Очерк второй: бардак

I

За пару часов до злополучной ночи Котов пригласил меня в свой кабинет. Я уже готовился ко сну: заводская, грязная одежда, чашка чая в руке, мокрые, помытые волосы. Последние два дня мы ходили поживиться к восточным окраинам города, в продуктовый магазин. Там запасались всякой дрянью, но из-за того, что у магазина гнездо развели дутни, нам пришлось сделать по меньшей мере три ходки, чтобы всех насекомых, наконец, вытравить. Теперь там босс хочет ставить новый гарнизон. Я же не спал уже второй день из-за этих дел. Котов сидел в своем кресле. По обыкновению, когда его отпускало, он со страхом смотрел в маленькое заводское окошко на заходящее в серых облаках солнце. – Осень надвигается, – сказал он себе под нос. – А у нас холодно становится. – Запустим котельную, – ответил на это Дурень. Дурень лежал на диване и грел дозу. Иногда мне казалось, что эти двое больше ничего не делают в этой жизни, кроме как ширяются и говорят на бессмысленные темы. Полковник положил локоть на подлокотник кресла и затянул обрывок тряпки у плеча до посинения. Дурень в мгновение сделал полковнику инъекцию. Котов с наслаждением принял новую дозу, а мне пришлось какое-то время ждать, пока первая волна эйфории пройдет, и босс вспомнит про меня. – Почему ты никогда не зовешь меня по имени? – шептал босс, вцепившись ногтями в подлокотник и выдыхая. – Как мне тебя называть? Он выдохнул и посмотрел на меня живыми, более не боящимися глазами. – На побережье меня парни и сестра называли Витя Котов. А, как складно? Просто и понятно, по-нашему. Витя Котов. А, Шуганый? – Да, ты прав, – соглашался я. – В чем я прав? Ну, говори: в чем я прав? – Витя Котов. Звучит мило. – Мило? – Да. Он засмеялся и посмотрел на Дурня, только что вмазавшегося тоже и улыбающегося во все свои двадцать с копейками зубов. Удивительно, но вмазанный Дурень, обыкновенно улыбчивый и веселый, привлекал меня больше, чем такой же Котов. В расположенности Дурня было простодушие, в Котове – боль и страх. – Мило… ты прав. Скажи еще раз? – Витя. Витя Котов, – сказал я. – Да-а, – босс улыбнулся. – Чертовски охуенное имя. Когда босс встал из-за стола, он подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал: – Сегодня мы закончим с тобой этой дело, так ведь? Мне хватило секунды замешательства, чтобы его улыбка сошла с лица. Как бы я не хотел сейчас его поддержать, но стало страшно. Я ответил только: – О чем ты? В секунду его лицо искривилось: уголки губ растянули рот в полоску, брови упали. Он ударил меня, помню, сзади. Левой ладонью по моей левой щеке. Амплитуда удара была очень маленькой, а хлопок вышел звучный, обжигающий и крайне обидный. Это был его слабый удар, от чего чувство унижение только усиливалось троекратно. Я все еще не знаю, чем я заслужил такого отношения… Но тогда это подогрело меня, и я сильнее вцепился в его образ, чтобы понять, кем мне нужно быть. – Не тупи, сука. – Его «сука» шипело, как змея. – Прошло два месяца со смерти сестры. Что до тебя не доходит? ЧТО!? – Ничего, – твердо сказал я, смотря в пустоту перед собой. – Согласен. Мы закончим это дело. Какое-то время он стоял за моей спиной. У меня единогласно отказали все органы восприятия. Через минуту он простонал: – Какая же это все… как сердце болит. Завтра, Шуганый, с утра пораньше, встань и приготовь ребят. Человек десять, больше не надо. Выйдем на эту тварь пораньше. Пусть эта ночь будет для нее самой тревожной в жизни. Но я думал только о том, чтобы самому выспаться, оклематься от обиды. Солнца уже не было видно. Спать оставалось недолго.

…

Я молился, чтобы тупые звуки шагов по металлу из-за стены были не более, чем шагами старшины, отошедшим поссать. Я даже готов был смириться с тем, что за дверью начинает собираться толпа заговорщиков с целью убить Котова. Но только бы это был не сам Котов! Мне еще не удалось заснуть. Крайне изношенные моторчики внутри работали на инстинктивном адреналине. После двух бессонных ночей тело по инерции отказывалось заснуть. Из медленно приливающего чувства бессознательного меня выдернули шаги за дверью. Приподнявшись на локте, я еще какое-то время слушал странные, неоднородные, механические звуки: постукивания, шарканье, легкие удары по бетону. Как будто сомнамбула проснулась и начала терроризировать сонное царство Корвеги. Тупая, нелогичная сомнамбула. Что очень похоже на полковника в последние дни. Выглянув из своего покоя, я, замерев, следил за дверью в кабинет босса. Там не горел свет и не доносилось никаких звуков. Тогда я думал было выйти и посмотреть, не идут ли звуки с лестницы за поворотом, как вдруг повернул слегка голову и увидел в трех метрах от себя стоящего и чуть шатающегося Котова. – Цокольный этаж, цокольный этаж, – мурлыкал Котов себе под нос. Он начал спускаться по лестнице к лифту. Одет босс был в дорожную одежду, на бедре у него висело мачете, в кобуре боевой пистолет сорок пятого калибра – одно из самых смертоносных орудий на заводе. – Он был на цокольном этаже, – передразнивал он голос Паши. – Я не успел среагировать. Трубы-трубы-трубы-трубы. Он со всего размаху влупил тупой стороной мачете по избитой трубе. Котов последние две недели часто просыпался и, вмазанный, шел лупить по водосточным трубам под лестницей. Первые день-два старшины озабоченно поднимались к нам на этаж, но я быстро прогонял их. Спустя два дня они смирились. Каждое утро я с удивлением обнаруживал, что в трубе появлялись каждый раз огромные дыры, диаметром больше сантиметра и огромной воронкой вокруг. А трубы были не тонкими. По словам самого пациента, в трубах водилась тварь-убийца, которую он наказывал за ее поступки. Очевидно, он говорил о том самом гуле, который убил его сестру. Вся эта паранойя начала вдруг расти в нем спустя два месяца с бешеной скоростью. И, по словам, опять же, Котова, он был «далеко не промах, и наносил точные, смертельные удары». От этого они и звучали с долгими паузами, как раскаты грома, разносясь эхом по всему заводу. Но сегодня он решил, кажется прогуляться. Я ума не мог приложить, куда пьяный, обдолбанный Котов собрался идти снаружи, когда все спят, да еще и без своего телохранителя. – Бах, бах! – продолжал бредить босс. – Я найду тебя, сука! Он зашел в лифт и уехал. Я схватил свой гладкоствол, набросил куртку, подвязал волосы банданой и слетел вниз по лестнице к нижнему ярусу нашего блока. Пробежал к другому концу помещения и начал спускаться по лестнице уже к первому этажу, но на втором меня остановил появившийся из ниоткуда Егор-Мотор. Личность, в своем роде, легендарная. Говорят, он первый в послевоенной пустоши чудом воскресил автомобиль, проехав на нем сто миль до Корвеги. Потом машина без сожалений была отправлена в овраг. Поговаривают еще, что личность он интересная, пусть и скрытная. Псих-грабитель, как-никак. У психов свои распорядки дня, и говорить мне с ним еще не доводилось. – Куда? – спросил он нагло, как у какого-то сосунка. Вид у него был дикий, как под кайфом, с широкими зрачками и высоко поднятыми бровями. Широкий и низкий лоб двадцатилетки с высоты моего роста казался еще ниже. Из-за этого Мотор походил на какого-то дурачка, но с очень, очень проницательными глазами. – За Котовым, – не желая спорить, отвечал я. Мотор уйти не дал. – Че Котов? Опять разошелся? – Да, горе у него. Поперся куда-то с дуру, а мне приказано охранять его. – Горе? Горе от ума, знал такое? – Да, знал, – ответил я, надеясь, что это правильный ответ на загадочные вопросы Мотора. – Приказано. А кем? Им же? – Да. – То-то оно. От ума горе у босса. Ты это, не шляйся хвостиком за ним. Котов человек дела, не глупый, сам разберется. – Не тебе менять его приказы, – шыкнул я и протиснулся между ним и стеной. – Ну, как скажешь, – бросил он мне уже из-за спины. На первом этаже, крадучись, боясь, что ли, что его заметят, босс прошел в северный блок коридором. Потом поднялся по лестнице внутри блока и оказался в пустоши. Я еще какое-то время выжидал с другой стороны металлической двери, прислушиваясь к звукам, но так ничего и не расслышал. Снаружи дул прохладный, осенний ветер. Он шумел в трубах завода и мрачно завывал. Небо было темно-синим, как если бы солнце вот-вот начало просыпаться. Однако мои часы показывали без пяти минут три часа ночи, поэтому на скорый рассвет надеяться не приходилось. Котов уже был у края фундамента, за которым начинался город. Он ловко спрыгнул вниз и скрылся среди домов. Провожать Котова пришлось до края небезопасной зоны. И, как бы я не надеялся, все-таки он перешагнул ее, и мы вместе оказались в логове гулей и других, не менее страшных, пускай и малочисленных, мутировавших тварей. Первые минуты, что мы двигались знакомой дорогой к центральной площади, я еще лелеял надежду на то, что босс просто не может действовать осознанно. Может, его ведет куда-то слепая и нелегкая? Но когда он твердым решением свернул в сторону «БЫТХИМА», еще и ловко лавируя между двумя домами-рассадниками, – главными прибежищами гулей, о которых даже шутят, будто бы они там размножаются, – я понял, что стычки нам не избежать. Кажется, боль босса стала невыносимой, и он даже не стал дожидаться им же объявленной операции, назначенной на утро. Самоцелью Котова было точно не подраться, не убить пару гулей, а именно что настигнуть их в «БЫТХИМЕ» и отомстить. Судя по нашим прежним диалогам и его бреду, который он нес каждый раз, когда выходил ночами лупить по трубе, его целью было именно отомстить твари на цокольном этаже. Подойдя к дверям «БЫТХИМА», за которыми босс скрылся пару секунд назад, меня неожиданно настигло желание бросить все. – Бросить к чертовой матери этого психа-наркомана с его параноидальным бредом. Очевидно, его там загрызут, их там не меньше дюжины. А если он чудом и найдет эту тварь, то она и его прикончит. Глупо! Зачем мне его спасать? Правильным было бы бросить его. Бросить и уйти обратно, торжественно объявив, что зародыши тирании выкорчевали сами себя. Однако мне не давало покоя, что мы можем его потерять. Вот так просто? Что же МНЕ делать, если он там пропадет. Времени на раздумья было мало, и я смело ломанулся внутрь. Магазин выглядел как центр падения боеголовки двести лет назад: вывернутое железо каркасов, битое стекло, ржавые банки, разбросанные по полу, рыхлые куски бетона, дырявый потолок, через который бьет свет луны, а также сгнившие останки разной живности и растительности. По полу разлились и смешались самые разные довоенные химикаты, поэтому большинство поверхностей теперь покрыты какими-то токсичными, желтыми, коричневыми и белыми пятнами. Вонь стояла страшная. Я повязал на нос бандану. Котов сидел на полусогнутых ногах у одной из торговых стоек и слушал. Слушал, есть ли в воздухе очень тихие звуки, которые обычно издают гули. Эти звуки походят на клекот, и их легко спутать со звуками насекомых. Когда же полковник вдруг ощутил, что никого вокруг нет, он встал на ноги и проорал: – Ну что, суки? Кто на меня рыпнется?! Где вы, черт подери! Он лупил разъяренно по стеллажам, топал ногой и рычал. Два выстрела пошли в потолок, с которого посыпалась штукатурка. Я затаился, боясь даже начать дышать. Я следил за каждым движением в темноте и прислушивался ко всем звукам в перерывах между его припадками. Знал я также, что если гули вокруг и были – они давно проснулись, и то, когда они дадут о себе знать, было только делом очень короткого отрезка времени. Неожиданно показалось мельтешение. Какой-то гуль, стремительно ускользая от моего взгляда, двигался к полковнику, уже дошагавшего до другого угла здания. Теперь Котов стоял в каком-то маленьком административном помещении с выбитыми внутри и снаружи окнами. Там он держал застрявшего в узком окошке под потолком гуля и резал мачете его горло. Как раз в эту минуту черная фигура гуля притаилась под выбитыми внутренними окнами, скрываемая небольшим участком стены. Там было настолько темно, что я почти не видел очертаний существа. Тогда я думал, что мы обнаружили что-то новое. Существо двигалось крайне нехарактерно для обычного безрассудного гуля, напрямую летевшего к своей жертве, не скрываясь и не прячась. Этот же был умен и хитер. Он выжидал. Я навел прицел, стараясь выцепить сразу голову твари. При удачном стечении обстоятельств я убил бы ее сразу, так и не узнав скрытых возможностей гуля, но выстрел пришелся то ли в плечо, то ли в грудь – с такого расстояния не разобрать. Само собой, мой тридцать восьмой калибр не нанес бы смертельной раны, и его точность оставляла желать лучшего. Но существо не ответило так, как обычно отвечают гули. Оно не заревело, не захрипело, а заныло, как живой человек, когда я наконец отчетливо осознал, что стреляю в человека! Котов повернулся на звук выстрела и нацелил на меня пушку. – Витя! Это Шуганый! Пригнись! – Шуганый? Котов отбросил отрезанную голову и быстро зашагал в мою сторону. Тогда человек, поджидавший его, схватил полковника за голень и загнал острие ножа ему прямо в ягодицу. Ослабевший от моего выстрела, человек, видимо, не смог приложить достаточно усилий, потому Котову крайне повезло, что лезвие не распороло ему прямую кишку. Рев и стоны раздались по магазину. Двое несчастных лежали в лучах лунного света и яростно боролись друг с другом. Котов, в конец обезумев, орал во все горло и молотил кулаками фигуру черного человека, а черный человек наносил кривые, неточные удары ножом. Придя в себя спустя пару секунд, я побежал в их сторону, но вдруг зашипели поршни. Раздался глухой топот и скрежет тяжелого железа. Локомотив на ногах со свистом пронесся мимо Котова, схватил за руку человека в черном и выволок его наружу, плечом выбив одну из несущих стен и без того рушащегося здания. За пару секунд до того, как они исчезли в руинах города, я заметил, что это был человек в силовой броне. На спине его костюма был знакомый вентиль с красным стержнем по центру, а на голове был символический для любого члена Братства шлем брони модели Т-60.

…

Котов получил свою помощь у костоправов и крепко выспался. Утром, убитый бессонницей, озябший от отлившей от тела крови, я оказался в его кабинете. В лучах яркого солнца, тяжело нависая над бумагами на столе – картами города – Котов смотрел в пустоту и будто бы специально мучал меня томительным ожиданием, в течении которого я то и дело клевал носом. – Что ты делал вчера в этом магазине? Не случайно же ты решил туда прогуляться? – Нет, – от долгого молчания мой голос дал петуха. – Я прикрывал твою спину. Его мускулы лица почти не дергались. Еле заметно дернулась густая бровь. – И часто ты «прикрываешь» мою спину? – Эти слова вызвали во мне чувство обиды, ощущение несправедливости. – А ты думаешь, люди из глубокого уважения к тебе вот уже которую неделю закрывают глаза на твои бесчинства по ночам? – Тоже мне! Не хватало еще, чтобы вы учили меня жизни! Он пытался сопротивляться, но в конечном итоге он не мог со мной спорить. Просто потому, что я был прав. Да и похмельное сожаление играло в этом не последнюю роль. – Ты насчитал всего двоих? – перешел к делу полковник. – Да, один в броне, другой обычный, в боевой форме. Есть опасения, что они не одни. Не похоже на подчерк Братства. – Ты то не понаслышке о братстве знаешь, – непонятно зачем напомнил Котов, на что я брезгливо кивнул. – Двое… еще один. Не исключено, что мы им вовсе не нужны, Саша. Может, им нужны припасы… – Обычно в такую глухомань отправляют либо для зачистки какого-то стратегически важного объекта, либо чтобы подготовить площадь для базы, – голова почти не варила, и я с трудом выуживал из нее обрывки воспоминаний о наших операциях. – Базы? Здесь? – он явно пытался казаться спокойным, но только сильнее начинал нервничать. – Не думаю. – Это не важно. – Я отмахнулся и сел на диван. – Это не важно, что ты думаешь. Только вот я точно знаю, что для нас добром их визит не кончится. И это не вопрос недель, дней. Решать что-то надо сейчас, сегодня же. Искать их, выкуривать и защищаться. Меня понесло, я уже начал уходить в какие-то дебри, придумывая планы спасения наших людей, когда Котов остановил меня, выставив вперед ладонь. Его брови спустились к самой переносице, после чего резко пошли вверх. Он хитро улыбался. – Если этот парень в броне пробил стену, то какие-то следы их деятельности точно видели на северном гарнизоне. Если поспрашивать их, они точно наведут тебя на нужный след. Не успел я было опомниться, как Котов записал меня в свои сыщики. Спорить было уже поздно: его мысли неслись по ментальным рельсам с бешеной скоростью. – У нас там – непобедимая армия. Ну, армия, по меркам нашего завода. Мотор же еще полгода назад достал для гарнизона старый экзоскелет. Теперь его гордо носит Толстяк, и там то проблем с обороной не будет. Толстяк не дурак, что редкость для наших парней. Сам понимаешь. И он может что-то да противопоставить этим технофашистским крысам. Его несло, а я думал, раскрыв широко глаза. Меня поражало то, как все просто выглядело в глазах Котова: Толстяк, гарнизон, псих там, псих тут. У него все люди что-то должны были сделать, но если смотреть шире, то никто из них ни на что не годен. Котов давно перестал волноваться об организации, о целях, о тактике. Все, о чем он говорит – количество. Много людей тут, много брони там. И все это так чертовски цинично звучало, что у меня по спине тек холодный пот. С другой стороны, это работало. Не будь у меня пару испытательных полигонов (Маши, Медведя, Никиты), мы бы не смогли выполнить поручения. В конце концов, кто-то должен спотыкаться. Но тут меня смутило не это. – Толстяк, значит, – не без иронии шыкнул я. – А что тебе не нравится? – То, что Толстяки могли бы добывать твой проклятый эфедрин! Они, люди в броне! Которым не страшны толпы смертоносных гулей! Не обычные подростки… После паузы, Котов сказал: – Ты сам их выбирал. – Да какая, в конце концов, разница, кого убивать, – махнул я. – Подростки, юноши, мужчины… Все передохнут. Это же война. Милосердно, издеваясь надо мной, Котов молчал, как бы давая мне возможность самому додуматься до чего-то. Мои гневные мысли он перебил спустя минуту, говоря даже с сожалением: – Северный гарнизон на то и самый укрепленный, что это самая зараженная территория города. А оттуда идет шахта – ровно на Корвегу. И шахту эту нужно охранять, что б всякая нечисть не лезла, как это произошло в первые дни нашего обетования… Меня потому и тянет к этим проклятым трубам. Котов объяснял мне это, опустив уставшие глаза, как объясняют простые житейские мудрости наивным детям. – Извини. – Трудная ночь. Я улыбнулся и увернулся от его взгляда. – Трудная. – Знаешь, Шуганый, сходи-ка ты к этому гарнизону да расспроси местных крушил о каждом движении. Слышишь ты? О каждом. Пройдись протоптанной тропой через окраину, полюбуйся видами мертвой пустыни, проветри голову. Заодно увидишь, как там красиво. Как только они расскажут тебе о том, что видели, сразу дуй ко мне. Будем в срочном порядке думать, что делать с Корвегой… Да хули там – со всем городом. Они же, суки, так просто ничего не оставляют. Ты потому от них и ушел, Шуганый, я это знаю. Они слишком… м-м, правильные. И это не в хорошем смысле слова. Люди там от того и потеют, злятся, рычат, как волки, что их в неволе держат. Не то что у нас. Котов ушел в лирику. – Конечно, и у нас нужно быть «кем-то», – он показал кавычки, а его рот искривился змейкой. – На жопе сидеть ты не будешь, – добавил он погодя. Вздох. – В общем-то, все понятно. Я чую, добра от них не жди. От бессилия аж руки дрожат, и я весь как на бочке с порохом, – намекнул он о вожделенной дозе. – Короче, Шуганый, ищи нашего Толстяка, он там будет за главного… И вот что, – добавил он, когда я уже был в дверях, – не ко мне, а за Лешкой зайди. Нашим психом-часовым. Втроем уже будем думать. – Знаю я, кто такой Леша. А почему ты его не отправишь туда? – попытал удачу я, чтобы выцепить себе хотя бы пару часов сна. Полковник было взялся за свои карты, когда остановился и зыркнул холодно. – Саша. Иди уже.

II

– Здарова, – я протиснулся в завешенный грязным тряпьем бокс. Соседи Артема потеснились и замолчали, когда увидели меня. – Артем? – Привет, Шуганый, – прошепелявил Артем. На его коленях лежал журнал, на котором засохли капли крови. Рядом сидела незнакомая мне девушка в белой рубашке и в грязных штанах. Она бережно держала Артема под локоть и завязывала бинт на искалеченном предплечье. Я замер и улыбнулся. – Случилось чего? – спросил я. – Ничего не случилось, – ответила за него медсестра, не поднимая на меня глаз. Ее тон явно намекал, что все-таки случилось. – Это после того, как мы расправились с теми дутнями? – Его плечо разъело кислотой, – отвечала медсестра. – Яд дутня способен прожечь кожу и добраться до мышечных тканей. С такой кожей Артему не свезло. Заживать будет месяц, а шрам останется на всю жизнь. Она подняла глаза, улыбнулась. Они замерли. Мое сердце упало. – Но это ничего страшного, да? Шрамы красят рейдера. – Вероятно, она и сама в это не верила. Иронизировала, беззлобно. – Ничего. Впрочем, она уже заканчивала. Собрав свою сумку с медицинским оборудованием, она встала и вышла. Артем долго смотрел ей вслед, а когда пришел в себя, то только перевел взгляд обратно на журнал. – Ты чего? Рассказывай, – вмешался я. – Все тебе расскажи, – играл со мной Артем. – Мне нужна твоя помощь, – я сразу перешел к делу. Препирания были бесполезны. – Босс дал разнарядку. Как тебе? По душе? К северной заставе. – Чего я не видел на твоей заставе? – Уже видел? – дурачливо спросил я. – Толстяка? Видел. – А я только вот сегодня узнал. Дела, а? Я в шоке! А мы таскаемся по этим дебрям в поисках каких-то таблеток ему! Тьфу. – Там шахта под землей. От гулей ее защищают. Он говорил со мной излишне серьезно и даже грубо. – И пушка у Толстяка большая. – Пушка? Какая? Насколько большая? – не мог сдерживать себя я и продолжал говорить с ним как с ребенком. – Вот такая! – Он развел руками и повысил голос, показывая пушку размером с миниган, если не больше. Тогда я точно понял, что Артем мне дерзит, причем даже не скрывает этого. Просто я за своим высокомерным снисхождением к нему перестал замечать явных намеков. Начал забывать, что он далеко не ребенок. С другой стороны, такое общение с рядовыми принижало меня в их глазах. Котов стал бы с ними сюсюкаться? Да хоть со мной? Ни хера! Котов не будет идти с ними на сделки. Он старший. Кодекс обязывает подчиняться приказам старших! Вот если бы их дрессировали… как меня на Придвене? То-то я понял Кодекс так быстро. Воспитание – вот где собака зарыта. Но это все милитаристское дерьмо. Не воспитание, а дрессировка. Что разные, по сути, вещи. И сказал ему я следующее: – Не поможешь, значит? Скорее не вопрос задал, а утвердительно ответил, серьезно так, с нажимом. Расчет был на то, что он передумает из страха. – Иногда мне так сложно тебе помогать, – как можно тверже постарался ответить он, не отрывая глаз от журнала. – Я понимаю. – Эти люди… Я не люблю, когда люди из моей жизни уходят так быстро. Эта девушка, Матрона. Ее история показалась мне романтичной. Знаешь, я даже было думал познакомиться с ней поближе. Увлекаясь своей невеселой историей, он все же оторвался от журнала. Мне в глаза он по-прежнему не смотрел. – Последние разы, что мы были снаружи, мне казалось, что я и Матрона становимся ближе. Ну, то есть мы все чаще перебрасывались какими-то фразочками… Она все время была грубой и резкой. Но мы говорили. Хоть как-то. Артем выдохнул. Его грудь дрогнула, он усмехнулся. – Твою мать, даже имя ей святое дали. А она вот так… Бесчестно. Последнее слово пусть звучало несколько превосходно, однако было как никогда точным. Бесчестно. Пусть уж от лапы гуля, пули рейдера, луча скриптора Братства, но не от мертвого железа умереть будет достойно. Достойно? Можно ли умереть достойно здесь? – Святая девочка умерла, добывая наркотики человеку, имени которого толком не знает! Которого видела раза два в жизни, но зато по законам которого жила и по разнарядкам которого каждый раз рисковала жизнью. Так полковник государство описывал? – Тише, – я повернулся к его соседям. Они по-прежнему молча за нами наблюдали. Я жестом показал всем троим выйти, и они смылись. – Лучше так не говорить на верхних этажах. – А мы внизу! – А я сверху, Артем! Я – сверху! Мы с тобой товарищи, но не думай, что я поступлюсь с принципами только из этого. – Принципами, – сказал он тише. – Разве не из-за них ты ушел с Придвена? Я зажмурился и начал думать. – Это не одно и тоже. Как не одно и тоже диктатура гулей в Добрососедстве и вожачество Котова. Там все под полным контролем. Здесь – под надежной защитой. Чувствуешь разницу? Если на Придвене я был сторожем технократии, то здесь – человек с принципом. Я не обязан подчиняться вещам, которые мне противны. Я сам решаю, что делать со своей жизнью. – Тяжело мне стало. Знаешь, я шел сюда с мыслью, что в рейдерах стану сильнее. Что суровая пустошь настолько безумна, что даже у рейдеров будет безопаснее. Там люди, там таится дикая сила, способная бороться с другой дикой силой. – Но ты же боишься, – продолжал пытаться нравоучать я. – Ну, да. Раньше я так думал, а теперь боюсь. Не знаю даже, что и делать. Слова Артема, чего я тогда даже не подозревал, начинали сеять во мне семена сомнений относительно очень многих, казавшихся мне тогда простых, истин. Но все, что я нашелся тогда ответить, было: – Я… Я пока не знаю, как тебе помочь. Но сейчас, Артем, мне нужна твоя помощь. На заставу – и обратно. Делов то. Правда? – Правда. – Он нехотя цыкнул и поднялся на ноги. – Пойдем, покажу. Но Шуганый, – он остановил меня в «дверях», тряпках, и сказал твердо: – Мне нужно будет пересмотреть некоторые вещи в своей жизни. Твое дело, докладывать из принципа своему «руководству», или нет. Я улыбнулся и потрепал его по плечу.

…

Через изящный довоенный дом, местами потрепанный войной, мы лабиринтом, знали который только отдельные люди, прошли к пожарной лестнице с торца здания. Лестница начиналась на втором этаже, а заканчивалась на крыше, выходила в узкий двор, где стояли скособоченные ограждения из арматуры. На арматуры опирались жестяные листы и деревянные стены. Перевязано все было колючей проволокой. Так двор был наглухо закупорен от вторжения снаружи. Внизу, окруженный грудами бетона, отломанных от расчлененного здания, открывался темный лаз – прямо в подземные шахты. Там скопились вода и обломки. – До сих пор не понимаю, на кой черт вообще нужно охранять эту шахту. Завалить ее – и дело с концом, – сказал я, надеясь, что Артем объяснит мне какую-то простую вещь, но даже он сказал просто: – Вот именно. Но люди говорят, что эта шахта важна для нас. – И чем же? – Это ты должен мне объяснять. Ты же у нас правая рука Котова! В самом деле. Я почти ничего об устройстве завода не знаю и по сей день. Как-то заигрался я с поручениями Котова. Мы спрыгнули вниз, на груду стекла, и прошагали к дальнему зданию: девятиэтажке с монотонно повторяющимися паттернами этажей. Серый, желтый, серый, желтый. Окно… – Смотри, – Артем указал пальцем на пробитую в черепе здания дыру на девятом этаже. – Там наши. На самой крыше. А красные ниточки – провода. По потолку тянулись почти невидимые капилляры проводов. – По ним течет благоговейное электричество, – без иронии, даже с восхищением сказал Артем. – Питает турели. В слове «турели» тоже сквозила надежда. – Через турели никакая тварь к нам не проберется. Мы стали подниматься наверх через скрежещущую ржавую наружную лестницу. Уже к концу пути у меня начинали болеть ноги, а голова кружилась от набранной высоты. Отсюда, поверх крыш других домов, образующих тесный двор, открывался вид на завод. Вот же он, вдалеке! Огромные синие, красные шары на крыше, окруженные орбитами смотровых площадок. Толстенные выходные трубы. Суровая довоенная машиностроительная мощь! А какая грация, какая сила в этом непоколебимом сооружении. И все это сооружение, все его артерии труб, весь потенциал – наши. А на самом верху, прямо над синей планетой, надпись красными буквами: «CORVEGA». Ничего столь возвышенного я за последние годы не чувствовал… Это могло сравниться только с тем, когда я первый раз увидел Придвен, еще более непокорное воздушное судно, гений технократии, идеальное пристанище милитаристских безумцев и не реализовавших самые свои садистские фантазии вояк. – Но теперь он в прошлом. Придвен. – Придвен… Еще ребенком у меня сердце замирало от одного только слова. Придвен… – Я был там. Работал скриптором, чинил всякую технику. Много лет. Но все это в прошлом, правда. – Ты горд тем, что был членом Братства? – спросил Артем с надеждой. Вопрос был не без подвоха. – А ты горд тем, что стал рейдером? – Не знаю, – опустошенно сказал он, и лицо его вмиг потемнело. – Но у меня есть честь. Рейдерская, извращенная честь. И когда-нибудь я стану членом Братства. Членом нормальной организации. – Почему тебе так важно быть членом какой-то организации? – недоумевал я, забывая, что Артему еще только двадцать, и влажные фантазии о «нормальной жизни» его еще не покинули. – Потому что организации – последнее, за что можно уцепиться. Мир разрушен. Если ты останешься один, то закончишь очень быстро. Одиночество… Я так его боюсь. Ведь я не раз переживал его в своей жизни. Не хочу, чтобы это повторилось снова. Я хочу, чтобы рядом со мной были люди. Такие, как Иванна. Это было имя той медсестры. Конечно, я хотел услышать свое имя, но и я же не дурак. Кристально понятно, что Артем уже начинал разочаровываться в идее грубой силы. Но сейчас мне нужно было выполнить задание. Нет времени на нравоучения и бытовые заботы. Мы прошли в дыру на девятом этаже. Внутри было светло от света полуденного солнца, стояла плотная стена пыли и обсыпавшегося бетона. Стены испещрены черными дырами и следами пороха. Все было уничтожено. – Твою мать, – задыхаясь, выплюнул Артем. – Че за хуйня? В гробовой тишине заставы не было ни звука. Только легкое завывание ветра, путающегося в высоте многоэтажки. – Видимо, эта ночь не прошла для заставы без потерь, – откровенно выразился я и присел на корточки, вслушиваясь в металлические звуки. – Ничего. – Приехали, – тревожно говорил Артем. – Попали. Все. Каюк. – Спокойно, – шепнул я и пошел вперед. Ничего. Длинные коридоры были пусты, на стенах следы пуль, кровь, пустые патроны на полу. И видно было – повсюду разбитые остатки какой-то кустарной брони. – Это броня Толстяка, не так ли? – спросил я, поднимая с пола холодный кусок железа. – Угу, – отозвался Артем, с ужасом разглядывая окрашенные кровью стены. У меня почти не было сомнений, что погром устроили люди из «БЫТХИМА». Ну что им нужно было от нас! Артем, кажется, что-то услышал и пошел быстрее вперед. Я поторопился за ним. Заворачивая за угол, он сбавил шаг и начал осматриваться, пытаясь найти что-то. Вдруг, на его лице застывает удивление, и в секунду дьявольски щелкает тумблер. Турель грохочет мотором и пускает две 5.56 калибра прямо в плечо и грудь Артема. Артем успевает отлететь к проходу с другой стороны коридора и упасть за обрубок стены, еле-еле скрывающий его тело. Артем яростно кричит. Турель щелкает тумблером и перенаводится, пытаясь тепловизором выцепить из-за неправильной формы обрубка стены конечности парня. По полу растекается густая, нездорового цвета кровь. – Провода! Еще две пули попадают в миллиметре от ноги Артема. Чертовски точное орудие! Попробуй такое соорудить в наше то время. Когда первые тревожные мысли выветрились, ужас отпустил меня. Я мгновенно спохватился и, наверное за секунду, как турель готова была выцепить голову моего неудачного товарища, я перерезал красную нить, тянущуюся по потолку. Мотор медленно заглох, угрожающе поднятое дуло опустилось к земле.

…

Когда первый всплеск эмоций сошел на нет, на смену иррациональности пришел холодный расчет. Я сидел у приемной в подвале и ждал, пока за тяжелой стальной дверью наши костоправы спасут Артема. Мою голову наполняли самые разные мысли, но несменным было одно: панический страх. Впервые за долгое время я совсем не мог рассчитать, что будет дальше. Будущее было полностью мне неизвестно, непроглядно. Все вокруг начинало рушиться, и надежды на спокойную жизнь уже почти не было. Когда я забирал раненого Артема с заставы, я не успел ее толком разглядеть. Помню только, что ее главная артерия, база местных, была в виде длинного коридора – перемычки между двумя соседними девятиэтажками. Там лежали спальные мешки, ящики с боеприпасами, коробки с вещами и прочая дребедень. В другом конце этой артерии, за приоткрытой дверью, я рассмотрел труп убитого защитника гарнизона. Точнее, только его ногу. Сомнений не было, что гарнизон мертв. Убийцу тоже было вычислить не трудно. Куски разбитой брони и следы стального побоища говорили о том, что Толстяк столкнулся с другим «толстяком». Вероятнее всего, с нашим человеком в силовом костюме. Из-за двери в темный коридор выглянуло вытянутое лицо в круглых очках. Человек был в формально врачебной одежде, с рукавами в крови и с диким взглядом. Вовчик был наш первый и последний костоправ. Небесным чудом было то, что такой умный парень попал к нам, ведь если бы не Вовчик, почти каждое пулевое наших парней заканчивалось бы если и не смертью, то точно непоправимыми последствиями. – Ну че там, – спросил я и вскочил с лавки. Вовчик повернулся в мою сторону и посмотрел замыленными глазами на меня. На стеклах очков были пятнышки крови. Сам он, кажется, под ударной дозой обезболивающих. – Пиздарики, – утвердил он и поправил съехавшие окуляры. Я оцепенел, а потом схватил пацана за грудки и с помощью нечеловеческой силы, налившей мое тело, поднял его у себя над головой. Вовчик схватился за горло. – Что ты сказал?! Что ты сказал! Как такое может быть! – Руке, руке! Руки у парня больше не будет. А сам он живой! Краска безумия сошла с меня, давление упало. В последние дни мое состояние меняется слишком быстро. Много стресса. – Твою… – Я глубоко выдохнул. – Можно? – Проходи, – потирая горло, шыкнул Вовчик. Внутри был приглушенный свет. На операционном столе, перебинтованный чистой марлей и тряпками, с подтеками крови на груди, лежал Артем и почти не двигался. Его глаза безжизненно смотрели в потолок, на витающих в свете операционной лампы мух. По правую руку от Артема сидела Иванна. Медсестра уставилась на меня без определенной эмоции, но от Артема не отошла. – Вы, это… – Я виновато опустил голову и упал на стул рядом с Артемом. – Уйдите. Нам нужно поговорить. – Извините, но вы уверены, что сейчас стоит об этом говорить? Ее голос, что не вязалось с ее милым лицом, был на удивление взрослый, даже какой-то мужественный. Я еще раз взглянул на нее и увидел в глазах медсестры глубокое разочарование. Это меня испугало. – Да. Доктор сказал, что можно пройти. – Владимир хороший хирург, но он плохо разбирается в вопросах душевного здоровья. Он не совсем верит в то, что человека спасает что-то, кроме медицины. Не верит и в психологию. Ее уверенный, справедливый тон и упреки в мою сторону слегка разозлили меня. – Чего же вам, с вашей психологией, в рейдерах понадобилось? – Ну что за отношение, – продолжала она говорить снисходительно, а я все сильнее злился на то, как точно она давит на меня. – Из-за вашей грубости и безрассудства молодые люди погибают, так и не успев прожить свою и так короткую жизнь. Я вскипел. – Да ты знаешь, с кем ты разговариваешь?! Я правая рука полковника, да я жопу твою порву на британский флаг, если не будешь говорить со мной с должным уважением! Медсестра не отступилась, но больше со мной не спорила. Теперь она только с сожалением смотрела на меня. – Не надо, – слабо сказал Артем и приподнял руку в воздухе. Иванна тут же схватила эту руку своей, розовой, тоненькой, прикрыла ее другой ладонью. – Она хорошая девушка. Не кричи на нее, пожалуйста. Хватит. Хватит с меня этого. – Извините. Но вам нужно уйти, – говорил я. – Я обещаю, что не буду заставлять его нервничать. Но вам все равно нужно уйти. Она продолжала испытующе смотреть на меня. Сердце не выдерживало. – Это приказ. Когда девушка покинула помещение, Артем повернулся на меня и шепнул с улыбкой: – Она чудо. Хотел бы я такую жену себе. Жена. Какое устаревшее слово. И как тепло оно отдается в сердце. Я хотел было перейти к делу, но мне не давал говорит страх. Все перевернулось в моем мире в этом подвале. Я тогда четко ощутил легкий укол ненависти к самому себе. И все это от вида Артема, который, ослабевший, намучившийся, лежал передо мной и пытался улыбаться, говоря о малознакомой медсестре, которая ему понравилась. Результат моей работы был налицо: раздробленная кость, прошитые насквозь мышцы спины и груди, ослабленное здоровье, боль. Я даже не мог себе представить, какая это была боль, пусть у нас и имелись нужные препараты для анестезии. Все это перестало быть простым, каким было всегда. Живой человек, еще пару часов назад пребывавший в здравии и легкой дисгармонии от пережитого в пустоши, но по-прежнему целый и невредимый, теперь иссыхал. Голову мою наполнил рой мух. Они назойливо жужжали во мне и под лампой, вызывая у меня нервные спазмы. – Я обещал, что ничего опасного не будет. – Только не вини себя. Это наша работа, и мы оба виноваты, что полезли в нее. – Так мне стоит винить себя? – зачем-то спросил я. Артем только неоднозначно поджал уголки белых губ. – Давно ты с ней знаком? – со страха я перевел тему. – С Иванной. О, она чудо… Такими словами никто не разбрасывается попусту. Вы же помните… – Может, неделю. Она каждый день помогает мне оправиться от яда дутней. Теперь она будет помогать мне с рукой. Я это знаю, потому что она – чудо. Чудо, снизошедшее на нас. Та капля света в море беспросветного мрака насилия на Корвеге. – Есть проблема, – вдруг резко перешел к делу Артем. – Не все так просто с заставой. Я прислонился ближе, потому что голос Артема, как бы он ни старался, переходил на шепот. – Помнишь про пушку? Большую пушку? Молча кивнул. – Пушкой был самый настоящий «Толстяк»… Мотор в свое время не мало подарков сделал Корвеге. Я тогда был простым рядовым солдатом, а ты еще не протрезвел от годичного запоя. Мотор вытащил из пустоши экзоскелет, а вместе с ним, на разбитом винтокрыле, он нашел «Толстяк»… Этот «Толстяк» хранился на заставе, как последний рубеж для тех, кто попытается к нам проникнуть. Понимаешь ты, к чему я? Я понимал прекрасно, о чем он говорит, и пусть новость была в крайней степени дерьмовая, боль потрясений уже становилась обыденной. Я принял этот факт все с тем же холодным расчетом. Артем усмехнулся и закашлялся. Нужно было думать, как разгребать накопившееся дерьмо, и как сказать боссу о нашей потере. Пять минут – и вот он я. Дым сигареты клубами поднимался к потолку. Дурень перегнулся из окна кабинета босса наружу, к сборочному блоку. Заряженный винтом, Котов поднимал кустарную штангу: две покрышки, пробитые двусторонней остроконечной трубой. Вокруг еще валялись разные автозапчасти, перемотанные цепями, которые помогали ему в выполнении разных упражнений. Безустанно, машина стреляла в воздух на выдохе из обширных легких, выплевывая капельки слюны и пота над грубой губой. По бицепсам змеились вздутые вены. На затылке была завязана бандана. – Чего молчим? – на выдохе выстрелил Котов. – Гарнизон на севере. Ты просил его проведать, узнать, что к чему. – Ах да! – он ненадолго остановился, чтобы набрать воздуха и ответить мне. – Долго тебя не было. Не нравится мне это. Случилось чего? – В общем-то, да, – меня начинало потряхивать, как девчонку. Слова не давились. – Ну так рассказывай! – Котов был задорным, как и всегда под дозой. Еще какое-то время зачарованно следя за его отточенными, смертельными для человека движениями, я думал, и вскоре сказал: – Наша линия обороны мертва. Совсем. – Да прям совсем? Я приподнял левую бровь ошарашенно. И все? Все, что ты можешь мне сказать? – Нет. Турель жива – чуть не прострелила Артему череп. Из груди Котова вырвался смешок. Наконец, он остановился. Кустарная штанга упала на бетонный пол, подернулась, откатилась и вскоре остановилась. Сам Котов развернулся в мою сторону и снял бандану с глаз. – Зачем она тебе? – спросил я его, щурящегося с непривычки от света заходящего солнца. – Для координации. Помогает чувствовать себя увереннее в темноте, – он сел рядом со мной на конвейерную ленту, что-то обмозговал в отупевшей на время голове, а потом холодно сказал: – Леху. Тащи его сюда этого Леху. Тащи этого сукиного сына! – изо рта – дробь слюны. – Если не ему, то некому за это отвечать? От Котова мне тоже передалась эта заразительная ярость. Ведь и в самом деле: кого можно винить, как не Леху, в том, что произошло? Как ни гляди, вина всецело на нем! Но в конечном итоге слепая ярость и мстительность во мне были недолговечны. Я быстро просветлел головой, и уже на подходе к люку, ведущему на крышу, потерял свой запал.

…

Крыша – самая оживленная часть завода. На ней снует большая часть наших отморозков. Их несколько десятков, и все они вооружены и несут свою вахту на всех направлениях. Меня они чаще всего пугали своим хладнокровием и абсолютным отсутствием принципов. Леха лично отбирал в эту команду людей, которые, в отличие от того же Артема, шли в рейдеры на самом пике душевной эйфории. Больные ублюдки. Их я никогда не пойму. На краю крыши, с западной стороны, смотря из-под желтого летного шлема на заходящее, багровое солнце, сидел один из таких головорезов. По одному виду его было понятно, что его вообще не интересует ничего, кроме беспорядочных движений в пустоши, которые могли производить потенциально опасные враги. Ему было плевать на все остальное. – Где Леха? Ваш босс. – Котов мой босс… А жирный пидор в рубке. Жирный пидор? Что успело перемениться в их отношениях? С другой стороны, Леха никогда не был дипломатом. Из недолгих наших разговоров я понял только то, что он не меньше Котова видит в своих людях – расходный материал. И все это при том, что самого Леху, не считая его стратегических навыков, в расход никак не пустишь. Он как холостой патрон крупного калибра. В рубке на крыше, где располагался терминал, застряли под-босс и его заместитель. Бесформенный Леха, с дутыми руками, обручем жира на поясе, обвислой челюстью и слоновой задницей облокотился белыми локтями на стол и яростно смотрел на тощего ублюдка под его руководством. – Колька, еб твою мать, это тебе не игрушка! Ты только посмотри, сколько здесь места, и сколько у меня людей! Как ты хочешь, чтобы я периметр заставил восьмью парнями, а остальные две точки – еще шестью! У нас нет столько людей! Он басил и вообще не снижал тон. И говорил обыденно, как о перераспределении провизии. Буднично. Сухой помощник отвечал гнусаво, гномьим голосом: – Ну давай поставим по три! Давай! Давай поставим тут два, тут три, и два. Пускай стометровый периметр обходят три оборванца! Пускай у них дупло в заднице в черном ходу. Пускай дыра в башке – на крыше! Зато людей меньше, а сдохнут они, я тебя уверяю, с тем количеством дерьма, что приходит с востока, в считанные дни! Сейчас поздняя весна. Люди не приходят новые! – Закончили? Меня воротило от пересчета душ. Я не хотел об этом слышать. Помощничек повернулся, прищурился на меня и хотел уже было – я это точно видел – послать меня в жопу, но Леха повернулся ко мне и с формальным уважением сказал: – Что случилось? – Мне нужно доставить тебя к Котову. Сейчас. – Я занят, – он уже начал поворачиваться задницей. Меня это, впрочем, не удивило. – Знаю я, как вы «доставляете» к руководству. – Ты занят тем, что идешь со мной. Не знаю почему, но смерть гарнизона должна была стать для него сюрпризом, поэтому я не болтал лишнего. Слишком просто будет поставить его на место само собой разумеющимся. Я хотел проявить настойчивость, подавить его авторитет. Леха повернулся ко мне. Я продолжал смотреть на него. – Что случилось? Что-то серьезное? Я, между прочим, выполняю его поручение. Он сам мне приказал разобраться с его восточными точками как можно скорее. Не зря же ты их зачищал, Шуганый? Я молчал. – Да какого хера?! – Ты что, думаешь, что я по приколу здесь стою, жирный ублюдок? А ну встал и потащился к боссу, сука! Меня поразило то, как он был в себе уверен, и ярость вдруг хлынула из меня через край. Тогда Леха, переглянувшись со своим напарником, покорно потащился в мою сторону. Но злость на него прошла, когда я стал свидетелем настоящей словесной экзекуции в кабинете Котова. По обыкновению, я стоял снаружи, а Дурень внутри был на подхвате. Но сегодня все это длилось очень долго. У Лехи было два варианта того, как он выберется из кабинета босса. Первый, и наиболее вероятный – трупом. Второй… впрочем, вариант второй крайне маловероятен. С момента, как босс потерял сестру и сел на винт, ценность каждого отдельного бойца начала падать с каждой новой дозой. Нет сомнений, что и я в какой-то момент стал бы расходным материалом. Именно поэтому я очень внимательно слушал из-за двери, о чем говорит псих с Котовым. Прошло минут сорок. Это были долгие, напряженные и наполненные иррациональным страхом минуты. Не совру, если скажу, что я готов был услышать выстрел 5.56-го в любую секунду, но его все не следовало. В конце концов, Леха вышел из кабинета босса. – С победой, – даже с уважением сказал я ему и улыбнулся. – Тебе повезло выйти живым. Но Леха, а уж тем более его помощник, не выглядели веселыми. Для Лехи в тот день все накрылось медным тазом, а Корвега продолжила падение в глубокую задницу.

III

Невероятно, но план Котова оборвался совершенно неожиданным образом. Следующим днем, уже вечером, когда солнце спускалось с точки зенита за скособоченный горизонт, мы с Артемом сидели в его каморке и молча играли в карты. Настроения не было, целей не было. На целый день мы превратились в болванчиков: играли в карты, в перерывах выходили курить, пили безымянное пиво. Я спал по три раза на день. Вся активность пошла псу под хвост из-за того, что босс в своем кабинете под винтом решил устроить мозговой штурм, продолжавшийся второй день. И тут светоч Корвеги погас. Прошлым вечером Леха не просто так вышел бледным как смерть из кабинета Котова. Впрочем, формально, он еще был на свободе, но бежать было поздно. К нему теперь был приставлен Дурень, который должен был выполнить поручение босса. Леха стоял на крыше пятиэтажного здания, обильно замотанный строительным скотчем, обвешанный лампами и прожекторами. Сам бедолага был примотан к столбу на крыше веревкой, от чего не мог пошевелиться. И счастьем его было умереть от голода или от шальной пули, ибо гули все равно учуяли бы его. Месть Котова свершилась сполна. Когда тем вечером Дурень, с парочкой бугаев, помогавших сдержать Леху, приматывал его, я смотрел на освещенную фигуру, и в голове моей была пустота. Бессмысленная, безумная жестокость. И Лехе повезло. Первым, что он приманил, была пуля браунинга, пущенная ему в голову. Бедняга умер мгновенно. Сквозная рана, раскрошенный затылок. Теперь в лучах света, тяжело обвиснув на стягивающих веревках, вечно покоится обезглавленный труп предателя полковника Котова. Тогда к нам, на нижний уровень, спустился один из старших и проорал с винтовкой в руках: – Наших бьют! За оружие, мужики! Начался настоящий бардак. Люди со страху давили друг друга и хватались за оружие. Особо возбужденные взяли свои самоделки: коктейли Молотова, гранаты, взрывчатку, напалм. Пара старшин вытащила из подвала довоенную РПГ с двумя зарядами. Недолго думая, я схватил за руку Артема и полетел на верхний этаж, к Котову, как и предписывает кодекс: в чрезвычайной ситуации нижние этажи должны стать на защиту крепости, а верхние – явиться к боссу. Закон четырнадцатый. Но на нашем пути, среди роя испуганных рядовых, появилась Иванна. На ее плече была тяжелая сумка с инструментами для экстренных мер: пилы, ножи, пружина накаливания для прижиганий. За ней, пыхтя толстой сигаретой с туго набитой махоркой, тащился костоправ Вовчик. В его элегантной сумочке брякали склянки. – Иванна, – Артем развернулся и попытался схватиться за ее руку. Девушка уже отошла на приличное расстояние. Артем повалился на пол и заныл от боли, руку прижал к груди. – Артем! – она с хрипом завопила и упала радом с ним на коленях. Бледные руки девушки сжали его. Из глаз ее покатились крупные слезы. – Артем, дай руку. Она сняла бинты. Рана кровоточила. – Мы не успеваем! – рявкнул Вовчик. Сигарета перепрыгнула в другой конец губ. Он наспех помог перевязать ноющего Артема. – Иванна, слышишь? Нам нужно идти! – Не иди туда, – сказал Артем и зажмурился. – Не иди, останься в подвале. Чем ты им поможешь? – Чем смогу, – сказала Иванна. – Чем смогу, тем и помогу! – Нет! Артема вернули в норму. Вовчик схватил Иванну за руку, и она побежали к выходу. На верхнем этаже образовалось небольшое собрание: Котов, какой-то мужик, которого я видел первый раз, но который явно не был ни рейдером, ни бандитом, а также психи, которых я не успел убить. Дурень и Мотор. Смотрели они на меня холодно, а Котов и этот странный мужик и вовсе не обращали на внимания. Дурень смотрел в окно, говорил в рацию. В помещении эхом раздавались громовые выстрелы. Мотор забрался на крюк манипулятора под потолком и висел там, раскачиваясь, как на качелях. Он, кажется, ничего в этой жизни всерьез не воспринимал, и все у него было как игра. Босс увидел меня, поднял руку и крикнул: – Шуганый, давай сюда! Ты где пропадаешь? Я ускорил шаг, инстинктивно прикрывая собой ковыляющего и тихо плачущего Артема. Кто знает, что босс на эмоциях мог ему поручить? – Ты где был, Шуганый? Слышишь, что происходит там? – Десять. Босс, уже десятый, – я слышал в голосе Дурня искренний страх, что вообще редко бывает у людей, так активно принимающих винт. – Говорят, все еще не могут найти. Брови Котова упали низко к переносице, он взялся пальцами за лоб и начал его массировать. – Кажется, мы и не представляли, как быстро это могло произойти… – Они что, издеваются?! Всех вниз! Все пусть чешут периметр! – Но снайпер выше, – спокойно ответил с манипулятора Мотор. – Отправь их на крыши, а лучше – к колокольне церкви. Оттуда идеальный обзор. Лицо Котова просветлело. – Точно. Дурень – на колокольню! Пусть идут северной дорогой, за домами! Не дай бог этот ублюдок перестреляет их еще на подходе! Выстрелы на время затихли. Кажется, сработало. У меня даже от сердца отлегло, но Котов вернулся ко мне: – Ты должен был выяснить, что они задумали! А что ты делал весь день? В картишки рубился? – Откуда… – Меня всего скривило. Вот так он ко мне относится теперь? – Я не могу выполнять работу за всех: осматривать гарнизоны, прикрывать твою спину, пока ты бухой слоняешься по городу ночью, доставать тебе наркоту! Еще и вести расследования? Я кто, мать твою, твоя правая рука или разнорабочий? Но Котову было в высшей степени насрать на то, что я говорю. Готов поспорить, он уже не слушал меня, потому что в разговор встрял тот самый мужик. – Они напали более пятнадцати минут назад, а их все еще не нашли. С учетом того, что их всего трое, а один из них снайпер, значит остальные двое еще не объявились. Ждут. Вероятно, хотят проникнуть внутрь. – А ты кто такой? – подозрительно спросил его Мотор и на одной ноге повис на манипуляторе. Его янтарные глаза в темноте хищнически, как глаза совы, высматривали этого мужика. – Меня зовут Евгений Дмитриевич, я ваш верный слуга с цокольного этажа. Лицо его и имя были мне знакомы. На какой-то момент в воспоминаниях что-то промелькнуло, но быстро прошло. Евгений Дмитриевич… Кажется, был такой на Придвене… – Я бывший боевик. Только мне не приходится рвать задницу в пустоши, - он посмотрел на меня, и теперь я точно вспомнил нашего связиста с Придвена. Вот почему его голос был так знаком. Каждый раз, когда мы в центре у полицейского участка, получали с Придвена сообщения, они приходили его голосом. Но это было уже давно. Много лет назад. – Действительно. Чем же еще заниматься бывшему боевику, кроме как прятаться за спинами рядовых и подростков в подвале. – На цокольном этаже. Подвал – это для ваших костоправов. Он улыбнулся. Я его уже ненавидел. – То-то слухи про цокольный ходят, - усмехнулся Мотор. – Живу там всякие Хотабычи. – А он и не для посторонних глаз придуман, Мотор. Потому туда и не ходят. – Твоя правда. Мотор удовлетворенно кивнул и закрыл спор. Снаружи – оглушающий выстрел. Оборванный крик. Я снова чувствую приступ тошноты. – Что за планы у Братства могут быть на нас? – продолжал Котов. – Не знаю. В мое время на всякую мелкую падаль Придвен внимания не обращал. Не для того лучшие умы пустошей ломали головы над идеальной машиной террора, чтобы всякую мелочь вычищать из заводов… Но внимание было на ресурсы, на людей – это они всегда любили. – Вы всегда любили, – подчеркнул Котов. Евгений, кажется, даже не подал виду, что услышал его. – С цокольного я слышал не раз их сигналы, – продолжал Евгений. – Они поступали раз в месяц, может реже. Возможно, мне стоило о них доложить, но мне казалось, что они совершенно не представляют опасности. Котов, на удивление, принял это известие спокойно. Я был в бешенстве и предпринял последнюю попытку напомнить о себе: – То есть ты не сообщал о появлении сигналов Братства на протяжении полугода? На кой черт ты вообще был нужен на этом проклятом цокольном? Его опередил Котов: – Твою мать, Шуганый, включи свои мозги! – его каменная рука ладонью хлопнула по моей щеке. Пламенем удар вонзился в сердце, и я остолбенел. – На цокольном этаже – проход через шахты. Если бы гарнизон на севере лег – а он лег, – Евгений был бы последним, кто спас бы нас от неминуемой гибели. В конце концов, там стоит центральный генератор, который подает питание. Оттуда он бы смог остановить внезапное вторжение! Котов рычал, плевался, но не видел главного. Все, что он видел – численное преимущество. Он бросался мясом в невидимых противников, в надежде что простые рядовые одолеют профессиональных солдат. И так же этот Евгений. Оба они – идиоты. И это уже не изменить. Центральный генератор. – А ты? Что ты здесь делаешь? Ты что, хочешь, чтобы твои братья полегли на поле? Ты старшина? – Нет, – Артем опустил глаза и отступил на шаг. – Тогда бери пушку – и вперед! Наша крепость в опасности, и я не позволю кому-то отлынивать! – Он под моей ответственностью, – встрял я, но Котов даже не смотрел на меня. Взгляд Артема и Котова столкнулись лоб в лоб. Я похолодел. Что дальше? – Живо. Секундное замешательство. Идиоты. Сплошные идиоты. Но я уже тогда понял весь план. – Хорошо, будет по-твоему. И я хватаю Артема за руку – мы выметаемся с этажа под яростные крики Котова за спиной. – Шуганый! Стой! – Стреляй, мать твою, – рыкнул Евгений. От его голоса у меня пробежал холодок по спине, перед глазами стояло кровавое облако ярости. Еще секунду. Секунду до спуска. Три громких выстрела. 5.56 калибр, Котова. Нам крупно повезло, пули в молоко. Мы уже несемся к цокольному этажу. – Артем, – кричал я, пока мы бежали между подвальных труб и оборванной проводки прямо вниз, сквозь красные аварийные сигнализации к цокольному этажу. – Им нужен вовсе не «толстяк». С такой мощью смысла в нем ноль, они и сами спокойно справятся с нами голыми руками. Минзаряд. Вот что им нужно было. – Что? – Да. Они хотят поднять на воздух завод. Их планы совсем не поддаются логике. – Подожди! Подожди, Шуганый, но для чего все это? Если он не логичен, то почему ты так уверен? Мы остановились посередине тоннеля. Впереди – шум мотора, красный индикатор турели. Ее дуло – прямо на нас. – Кажется, эти люди тут вовсе не из-за ресурсов. Им нужен кто-то. И для этого они хотят довести его до отчаяния. – Котов? – Без понятия. Мы начали шлепать по воде прямо к турели. Сердце покрывалось ледяной коростой с каждым шагом. Дыхание участилось. Артем трусит за мной, я чувствую, как натягиваются жилы, как он тащит меня обратно последней живой рукой. – Все в порядке. Прикроешься моим трупом. Я сказал это так спокойно, что сам поверил в то, что смогу умереть ради этого парня. Умереть? Наверное, так и есть. Более мне не за кого жить. Больше у меня не осталось ничего. Только Артем и наши две, ничего не стоящие, жизни. Турель не реагировала. По инерции сканировала живую цель. – Пронесло, – сказал я. Тогда из-за угла тоннеля выросла фигура. Оранжевая форма скриптора, эластичный капюшон на голове. Он сгорбился и что-то шаманил с пультом управления какого-то механизма. Фигура разворачивается, и я вижу лицо Эдички. – Саня, – он вздрагивает и прижимается к приборной панели. Эдичка был последним членом Братства, который оставил о себе положительные воспоминания. Пожалуй, его давно было не в чем винить, кроме, разве что, излишней эластичности его психики. Им слишком легко было манипулировать и посылать на самые абсурдные задания. – Саня, послушай, все не так просто. Я могу… Но пустошь за эти два года научила меня многому. Я стал сильнее? – да. Стал ли хладнокровнее? – определенно. Я стал жестоким. Бессердечным. Конечно, я мог испытывать сочувствие к погибшим братьям, но это было не более, чем щелчком в голове. Но что самое главное, что основополагающее, чему меня научила нелогичная, иррациональная по своей природе пустошь – стремительность. Я стал быстрее, как алгебра ранним утром. Порой действия обгоняют принятие решения. И действия всегда точны, особенно, если на кону жизнь. Пусть иногда она дает слабину, эта стремительность, но исключительно в случаях, когда я испытываю шок. Теперь же я не изменюсь никогда. Я механизм, отщелкивающий нужный триггер в нужный момент. Замах – и живая рука Артема успевает схватить меня. Ноги от боли подкашиваются, он тяжело оседает, держась только за мою руку. У меня на лбу – капли пота. – Артем, что ты делаешь? – Хватит, Саша. Хватит уже. – Он плакал, тяжелые слезы падали в лужи воды на землистом полу. – Всех убили: Пашу, Лешу, Иванну… Ты хочешь дальше продолжать это делать? Артем поднимается с трудом на ноги и, прислоняясь к стене, падает на задницу. На груди краснеет пятно. – Если так – убивай. Дальше я не пойду. Остановка дыхания. Может и правда: хватит? Котову удалось заманить меня в хитрую ловушку. Ему удалось убедить меня, будто бы это – мое. Но была ли эта работа когда-нибудь моей? Разве великий ученый откажется от науки по чьей-то просьбе? Разве гениальный художник опустит руку с кисточкой только потому, что его мать просит его стать учителем русского языка? Какой человек своего дела сломается под таким слабым напором? Я. Я сломаюсь, потому что это никогда не было мной. Я четвертый десяток лет живу жизнь других людей.