он ошибся. Ошибся в том, что подумал, будто бы в банду я вступил ради карьерного роста, а не ради того, чтобы остановить свою жизнедеятельность и уйти в бездумное существование в хламе. Седьмое правило, обязывающее «не сидеть сложа руки», я начал успешно игнорировать с первого дня в банде. В тот же день Кодекс чести был вычтен из моего круга внимания. Так сложилось, что Котову не удалось обвести меня вокруг пальца, и его личность вовсе не стала для меня подобной заморскому Рюрику. За рассудительностью пылкого рассудка я видел лишь попытки сохранять образ. Образ человека, вышедшего с побережья, пренебрегающего всякого рода нормами морали. Котов был нерадивым менеджером рейдеров, с поправкой на садистские наклонности. Но кто вы, блять, такой, если удивляетесь, что босс общества изуверов и кровопийц сам – гнус?

…

Хлам покрыл меня с головой. Прошел год с лишним. Тем утром я проснулся в тяжелом настроении. Прошлым вечером я отбил свою каморку из рук наглого старшины и справлял победу. Самовлюбленный засранец не смог убедить руководство в том, что я бездарно пропиваю посадочное место. Правда, не рассчитав дозу, я вчера упился до смерти. Наощупь выбравшись из своей полутемной, освещенной потолочной лампочкой каморки, я начал подниматься по лестнице в главный блок. Уже отсюда я начал слышать перешептывания – кто-то под лестницей, то ли с ужасом, то ли от распирающей его радости, что-то объяснял другому. Я прошел в северный блок через голубую жестяную дверь, она зубодробительно проскрежетала. Лавируя между сборочных манипуляторов, терминалов со сгоревшими много лет назад мозгами и конвейеров, я бросал приветы знакомым рожам старшин. По ним видно, что и они что-то обсуждают, но мне совсем не хотелось их спрашивать об этом. – Шуганый! Ах да, совсем забыл сказать: Меня зовут Шуганый, как год назад меня прозвал Котов за мой скрытный характер. Артем сам нашел меня: спустился с конвейера, уходившего под потолок в блок Б. Он пожал мне руку своей, бледной и обтянутой полупрозрачной кожей. Худощавый, беловолосый, оборванец был похож на временно оживший труп, делающий свои трупьи дела. Очень странный, слабый. И самый добрый парень на Корвеге. Наверное, именно поэтому он стал единственным моим близким товарищем здесь. – Тёма. Как ты? – Да все нормально. Ты то сам, Шуганый, что теперь думаешь? Что дальше с нами станет? – О чем ты? – спросил я, когда сам начал чувствовать запах дерьмовых новостей. – Только встал, да? – Артем почесал голову и двусмысленно улыбнулся. Он наклонил ко мне лицо и, прижав руки к груди, как ребенок, шыкнул: – Сучка сдохла! – Дурак совсем? – шыкнул я ему в ответ и дернул рукой, отшугивая его. Голова разболелась сильнее. – Шутишь, что ли? – Отвечаю, – Артем улыбался. Все-таки, та истерика под лестницей была именно взвигами счастья. – Сам знаешь, мало кто ее любил. Шутить на эту тему смысла нет, чувак. Но я ничего не могу с собой поделать! Мне не нужно было ничего проверять, потому что на Корвеге сплетни обыкновенно не рождаются на пустом месте. Если что-то бурно и обсуждается, то на то были вполне себе веские причины. Рейдеры не самый разговорчивый народ. – Что случилось с ней? – я пошагал в сторону умывальников, нарочно делая вид, будто бы меня это не касается. – В «БЫТХИМЕ», вчера вечером. Те, что по разнарядке Котова ушли в подвалы. Она с ними была. Артем опять улыбнулся и замолчал. – Ну?! – не сдержался я. – Ну, тут уже хер его разберешь! Каждый говорит так, как услышал от кого-то другого, а этот другой, ты же знаешь, всегда из чертовой пасти лезет, не иначе. – М-да, – я постучал по рыхлому бетону носком клепаного ботинка и цокнул. А что мне оставалось? Только возмущаться в пустоту. Я же, как никак, наблюдатель. … Еще не успела отпустить меня прошлая одинокая попойка, как Котов закатил для старшин и психов свою поминальную. Всех созвав на верхний этаж, он раскрыл нам тайны своей алкогольной коллекции: бурбон, безымянное пиво. На нижний же этаж, к наркоманам и отбросам, то есть к рядовым, он спустил ящик водки. Никто даже не подрался на нижних этажах, что вообще было чудом. А вы помните: такими словами тут не разбрасываются. Возможно, страх держал их в узде. В таком состоянии босса редко видели, и это при том, что его самого в принципе видели не часто. Поляна, должен признать, была накрыта знатная: вареная кукуруза, три ящика нашего, рейдерского, безымянного пива: крепкого, как корень хрена в заднице. Еще свежий, испеченный каким-то подпольным кудесником, белый хлеб, жареная и вяленая оленина. На десерт тарелка сахарных бомб, хрустящих шариков, в довоенные времена любимые на завтрак с молоком, которого вот уже двести лет никто не видел. Были и пара бутылок ядер-колы, вишни, три тарелки странного вида маринованных мозгогрибов и, на любителей – вяленый кротокрыс. Ну, загляденье! Пили долго. Почти до рассвета. Первое время все это мероприятие выглядело как цирк, который стесняется собственных красных башмаков и красного носа. Старшины, суровые и опытные мужики, как целки мялись на месте и перебрасывались тихими фразочками. Иногда подходили с показушным уважением узнать у психов, – боссовских прихлебал высшего ранга, – о состоянии Котова. Иногда грустно и до тошноты безвкусно унывали за столом. Кто-то осмеливался передать подарок боссу: символические крышки, обноски, красочное журнальное чтиво. Но время шло: алкоголь раздвигал стенки сосудов, границы дозволенного, стены Корвеги, и вот уже одинокие старшины сбились в стаи по три-четыре человека. Они начали сдержанно хохотать, пить не за упокой сучки, а за счастье и богатую наживу, расчехлять свои тайные запасы махорки, остатки кислых цигарок. Уже часам к трем ночи в бывшем пункте управления манипулятором, где теперь располагался наш «стол» с едой и выпивкой, можно было топор вешать. Кумар стоял довоенный, а старшины, разморенные алкоголем и теперь уже «искренне» убитые чужим, чуждым горем, не выпуская изо рта табачок, подпевали. Они еще даже не задумывались о том, как утром будут в судорогах искать себе дорогую и редкую нынче махорочку. К четырем часам самый пропитый и, как мне с виду казалось, заводной старшина инициировал музыку «жемчужины» Содружества – Алмазного Города. Еще не потерявшие в конец наглость, мужики при веселых композициях сдержанно дергались в ритм, а на грустных – дружно, от всего сердца пропевали до скрежета знакомые строчки. Так и теперь, поглядывая в узкую прорезь окна у потолка, где вот-вот должно проглянуть темно-синее, рассветное небо, я слушаю тянущиеся, кажется, вечно строчки довоенного рок-н-ролла:

…I never regret the years I'm giving.

They're easy to give when you're in love.

I'm happy to do whatever I do for you…

Мужики не сказать, что пели красиво или хоть сколько-нибудь понимали те чувства, с которыми подходила к композиции Билли. И даже так, под градусом бурбона, я получал удовольствие от их заунывных стонов. И мне становилось легче. Здесь мой душевный покой нарушил неожиданный гость. Котов лично сел за мой стол из бочки для отработанного масла. Он поставил рядом с моей кружкой с котенком свою, с каким-то кривым и потертым изображением зимнего леса. В кружке, что необычно, как знак протеста, был чай. Черный, ядреный. Я буквально почувствовал затылком, как гурьба за моей спиной, замерла в ожидании и притихла. Котов выглядел равнодушно, как и подобает настоящему боссу рейдеров. Было бы странно, если бы его поджилки тряслись в разговоре с простым рядовым, пусть этот рядовой и бывший член Братства. Но внимательный наблюдатель не пропустит мимо: босс вообще не смотрел мне в глаза. Нет, я не шучу – он буквально избегал моего взгляда. Но это был не страх. Это была манипуляция, которую я, конечно, не разобрал в тот вечер. – Как бывший боевик, ты понимаешь, что такое терять товарищей в бою. – Он начал в лоб, чтобы избежать долгих речей. – Вы воспринимали сестру как боевого товарища? Я старался звучать убедительно. Мне, не скрою, выпала настоящая честь! – Скорее как боевого друга. Лучшего боевого друга. В конце концов, Шуганый, она была со мной с самого начала. И она моя сестра. – С того момента, как вы ушли из дома на побережье? – блеснул я знаниями из его биографии. Язык, почему-то, развязывался, и я невольно бормотал излишне чувствительно. – Вы прошли с ней вместе путь больший, чем с любым в этом здании. Он доброжелательно молчал. – Когда вы переживете эту утрату, – намеренно опускал я слово «если», – то вы станете для многих людей в нашей банде примером. – Разве я и так не пример для них? – спросил он с улыбкой, но не без вызова моему самолюбию. – Ну… Смогу ли я быть с ним откровенным? И сыграет ли откровенность? Но я решил не таить очевидных вещей хотя бы сейчас, когда выпал такой шанс пообщаться с ним. Преследуя странные цели, вроде попытки развлечься, поговорить с кем-то, потешить свой эгоизм, я сказал: – Вы же понимаете, что уважения простых отбросов добиться очень сложно, не прибегая к совсем уж очевидным манипуляциям? Он молчал. – Вы можете дать нищему рыбку… и он будет вам благодарен. Возможно, будет благодарен даже больше, чем вы того заслуживаете. Даже когда снова начнет голодать – будет по инерции благодарен. Но попробуйте дать ему удочку. Тогда слепо благодарный вам идиот станет неблагодарной свиньей, отказывающейся пытаться что-то изменить в себе самостоятельно. А вам еще нужно убедить его в том, что вы – добродетель, потому что таких вот нищих – деревня. И они могут поднять вилы. Поразительно, но Котов усмехнулся. Никогда еще на меня не смотрел никто так внимательно, как это делал полковник, и это переполняло меня странными и приятными эмоциями. – Но если он научится ловить рыбу… – Старая как мир сказка, – отрезал он не с упреком, но как бы намекая, что он уже это слышал. – Да, но только я говорю немного о другом. Нищий в поговорке – никто. Он просто есть, он просто принимает ваши дары. Ваш же нищий – буйный, тупой и неблагодарный. Дать им водку, кровать и пищу может каждый, у кого есть эти вещи в достатке. Но не все современные богатеи – сильные по натуре люди. – Скорее, наоборот. – Да… Пустошь, вопреки представлениям многих, вырастила сильных телом и немощных сердцем людей. Ваш рост научит их многому. Только так вы докажете, что благодетель. И вы не такой. Вы не слабый сердцем. Я говорил не переставая. Давал советы. Учил чему-то этого человека, даже не до конца веря в свои же слова. Тут Котов нахмурился. – Ты делаешь такой вывод… почему? – Не знаю. Но я не собирался говорить совсем откровенную чушь. Просто я так чувствовал. И хотел его внимания. – Просто я так чувствую. После непродолжительной паузы, смотря куда-то в пустоту и показательно хмуря брови, Котов, наконец, сказал мне: – От тебя можно многого ожидать, Шуганый. Бывший боевик. Разочаровался в технофашистской мути и бросил свое будущее ради свободы. Он поднял глаза к потолку. Улыбнулся и зажмурился. – Ты удивительный человек. Намного более толковый, чем я думал… Будешь моей правой рукой. Я так перепугался от его уверенного тона, что первое, что я ответил, было: – А Паша? – Нахуй Пашу, – рыкнул он. – С Пашей покончено. Я не хотел вдаваться в смысл слова «покончено». – Подождите, это невозможно. Я не смогу стать вашей правой рукой. – Сможешь-сможешь, – как бы насмехаясь надо мной, говорил босс. – Все вы так говорили. И Паша, и Дурень, и другие психи. Но ты другой. Ты лучше них, лучше этого безмозглого отброса. Его слова где-то очень глубоко в душе мне льстили. Загрубевшие за год безделья струны души даже подергивались от его слов, но все это не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, который на меня нахлынул. – Подождите, – как попугай повторял я. – Это не мое дело. Я уже второй год как не боец. Какой толк вам будет от того, что я слоняюсь у вас под ногами? Полковник! Готовый уходить, Котов на мгновение задержался, посмотрел на меня через плечо и сказал, но уже без капли иронии: – Ты толковый мужик, Шуганый, но нахлебником ты здесь не будешь. Либо ты соглашаешься – либо уходи… Правда, я бы очень настоял тебе согласиться. Холодные ноты в голосе не обманывали. Котов из принципа мог пойти на страшные поступки. Он давал мне удочку, потому что не собирался кормить меня всю жизнь. Этот крючок схватил меня прямо за задницу. Когда он ушел, я еще какое-то время сидел за бочкой. Жадно подливал бурбон, надеялся, что это уймет дрожь в руках и ногах. Но она не проходила. Ужас перемен. Опять ответственность? К черту! Дерзость, распущенное поведение, нравоучительство. Все это – набор каждого психа Котова. Я понял это не сразу. В конце концов, год на моих глазах висели шторы. За этой бочкой, с бурбоном и чаем в комичных кружках, я – на вершине пищевой цепи. Чего стоило только чувство зависти старшин, смотревших на меня тогда со спины! Да чтобы бездельник, слоняющийся, как неприкаянный, по полуразваленному заводу, выпивающий и до мерзости необщительный, и так просто сейчас говорил с боссом? Для них это было настоящим шоком, а для меня – маленькой победой. Запятой в нескончаемом потоке одиночества и безделья. Это сыграло злую шутку. Я нащупал нужные слова, но добился совершенно неожиданного результата. Котов же, внешне кажущийся человеком большой моральной силы, на деле выбирал себе в так называемую «элиту», психов, на редкость жестоких и морально нищих людей. Да, он не самый плохой человек, но он точно не разбирается в людях. Его до сих пор, при всем его, казалось бы, большом опыте, привлекают дерзкие люди, наглые люди, распущенные люди. Не потому, что шероховатости их характеров – шрамы прошлых битв. Нет. Просто потому, что где-то он видел эти образы. И таким людям он с радостью, мня себя незаурядным руководителем, раздает карт-бланши на управление структурой Корвеги. Ну, как структурой – анархией, склеенной строительной пеной Кодекса чести рейдера.

II

Проснулся в середине дня. Меня сразу накрыло волной хтонического страха. Я не чувствовал себя в собственном теле и, даже, казалось, не понимал, где я нахожусь. Частичный срез воспоминаний о предыдущей ночи – напился я знатно, и, судя по тому, какой несвязной и усталой моя речь будет весь следующий день, я пропил какую-то часть своего мозга. Я бродил по этажу часа три. Потерянный. Чаще я выползал из своей каморки наружу, чтобы выпить воды из бочки, но иногда я просто становился посреди коридора, видимо, надеясь, что кто-то избавит меня от ненависти к себе. Наружная часть мира, та, что «вне Корвеги», казалась мне местом обитания той дьявольской сущности, что овладевает человеком на грани потери личности. Если бы меня коснулся солнечный свет в те три часа – я бы, подобно вампиру или еще какой романтической твари, обратился бы в пепел. Но перед этим обязательно сошел бы с ума. Частично восстановленная память спустя четыре часа, как раз когда я лежал неподвижно на койке со скрещенными на груди руками, показала мне один эпизод прошлого вечера: какой-то мужик средних лет допытывается у меня о каком-то назначении, какой-то должности. Я отмахиваюсь от него и чуть не плачу от бессилия. – Безумие, – шыкнул я сам себе и повернулся на бок. Бездельничал я очень долго. Голова налилась свинцом, и пусть уже прошло достаточно часов, теперь физические страдания стали невыносимыми тяжбами в голове и желудке, который пустовал и дерзил. То, что было в самом начале вчерашнего вечера, нависало в воспоминаниях грозовыми тучами. Любое слово, сказанное мной тогда, вызывало омерзение и еще больше опустошало меня сейчас. Но, как оказалось, это какое-то просто фантастическое похмелье появилось не на ровном месте. В пятом часу во мне проснулись так называемые «торги», и я начал делать легкие физические упражнения. Голову я пытался прояснить текстом: журналы и немногочисленные книги. Тут ко мне в каморку и постучали. Вежливо, но настойчиво. Я открыл тяжелую дверь, и мне навстречу показалось знакомое лицо: вытянутая морда, как у горностая, черные, длинные волосы, отпущенная козлиная бородка и черные, как нефть, глаза. Кожа желтая, внешность неславянская. Физиономия не выражала никакого интереса ни ко мне, ни к своему делу. Эдакий курьер, доставлявший посылку. Но парень с лицом горностая принес хуевые новости, а не посылку. – Котов же говорил с тобой вчера? Я видел. Не слышал, только обрывки фраз. Но видел вас вместе. И видел, как ты нажрался. Выходи. Пойдем делать дела. Бум-бах, еб твою мать! Фейерверком в голове вспыхнул диалог, виновник моей амнезии! Так я сознательно стер у себя из памяти тот вечер, или все-таки очень сильно перепил? Пока я шел за черноволосым, которого звали Дурень, все было вполне себе спокойно, не считая того, что от постоянного подъема по лестнице у меня начинала тяжелеть голова. Стоило же нам оказаться перед Котовым, как страх вернулся снова. – У тебя уже есть первое задание, – сказал Котов в своем кабинете, не успев повернуться на кресле ко мне лицом. Дурень поспешно удалился. Босс новый день встречал все с той же кружкой… и в ней по-прежнему был чай. Протест, не иначе. И чай наш, к слову, тоже безымянный. – Да, босс, – пискнул я и протер глаза. – Убери этого идиота Пашу. – Сказал он просто, с усталостью в голосе и тоской на лице. – Потом приходи ко мне, нужно будет посвятить тебя в детали нашего нелегкого бремени. Шокированный своим первым заданием, я даже не стал спорить. Сразу вспомнились дни того времени, когда я был членом Братства. От меня теперь требовалось вспомнить, как нужно убивать? Но Котов остановил меня напоследок: – И да – найди себе сразу напарника. Так проще будет всякую дрянь перекладывать на него и заниматься только важным. – Только важным, – покорно шепнул я.

…

С этого началась моя так называемая «служба» на благо Кодекса. Второй закон Кодекса: делай свою работу. Третий закон: делай свою работу по совести. Пашу требовалось убрать тем же вечером, и мы с моим новоявленным напарником Артемом, точно не лучшим из всех вариантом, но самым надежным и близким мне, придумали простой до боли в зубах план. А чего лишний раз тратить свои умственные ресурсы? Паша, как я знал по опыту, парень очень тугой, но его грубая сила буквально выгрызла себе место в психах. А он, между прочим, был первым в такой должности. Тоже прямой выходец из побережья, что понятно по его мускулатуре. Заделавшись его сопровождением, мы сказали, что Пашу ждет «руководство». Пройти к руководству нужно было к южной стене. Он, конечно, какое-то время препирался и постоянно спрашивал, кто я такой, кто Артем такой, но в конечном итоге ему ничего не оставалось. Надо – значит, надо. Я пустил пулю ему в бритый затылок, на котором бледная кожа скомкалась волнами, как это обычно бывает у людей с жирной шеей. От громкости выстрела, пусть даже из гладкоствола тридцать восьмого калибра, у меня затопило уши. Зубодробительно яркое солнце, со страхом которого я боролся все время, что мы сопровождали Пашу к южной стене, вызвало у меня рвоту. Пока я блевал, грузное тело повалилось вперед и покатилось в низину, прямо в лапы кровожадным кротокрысам, разведшим где-то там свое логово. Артем, замерев, стоял рядом и смотрел на катящийся труп. Я отдышался и сказал ему: – Твою мать… Заново привыкать к этому дерьму. – Ужасно, – выдавил Артем. Когда мы только разработали план, Артем был полон решимости. Он, как и я, внутренне пытался убедить себя. Он пытался нащупать душу – душу рейдера – и схватить ее покрепче. – Ведь кто такой рейдер, Темыч? – спросил я его, когда мы уходили от стены и оврага. – Рейдер, Тема, это безрассудство. Может это даже глупость. Но только так в этом мире и остается жить. Он ничего не ответил. Я, наверное, никогда не переставал быть убийцей. Сколько не выпивай, как не пытайся бороться с нормальной жизнью, все равно твой опыт уже не пропить. Первый выстрел в затылок Паши, может, еще был с непривычки, даже каким-то чужеродным, а вот уже второй, в заместителя Паши, жалил по-будничному. Что мне оставалось делать? Моя жизнь, свобода, ставились под угрозу. Я должен был за них сражаться и идти по головам. Так это работает на Корвеге… Да и вообще везде. Вам, наверное, интересно, чего же так Котов взъелся из-за этих двух? Чем Паша со своим заместителем, такие близкие и давно знакомые боссу люди, насолили ему? Так уж получилось, что переживал свое горе об утрате сестры Котов, то ли отчасти, то всецело по вине этих двоих. Когда проходил так называемый рейд на «БЫТХИМ», магазин бытовой химии, где наши люди то ли какие-то ингредиенты для свое лаборатории искали, то ли еще какую-то дрянь, отряд остался с носом. Все, кроме Паши с заместителем, не хотели идти дальше, вглубь. Именно поэтому эти двое придумали охренительный план: поискать дрянь в подвале. Там, где склад. В самом глухом и глубоком помещении магазина. Очевидно, эта идиотская идея, которая противоречила приказу Котова не забираться дальше первого этажа зоны продажи, была обречена на провал. Бедную суку, Настю, разорвал один из пожирателей, то ли появившийся из-за двери, то ли выползший из-под дыры в полу. Тут, как Артем говорит, у всех версии из пасти черта лезут. Но понятно было одно: правду уже не достать из насмерть перепуганных рейдеров, вернувшихся из «БЫТХИМА». А Паша был обречен. Это вы уже знаете. В первую неделю борьбы Котова с неизбежно настигающей его паранойей я был карающим мечом правосудия в его руках. Из банды, правда, мне довелось убить только двоих, Пашу и его заместителя, а вот снаружи мне пришлось выйти на охоту по другому поводу. Спустя неделю, как я обживался в своей новой каморке на последнем, «психовском» этаже, крутил и вычищал себе личный гладкоствол, как знакомился со структурой Корвеги, мне быстро прилетела пыльная работка. Мы тогда были в кабинете Котова очень поздним вечером. На дворе была почти ночь. Босс, как обычно, сидел в своем кресле, повернувшись ко мне боком, и смотрел в узкую прорезь у потолка – окно без стекла. Такие на заводе были почти в любом помещении, чтобы днем был свет, и они не занимали много пространства стены. А стены на заводе на вес золота были, особенно пустые, не заставленные производственными машинами и прочей довоенной чушью. Вторым членом заседания был Дурень. Подогнув немного ноги и вписавшись в квадрат внутреннего окна, которое выходило в сборочный блок, патлатый молча и без интереса мешал винт. Курил он кисло пахнущую, желтенькую папиросу. – Ну что, Шуганый. Как обжился? – Неплохо, – лукавил я. Котов грудью засмеялся. – Вот видишь, – задорно, на выдохе говорил он, – ты был другим человеком. Не собой весь предыдущий год. Уж не знаю, Шуганый, что случилось у тебя, но ты зря пытался бежать от нормальной, мужской работы. Это – твое. Тогда мне даже как-то спорить не хотелось, потому что я чувствовал, что Котов прав и говорит искренне. – Нет, я серьезно. Вся эта «братская» чушь – дерьмо на гладильной доске. Его можно либо размазать, либо выстирать к чертовой матери. Тебе оно не нужно! Смотрел я на всю эту ситуацию под другим углом. А именно под тем, что теперь я, всего спустя неделю, уже сижу в кабинете босса, могу наслаждаться (его!) папиросами, единственными в своем роде, выполнять работу, которая мне, вроде как, по плечу, и жить еще более свободно, пусть с некоторыми оговорками, чем раньше. Теперь блядство и безделье я перебиваю до этого момента непыльной работой. Да и развлечения теперь более достойные: алкоголь дороже, еда получше, да побольше, люди почище. Пиво все еще безымянное, но это не в положении дело. Это наше, рейдерское. А еще девушки. Впервые за долгие годы воздержания в братстве и отшельничестве на Корвеге я вспомнил, что такое секс. Но не стоит придавать этому решающее значение, ведь секс оставался, все-таки, экзотикой. Да и скоро я понял, что бывшие шрамы не заживают. Вероятно, я до конца жизни потерял к этому интерес. – Да. Ты прав. Пожалуй. А еще я начал говорить с боссом на «ты». – Что за хождения вокруг да около? Конечно, это твое. Никаких «пожалуй». Ты же не думаешь, что я ошибся неделю назад, когда мы откровенно с тобой так перетерли? – Не думаю, – все еще лукавил я. На самом деле, я в душе не находил, какими критериями руководствовался Котов, когда предлагал мне эту работу. – Все у тебя там расплывчато… Знаешь, что я хотел тебе сказать? Мой Кодекс. Я начал слушать внимательнее. – Наша же специфика, она в чем? Да в том, что, пусть мы и по-настоящему свободны, пусть бандиты, но все еще люди. Я не верю в то, что анархия – это правильно для человека. Человек должен жить в обществе, подчиненном правилами. И до войны эти идеи были так извращены, что рождались богомерзкие государства, такие, как сейчас рождаются в Алмазном городе… Или, – упаси их, – диктатура гулей!.. – Ты про Добрососедство? – плавно вытянул из себя Дурень. Он как раз вмазался и балансировал между смертью от падения в окно и теплым, прокуренным пространством кабинета Котова. – Именно их. Но я не стану извращать Корвегу. Все-таки, я в первую очередь хочу, что б они были свободны. – Поэтому существует эта вертикаль? – аккуратно намекнул я, обводя пальцем нас троих. – Именно поэтому, – без ноты иронии сказал Котов. – Именно так. Сильная власть, которая помогает людям, еще не обозначает сразу государство или диктат. Это важно разграничивать. Вот уж не знаю, что конкретно имел в виду Котов, но, кажется, он уже не говорил от себя. Последние дни Котов скорее говорил в пустоту, говорил ради того, чтобы говорить. Заботило его, кажется, что-то совершенно другое. – Так к чему ты это? Я знаю, про наши правила. В конце концов, им же все подчинены. Кроме меня. – Да. А первое правило: отомсти тому, кто обидел твоего друга. Знаешь о таком? – Конечно. – До меня все еще смутно доходил смысл его слов. – И это главное. Главное – помнить о своих. Котов откинулся на спинку и посмотрел на Дурня, замеревшего в ожидании. Когда псих почувствовал подходящий момент, он всунул между делом: – На Шуганого правило тоже распространяешь? Котов хлопнул глазами не понимая. – Кто мстить будет за Пашу? За друга, обиженного им. – Пошел он к черту, – Котов повернулся ко мне и обнажил желтые зубы в кривой, придурковатой улыбке. – И Паша, и Дурень. Будут тут еще всякие нарики тыкать меня в мои же приказы носом! Эта фраза. Про Кодекс. Я отчетливо понимал, к чему он клонит: предательство будет наказано.

…

Влияние все того же Дурня все-таки добралось до Котова. Эластичная психика после глубокой, фундаментальной травмы в жизни полковника, перестроилась и поддалась новому утешению – винту. Произошло это не более, чем за две недели. Наверное, где-то в промежутке между нашей первой беседой в кабинете Котова и моим первым «важным» заданием. – Я думал отдать Дурню эту работу. В конце концов, – Котов развел руками и широко улыбнулся, – не может же он ни хера не делать все время в такой, сука, важной должности? Видать, может. Я не отдам ему это дело… Не отдам! Он сейчас был под ударной дозой, и я, не буду скрывать, опасался необдуманных поступков с его стороны. Особенно вызывало опасения огромное мачете в его сжатой добела правой руке, на которой был вытатуирован черный, как сажа, христианский крест. – Он же все просадит сам, на себя. В лабораторию Дурень сдаст часть того, что нашел, а сам между делом присосется к остаткам. А еще… да он же тряпка! Ну в какой город мне его посылать? Бороться с силами жестокой радиоактивной природы патлатого говноеда, полгода сидящего на игле? Чушь. – Зачем он вообще тебе нужен? – спросил я напрямую. – Не всегда же тебе вокруг меня ошиваться, – Котов посмотрел мне прямо в глаза. Что-то в его взгляде пронзило меня и заставило волноваться. – Когда тебя рядом нет, за стариком нужно присматривать. Возможно, он тогда только пытался казаться беспомощным лишь только с той целью, что прогрессирующее омертвление Котова не позволяли его признать даже для самого себя, что Дурень – его балласт. И то было только на руку Дурню, слепо подпитывающего винтом Котова. Когда точки над иерархической лестницей были расставлены, Котов дал мне задание найти «трех шнырей», как он сам выразился. Нам нужно было достать для лаборатории список какой-то химической бурды, из которой подпольная интеллигенция должна будет вывести для него шырево. Все это, конечно, не вызывало моего одобрения, и я даже думал первое время Котову высказать свои мысли, но потом я понял, что начал забывать о сущности того общества, в котором я живу. Наверное, налет цивилизованности вызвала новая должность, и я должен был в кратчайшие сроки смыть ее и сделаться законопослушным джанки послевоенной пустоши. Я должен начать подражать ему. Только так я окончательно освобожусь от старых предрассудков, давящих на меня со времен тирании Братства и обрести свободу.

III

Понятное дело, что искать добровольцев для походов за реку было просто смешно. По доброй воле никто на смерть не идет, поэтому мне, как правой руке нашего палача, пришлось самолично повесить петлю на шею будущим «шнырям». Но одному, исключаю других трех, я дал право выбора. – Дослужился, – с улыбкой прошептал Артем, когда увидел меня в новой форме и с гладкостволом на бедре. Нет, о моем назначении он узнал сразу после убийства Паши, но сегодня ему впервые удалось увидеть мои обновленные обноски: чистые портупеи, вымытые и подогнанные как раз под меня, красная бандана на локте – признак каждого психа, – металлический наплечник, как трофей бывшего боевика, кожаные подтяжки и черные офисные штанцы. На ногах красовались грязно-коричневые, с потертостями и ожогами, армейские боты. Гладкоствол с рукоятью, сделанной из рычага управления каким-то манипулятором и с барабанном в виде шестеренки идеально подчеркивал дух мусорничества. – Какое дуло, – Артем присвистнул. – Есть дело, – начал я серьезно. Поразительно, однако Артем быстро согласился. Да, он был в легком шоке после убийства Паши, и вряд ли горел желанием пережить такое потрясение еще раз. Однако перспектива быть полезным, пусть и косвенно, самому боссу, а также наконец перейти в ранг повыше, чем простой работяга с нижнего этажа, явно подогревали яйца парнишке. – А чего так поздно предлагаешь? – спросил он, когда я вкратце выложил ему свой план. – Ночью за реку тащиться – все равно, что хер положить в клешню болотнику. За окнами надвигались сумерки. Выбираться я планировал через пару часов. – Будь я такой дурак – не полез бы к Котову в помощнички. – Он же сам тебя заставил, – Артем улыбнулся и полез в свой стальной ящик, в котором он хранил какие-то бумаги и свой нож. – Ну, ладно. – Он развернулся ко мне, держа наготове небольшой, даже безобидный, кухонный нож, перемотанный изолентой для удобства. – Какой план? Нам пришлось пораскинуть мозгами, прежде чем найти нужных кандидатов на роль самоубийц. Пускай звучит все это довольно пессимистично, отнюдь – в пустоши нужно готовиться к худшему. И не надо думать, что сам я прикрываюсь другими людьми. Чтобы минимизировать наши риски, я должен был стать расчетливым командиром и в первую очередь самолично выйти вперед с пушкой наготове. И вот такая формулировка – уже план, уже дело. Остальных трех мы нашли в течении следующего часа. Артем предложил разделиться, ведь он знал какого-то парня, с которым они вместе баловались просроченным клеем раньше. Он ушел куда-то в подвальные этажи. Я же решил осведомиться об опытных следопытах. Пусть и нехотя, но только проснувшийся Дурень выдал имя какого-то Медведя. В конце концов у нас вышла разношерстная компания. Артем, малый толковый, но неопытный и, по справедливости, слабый. Я, новоявленный управленец на благо анархии Котова. Медведь, мужик не из разговорчивых, под два метра с широким, тупым лицом и узким лбом. Паренек из лаборатории, высокий, черноволосый и улыбчивый. Чем-то они были похожи с Артемом. Пятой оказалась… ну кто бы мог подумать! – рыжеволосая, стриженая под пацана грубая девка. Любимой ее фразой, кажется, было «ебать его в рот», потому что именно с нее каждое предложение девочки начиналось, а чаще – заканчивалось. Из приличия я опущу эти слова, но вы держите их в голове. Ее я не искал – она сама меня нашла. Подслушала разговор в комнате Артема, и сама присосалась ко мне, как пиявка.

…

Первый блин комом, но новичкам, как это положено в любой игре, которая нацелена на выгоду, везет. На закате мы пошли к реке. Аккуратно, мы проскочили мимо жилой застройки на побережье и попали на мост. А это все было самой опасной частью нашего проклятого пути! Невероятно, но за все время мы увидели только одну, жалкую, но от того не менее жуткую тварь – гнуса, свившего гнездо под крышей одного из двухэтажных белокаменных домов. На фоне белой стены отчетливо было видно его мутировавшее брюхо, наполненное темно-бардовой, вероятно, браминской, кровью. В аптеке, в которую полез пацан Артема, на нас выползла стайка маленьких радтараканов. Сейчас это звучит смешно, но от перепуганных путников тогда можно было ждать какой угодно реакции на любую проблему. Скажу честно, поначалу знакомый, но такой омерзительный писк таракашек вызвал даже у меня легкий холодок. Опытный Медведь передавил тварей своими огромными ботинками, а парочку самых жирных даже засунул в свой вещмешок – старый, с заплатками и, кажется, давно использующийся для самой разной нечисти и отходов. От того и вонял он как свалка. Наконец, парень достал немного нужного материала, и мы без проблем добрались домой той же дорогой. Ничего не поменялось. Даже кровососущая тварь так и сидела неподвижно. Только вот проблема была в том, что материала, как раз, было немного, а Котов сидел плотно. Да и винт, уж поверьте, не из самых толерантных наркотиков. Выбираться пришлось уже на следующий день, но я решил попробовать выйти раньше, еще до заката. Так у нас было больше шансов в темноте не наткнуться на спрятавшуюся нечисть. Теперь мои спутники не смотрели на меня с таким скепсисом, как это было в первый раз. Мы даже прибавили в скорости. Тогда парень, которого звали Никита, предложил в пригородной застройке попробовать заглянуть в один примечательный домик. Идея заглядывать в «домики» в пригороде, где мутировало доминирующее количество тварей, была, конечно, абсурдной. Я сразу ставил себя на место убитого Паши. Стоило просто прикинуть, чем могло это обернуться. Но что-то в его предложении мне показалось рациональным. Такие, как он, обычно не подают голос, если они не уверены на все сто. И Никита оказался не только прав в своей догадке. Притащил из аптечки частного дома пару банок таблеток нужного, как он утверждал, состава. А еще он помог нашей дружной команде разобраться, почему же Медведя так прозвали. А оказалось, что причина вовсе не в его кривой походке и набыченном виде. Не в том, что он был огромный и волосаты – нет. Медведем его прозвали, вероятно, за душераздирающий рев, который из него вырывается, когда его грудь выворачивает светящаяся, сочащаяся всякой радиоактивной и гнилостной дрянью, безногая тварь. Гуль напал совершенно неожиданно. В полумраке здания его можно было заметить по характерным зеленым пятнышкам и легкой зеленой пыльце в воздухе. Медведь, кажется, отвлекся. Когда он ступил из коридора в соседнюю комнату, желая из любопытства посмотреть, что там находится, безногий гуль зацепился сухой рукой за его голень и с нечеловеческой силой потащил его на каменный пол. В мгновение ока гуль оказался сверху и начал яростно вгрызаться зубами и когтистыми лапами прямо в грудь Медведя. Рев раздался такой, что штукатурка посыпалась. Первым, что странно, среагировал Никита. Он заорал от ужаса и упал на задницу к дальней стенке коридора. Обезумевшими глазами он смотрел на бьющегося в агонии Медведя и тяжело дышал. Вторым уже среагировал я, прострелив двумя выстрелами дыру в лысом черепе. Пару пуль еще с непривычки ушли в молоко. Гули твари конвульсивные. Если ты видишь их на прицеле, то, вероятно, они не останутся в нем на ближайшую секунду. Этому учили в Братстве как отдельной дисциплине – мгновенная стрельба по конвульсивной цели. Спасать Медведя было бесполезно: уже когда мы смывались, он перестал дышать. Когда мы вывалились на задний двор, выходящий как раз к оврагу, в который я скинул труп Паши, Никита упал на колени в лужу грязи и заплакал. Его согнутая спина тряслась от рыданий, а я, злой и ошарашенный одновременно, не мог понять, как мне надо было поступить. Что бы сделал Котов? Зато за меня эту проблему быстро решила наша девка, до этого момента почти не показывавшая своего характера: – Заткнись, мудак, тряпка, е#######! И зарядила ему прямо в челюсть. Чудо, но он не стал тише плакать! Вот такие, блядь, дела! – Дура! Я сам двинул ей со страху по переносице, и та могла упасть, если бы не Артем, подхвативший ее вовремя на руки. В тот момент он посмотрел на меня взглядом, который будет преследовать меня все месяцы «службы»: взглядом, не узнающим меня. Я шыкнул и отвернулся. Подняв на ноги Никиту, в сердцах рыкнул: – Одни дети остались! Когда все более-менее уже могли стоять на ногах, а искупавшийся в грязи, получивший физическую и, тем более, моральную травму Никита, пришел немного в себя, город начал подвывать. Кажется, шумом мы разбудили бывшее население пригорода. В случаях, когда так характерно, с хрипотцой воет город, есть два варианта развития событий. Первый – ставить гарнизон: пулеметы, огнеметы, заградительные сооружения, мины. Пара тройка солдат Братства, может один-два паладина в силовой броне, и тогда атаку можно будет худо-бедно отбить без потерь. Но тройка малолетних голодранцев и рейдер-прихлебала, бывший боевик, алкоголик, даже в собственных фантазиях не способны представить себе триумф. Поэтому нам ничего не осталось, кроме как дать по газам прямо через овраг к заводу. В этом случае проще отбиться было от выводка кротокрысов, чем от стаи изголодавшихся гулей. За время жизни боевиком я встречался много раз с самыми разными видами гулей: сухими и тонкими, но ловкими и проворными, жирными и тупыми, с гноящимися ранами и бубонами. Но ни разу не помню, чтобы встреча была для меня хоть чуточку приятной, потому что, если ты не одет в силовую броню, ты никогда на сто процентов не будешь уверен, чем выйдет для тебя лобовая схватка. Они – непредсказуемые, тупые твари, у которых, по моим наблюдениям, даже чувства самосохранения нет. А это – самое опасное оружие. И так мы неслись со всех ног. Кто-то плакал, кто-то злился, кто-то дрожал от неуверенности. А кто-то, как я, думал. Думал и думал о том, на что он обрекает невинные души юных анархистов.

…

Я уже говорил, что после убийства Паши вернулось мое старое «Я». С нынешней работой как с наркотиком: ты всегда возвращаешься, переживая даже самые жуткие отхода. – С такой работой с ума сойдешь. И смерти, гляди, в будущем бояться перестану, – говорил Артем, облизывая пересыхающие губы бледно-розовым языком. Под нами было в высоту около трех этажей. Сами мы расположились на вершине арки, одной своей ногой уже стоявшей в могиле: основание крошилось и трескалось от старости. В оптику для винтовки, которую я удачно одолжил перед вылазкой у Дурня, я следил за дверьми универмага. Перед входом в застекленный магазин были свалены груды мусора: бетонные блоки, кирпичи, магазинные тележки, гнилье и старая техника. В самих дверях, частично перекрытых выпавшей оконной панелью, чудом не разбившейся, что-то двигалось. Оно появлялось буквально на секунду, после чего стремительно исчезало. – Ты же хотел идти дальше, Артем, – с легки упреком напомнил я. – Без выслуги старшим ничего не выйдет, прости. Котов, может, и легкомысленный, но давать поблажки не любит. Даже мне. – Поэтому ты выполняешь эту дерьмовую работу? – в его голосе я уже слышал открытое негодование. – Это единственная работа, которую я могу делать. Молчи и смотри в оба. Пока мы мялись, а я дрожал от холода, вмешалась она. Девку, которая с нами шла вот уже третью ходку, звали Маша. Но «… отец, будь проклято его имя, звал меня Матрона. Как святую, е######». Странное имя отец выдумал для пустошной девки. Наверное, не хотел мириться с тем, что растил дочь на свалке. То есть – обрекал ее на вечную жизнь на свалке, как она и поступила в будущем. – Задолбаете. Зачем ждать? Че ты там выглядеть хочешь? Но когда я оторвал глаз от оптики, чтобы выругаться на суку, та уже скакала кошкой по крышам прямо к универмагу. – Стой! – полушепотом выругался я и от неожиданности даже ляпнул ладонью по шершавому бетону арки. Руку обожгла сплошная боль. – Дура! Делать было нечего, нужно было ждать. В любом случае, ей уже не помочь, если она сама не выберется живой. У меня и Артема были пистолеты. На таком расстоянии они – бесполезны. Но мне пришлось поверить просто потому, что я не понимал, можно ли быть настолько тупой. Как в случае с Никитой и его идеей заглянуть в дом. Ведь, в конце концов, идея оказалась прибыльной. Вероятно, и в ее голове созрел какой-то план, поэтому она так поступила. Это слегка успокоило меня, и я принялся, затаив дыхание смотреть за ней. – Отец и она жили в бункере. Говорил Никита, зачарованными глазами следя за маленькой фигуркой Маши у универмага. – Ты же помнишь. За десять лет вылазок она и не такому научилась. – Ага, – прожужжал я себе под нос. – А то, что крик приманивает гулей, она не узнала за два года? – И поделом мне. Я повернулся к Никите и посмотрел ему прямо в глаза. Видно было, что он восхищен ей, за что даже прощает тот унизительный удар в челюсть. – Редкий ты терпила, Никита. Когда я снова вернулся к своему прицелу, то заметил, как Маша давит ботинками тараканов. Она уже выходила из универмага, а за ней медленно тащился желтый протектрон. Спустя каких-то пять минут мы были рядом. Маша сидела на сгнившей лавке, скрестив руки на груди и смотря на протектрона с недоверием. – Этого я отключить не смогу. Первый раз такого вижу. Я молча осматривал чудо техники. Конечно, на Придвене, материнском корабле Братства, и не такое увидишь, но для рейдера пустоши протектрон, настоящий, «живой» – самая настоящая находка. – Его и не надо отключать, – с воодушевлением сказал Никита, осматривая протектрона с видом первооткрывателя. – Этот – пожарный. Точнее, пожарный инженер, – он водил пальцем по буквам, написанным на ржавой крышке, под которой была ядерная батарея. – Такие специализируются на технике, ее неисправностях, электросетях, компьютерах. – Защищать и служить! – громко выдала машина, кажется, услышав кодовую фразу. Все притихли и замерли. Маша ляпнула в тишине Никиту по затылку ладонью. Никита же и не думал сопротивляться. Только покорно опустил голову, смотря на нее с улыбкой. – Короче, – подытоживал я, – машина решает вопросы неисправности сети огромного организма гипермаркета. Но нам она, к сожалению, никак не поможет. – Значит – разберем! Возьмем батарейку, достанем проводочки, е#######. – Нет! – Никита схватил уже было протянутую Машей руку. – Не нужно. Пускай ходит. Это же такая находка: живой протектрон спустя более двухсот лет! – На это и рассчитаны ядерные батареи, идиот! Нам они были бы нужнее! – Она права, – перебил я. – Но трогать протектрона мы сейчас не будем. В любом случае, во всех них заложены системы самозащиты и безопасности. – Он не тронет человека, – сказала Маша с видом эксперта. – Это же служебный робот. – Этого сказать точно нельзя. Обычные рабочие не могут, а вот протектроны со смешанными матрицами… Они могут как служить, так и защищать. Если мы активируем своими действиями протокол защиты – проблем не оберемся. А этот, судя по всему, и служит, и защищает. – Неужели нет способа его разобрать! – по-детски возмущалась Маша и сжимала только сильнее руки на груди. – Есть, – с обидой сказал Никита. – Ну так давай! Помоги нам! А если Котов узнает, что мы достали батарею для него! Что, если заработает генератор? Я замер. – Генератор? – В нашей крепости нет электричества потому, что батарея в генераторе – сдохла. – Это ты сама узнала? – я не мог поверить, что такая дура вот так вот додумалась до такой идеи. – Да. Я сама забралась на цокольный. Через северный туннель, когда несла вахту в гарнизоне. И если Котов и правда такой справедливый, Шуганый, то он может даже нас повысить! Никита стоял, сложа руки на груди и смотря на железяку с опаской. – Парень, тебе он даст отличную возможность стать кем-то! Только подумай, что больше не придется торчать на нижних этажах! – Точно, – улыбнулся Артем. – Это же просто железяка. Ничего страшного. Правда, Шуганый? Я молча повернулся к Никите. Тот мялся, но потом, почему-то, твердо сказал: – Я не дам вам этого сделать. Я не стану… – Идиот! – Маша схватила парня за горло. Ее цепкие лапы нам с Артемом пришлось разнимать вдвоем. – Не… не буду! Этот робот служил годами людям на благо цивилизации! – Послушай, – вмешался я, – это же и вправду просто железка. У него даже искусственного интеллекта нет! Но Никита уперся и ни в какую не принимал моих доводов. Маша рычала и скалилась. – Хватит, – я отмахнулся. В конце концов, меня не интересовало, куда могут дослужиться эти оборванцы. Моя работа – добывать шырево для босса. И еще не известно, сможет ли этот пацан грамотно сделать свою работу. Котов не любит своевольства. Гипермаркет, на удивление, оказался чист. Конечно, он насквозь провонял гнильем и биологическими отходами, что, вероятно, было работой нашего верного протектрона. Достать нужные препараты Никите оказалось не так уж и трудно – на этот раз джекпот, которого хватило на неделю с лишним. Я тем временем набрал разного хлама, вроде старой электроники, и мы успешно вернулись на завод. В тот день я подумал, что все наладилось, и даже узнал, что мои спутники не так уж бесполезны. Честно говоря, я даже пару раз навещал их на заводе, узнать, как их дела и осведомиться, готовы ли они работать дальше. На мое горе, они согласились. Опасная игра с гулями закончилась для нас неудачей. За последующие несколько вылазок я окончательно растерял прежнюю команду, от которой остался только я и Артем, на всю жизнь запомнивший, пусть прямо этого никогда и не говоривший, кто убил его бывших товарищей по оружию. Меня можно судить по разным причинам, и я не буду отрекаться от своих действий в прошлом. Одному жизнь в Братстве меня научила: ничего в пустоши не дается просто так и никто никому не должен. И уж тем более рейдер не должен рейдеру. А я – рейдер. И я не собирался тратится на простых рядовых. Парнишку застрелили свои же, только из другой банды. Обычно мы снисходительны друг к другу, и стреляться без причины, что позволено между простыми бандитами, считалось даже невежеством. Но, как я уже говорил, никто никому здесь не должен. Если речь идет о ресурсах, медикаментах – тут уже чья возьмет первая. Никите не повезло, что он полез в аптеку один, пока мы были снаружи и осматривали периметр. Конечно, я был уверен в том, что он сможет сам спастись от гулей. Аптека маленькая, там не стоял знакомый смрад. У меня даже не было подозрений. Но я не подумал, что внутри будет другая маленькая группа из четырех человек, которые, недолго думая, размазали мозги бедолаги по стене. Как сейчас помню, что обычно пискливая Маша даже замерла, не издав ни звука. Мы смылись как можно быстрее. Заменяя потерянных мной бойцов, я восполнял команду новой, свежей и более опытной кровью. – Надо было так сразу сделать, – выдавил я после глотка бурбона, который этим вечером все шел не в то горло. Прокашлявшись, я еще добавил: – Черт меня дернул тащить туда этих ребят. Неопытных. – Я тоже не понимаю, зачем ты так сделал, – устало ответил Артем и опустил глаза в пол, даже не скрывая стыда. – Ты же сам его привел. – Ну ты то взрослее меня. Умнее! – он рассердился, но глаза не поднял и быстро успокоился. Боялся меня, и это удручало. Вот уж чего я не хотел в жизни, так это чтобы Артем меня боялся. Последняя для Маши вылазка закончилась на арматуре каркаса здания. Она соскользнула туда, когда мы отступали от двух толстых гулей на последнем этаже. С тупым хрустом арматура пробила грудину, и бедная девочка, даже не крича, не в силах выдавить слезы, а только в агонии махая руками, умерла на наших глазах. Артем тогда долго плакал и почти не разговаривал со мной. А что стало итогом нашей долгой работы? В чем кульминация истории? А все было затеяно ради того, чтобы босс плотнее присел на иглу. Эту миссию я выполнил безупречно.