Очерк третий: они падут к нашим ногам

I

Мы с Артемом сидели на крыше пятиэтажки, в полукилометре от колокольни снайпера, и следили за развивающимися событиями на Корвеге. Гладкая поверхность крыши завода была окрашена красным. Живых почти не осталось, за исключением редко появляющихся новеньких, чудом оставшихся в живых. Так или иначе, их яростные возгласы быстро обрывались где-то в гландах винтовочным калибром ублюдка с колокольни. Вскоре появляется Котов. Жить на крыше ему остается считанные секунды, но, кажется, даже снайпер не ожидал такого: пуля все не объявлялась. С такого расстояния я смутно видел его: красное лицо, напряженные, как это обычно бывает под дозой винта, до предела мышцы и связки, рвущиеся жилы на шее. Он полностью потерял к тому моменту контроль над собой. Вышел он, кажется, только за тем, чтобы получить свое наказание за все дерьмо, что учудил в своем маленьком анархичном государстве. Вот и сейчас он что-то орет в ухо продырявленному старшине, рядом с которым лежит незаряженная РПГ. Им так и не удалось привести ее в действие. Уже не такое романтичное, одинокое, покрытое копотью и кровью здание Корвеги планомерно утопало. Последний возглас великого правителя, когда за его спиной появляется он — человек в броне. Конечно, я не знал, что он сказал ему. За шлемом даже губ, понятно, было не разобрать. Но после слов солдата Котов замер, и только потом принял в живот обжигающий луч плазмагана. Бесчестная смерть, мгновенная. Но в какой-то момент Артем, отказывающийся даже смотреть в сторону завода, вдруг ожил. Сначала он еле заметно дернулся, перегнулся через перила на крыше, и только потом с криком «Эй!» понесся вниз. Через крышу, прыжком — на другую, пониже. От высоты его колени подогнулись, и он рухнул на нее. Травмированная рука поджата, как крыло у подстреленной пташки, к груди. И даже боль его не остановила. С крыши — на еще одну, оттуда — по груде бетона к земле. Я за какие-то десять секунд слетел по внутренней лестнице здания и оказался снаружи. Здесь Иванна во всю пыталась спасти жизнь Вовчика: парень держался рукой за кровоточащую рану в глазу, разорванная взрывом (вероятно, самодельной гранатой) нога волочилась по грязному асфальту. Пока девушка, с жалобным криком, тащила его по земле, он орал во всю глотку и рвался в противоположную сторону: — Отпусти, дура! Иванна, отпусти меня! — Не пущу, — стонала она про себя и упрямо тащила его дальше. На лице Вовчика не было даже тени страдания, только твердая решимость вернуться куда-то. Казалось, будто это вовсе не его нога и не его глаз. — Ничего со мной не случится! Верни меня к нему! Он сейчас сдохнет! — Вы ему не поможете, — она всхлипнула. Артем подлетел к ней и стал в исступлении. Что он мог сделать? Когда Иванна подняла глаза, они засияли чистой надеждой. Она сквозь мучения улыбнулась ему и сказала: — Все в порядке, Артем, я справлюсь. Твоя рука еще не зажила. — Иванна! — орал без колебаний Вовчик. — Если ты меня не пустишь, я самолично… самолично задушу тебя! Крик срывался на хрип. Его живой глаз закатывался, и он вот-вот готов был отключится. Изо рта его вырвался последний крик, после чего тело тяжело провисло на руках Иванны. Девушка остановилась, Артем поспешил подхватить раненого своей здоровой рукой и помочь ей. — Владимир? — она так перепугалась, что схватила его за грудки и упала на асфальт, разодрав розовые колени. — Вова… Вовочка… Безумный костоправ так обкололся обезболивающими, что пропустил миг своей смерти. Вытекшая кровь высушила тело. В последнюю минуту жизни единственным, что волновало доктора, была жизнь какого-то рядового солдата, которого мы нашли за углом с простреленным горлом. Снайпер всегда метил в голову, и иногда его осечки давали надежду на выживание. Этой надеждой доктор при малейшей возможности пользовался.

…

Мэр «Жемчужины» оказался не так тверд, как многие говорили. Из многочисленных рассказов складывалось ощущение, что вокруг своего города он создал эдакое подобие интеллектуальной диктатуры, которая не пропускает за свои стены оборванцев и грабителей. Якобы, за стенами города ютится последняя надежда человечества на перемены, последняя надежда на преобразование, возврат к традиционным — довоенным — ценностям. На практике, Левин, как его все называли, оказался достаточно сговорчивым парнем, даже приятным. Но, как и все в «Жемчужине», Левин был бывшим торговцем. Он продавал всю свою жизнь, и поэтому цену назначал твердо. Банда Котова, как вы уже знаете, деньгами не особо баловалась, потому крышки, что после войны так ценны и сами по себе независимы, для нас были, что логично, и правда просто крышками. Мы, сразу после того, как принимали на веру Кодекс, переставали ощущать магическую власть «крышек», и с этого момента они становились лишь отлитым куском алюминия. Однако, не так глупы рейдеры, чтобы верить, будто бы рейдерами они будут вечно. Поэтому свой запас крышек мы накопили, и теперь его можно потратить с умом и без сильной эмоциональной привязки… А такое нужно ценить, ибо в «Жемчужине» я снова влюблюсь в чудодейственное свойство металла. «Лапша силы» находилась прямо по центру торговой площади футбольного стадиона. Под крытой барной стойкой, пуская слюни на ароматы из настоящей атомной печи, в которой запекалось некое варево неизвестного происхождения, мы с Артемом и Иванной отведали лапши с вареной кукурузой, закусили все это печеной картошкой. Артем и девушка были не то что бы сильно разговорчивыми в тот день: оба ели, опустив глаза в густой бульон. Но мне удалось уломать Артема залить день двумя бутылками настоящего, мать его, Гвиннет крепкого. Пока мои спутники молча доедали остатки пищи, я откинулся на спинку садового стула и вслушался в треп торговцев. Из всего калейдоскопа услуг и товаров, которые крутились на триста шестьдесят градусов вокруг «Лапши», я взглядом выцепил особую даму пожилых лет. По ее виду было видно, что она стара, но невероятная энергия все еще чувствовалась в ее теле. У нее был монголоидный тип лица и хитрые, заискивающие глаза, проклевывающиеся из натянутой добела кожи на черепе. Нашей компании нужно было жилье, и, желательно, свое, личное. Задержаться в «Жемчужине» придется нам не меньше как на неделю, а судя по виду женщины, она приторговывала не только тем, что есть на полках. В молодости, возможно, она могла гнать самогон, перед лавкой вывешивая одни только грязные майки и портупеи, но теперь за разным хламом где-то (а это, вероятнее всего, ее жестяная хибара в два этажа высотой) должна скрываться комната. — Приторговываете недвижимостью? — с беззаботной улыбкой спросил я. Дамочка, по имени Мира, что было ясно из названия лавки, выведенного неоновым цветом (Товары Миры), спохватилась: — Недвижимостью торгуют в «Жемчужине» только государственные лица. — Государственные? — я осмотрелся. Вроде, стадион как стадион, а уже — микрогосударство. — Именно. Мэр Левин, председатель нархоза Бобров и заведующая административным хозяйством. Мэри. — Правительством вы называете слабохарактерного мальчика Левина? — Послушайте, Левин может и пустил вас сюда, в «Жемчужину», несмотря на ваш статус, но он не дурак, и с принципами поступаться не любит. — Да что вы? — я многозначительно улыбнулся. Она не ответила. Пока я слабо чувствовал, где набухла ее торгашная жилка, но она точно где-то есть. Возможно, копать надо иначе. — То есть, у вас нет приюта для трех беженцев? — Так теперь себя называют бандиты северной полосы? Беженцы? — Наша банда не грабила караваны и была вырезана Братством Стали. Мы же пересмотрели свои взгляды на жизнь. Не хотите же вы, как честный торговец в «Жемчужине», сказать, что мы не имеем права на искупление? — Чем вы пытаетесь меня взять, молодой человек? Жалостью? Сарказмом? Может, попробуете шантажировать меня? Я слышала, что у рейдеров много грязных способов добиться своего. Поверьте, я, как в прошлом караванщик, потерявший свою семью за свое дело, прекрасно все понимаю. И по вашему лицу я вижу, что вы по-прежнему остаетесь обычным… бандитом. Я помедлил с ответом. Оказалось, я вовсе не знал, как на нее надавить. Жалко, что я не изучил этих самых рейдерских способов добиваться своего заранее. Ненароком я перевел взгляд на Артема, все это время подпиравшего стенку и смотревшего на меня исподлобья. Он тихо вздохнул. — Что же, — продолжала Мира, но уже тише и без прежнего презрения, — это ваш мальчик? — Он мой друг и товарищ, — поспешил уточнить я. Чего я не ожидал, так это того, что Мира перейдет на Артема. — Как тебя зовут, мальчик? — Артем, — он утер нос краем рукава и посмотрел на нее безразлично. — Я не мальчик. Мне двадцать. — Рядом с твоим другом бандитом ты выглядишь как настоящий мальчик, — упрекнула его Мира и снова стала в позу. Однако, кажется, Артем растопил в ней что-то. — Я понимаю, мальчик, как это трудно. Ты наверняка много плохого видел в той банде. Я права? Артем вдруг посмотрел мне в глаза. В ушах у меня застучала кровь, глаза запекло от сухости. — Рейдеры народ бескультурный, это правда. Я уже говорила, что пережила, когда встречалась с ними. — Иногда мне тоже так кажется, — сказал Артем, смотря в пол. — Знаешь, даже в пустошах нельзя забывать быть человеком. Никогда. В конце концов, зачем вообще быть человеком, если ты живешь разбоем и ничего в жизни не ценишь, кроме наживи и богатств, которые даже не с кем разделить? — она оперлась локтем о свою витрину и протянула Артему настоящее зеленое подсохшее яблоко и улыбнулась ему. Артем помолчал немного, а потом твердо кивнул и улыбнулся торговке, взяв яблоко. Я стоял поодаль и слушал их разговор, в душе перебирая многое. Мира говорила правду, то, в чем я уже не сомневался. Но разве может она поверить в то, что я могу измениться? — Эта девочка тоже не в восторге, как не погляди, — Мира заглянула мне за плечо, где стояла Иванна. Девушка сложила руки на груди и смотрела пустым взглядом в стену. На ее щеке отпечатался кровавый след руки Вовчика. — Что за кровь у вас на щеке? — Это не моя. — Иванна поспешно стерла рукавом пятно и отвернула лицо, не желая разговаривать. — Вы уже кого-то убивали? — Мира была настойчива. Иванна только сильнее поджала руки. — И правда. Чего я глупости говорю. Не сможет такая девочка убить. А вот спасти… — Она была нашим костоп… нашим доктором, — поспешил оправдаться я. — Медсестрой, — с сожалением выдавила она, будто бы в ее важной профессии было что либо постыдное. — Замечательно, — устало выдохнула Мира. — Таких светлых умом людей нам не хватает. Впрочем, Мира не спешила с выводами. Я уже собирался уходить, когда она остановила меня, вытянув вперед ладонь. — У меня найдется для вас жилье. Но ты, старший, будешь платить. И ты должен пообещать мне, — она слегка повысила голос и посмотрела на меня как на приструненного пса, — Ты будешь следить за своим мальчиком и вырастишь его мужчиной. Настоящим, не испорченным этой… этикой разбойника. И девушка должна быть под твоим присмотром. «Жемчужина» безопасное место, тут живут торговцы и интеллектуалы, но не думай, что среди них не найдется парочку падальщиков. Мы договорились и получили свое жилище — школьный автобус с демонтированными сиденьями на крыше «Товаров Миры». Тем же вечером небо застелили ядерные облака — редкое явление последние пять лет. Густой пеной они низко осели над городом, и теперь приближалась буря и осадки. Время до дождей я решил провести на нашей новой террасе: небольшая площадка на гофрированной жести, где было два садовых стула и маленький столик. На столик я поставил очередную бутылку Гвиннет крепкого. В свое удовольствие, не думая ни о чем, стараясь не вспоминать никого, я пил, закусывая все редкой пустотной закуской — вяленым брамином. — Кажется, он не закончится до самого утра, — сказал я, заходя в наше новое временное обиталище, когда с неба понеслись первые смертоносные капли. — Что читаешь? Артем забился в свой угол, по обыкновению застелив его всякой простыней и тканью, обложившись журналами и книгами. Иванны не было. Ушла, как она сказала, подышать воздухом. — Классику, — простодушно ответил он. — Классику? Недурно, недурно. — Только не веди себя как Мира. Я не мальчик, и меня не обязательно хвалить за каждое достижение. Я остановился, закинул в рот остаток вяленого брамина и сказал: — Но ты вырос. Это правда. Тебе самому так не кажется? — Кажется, поэтому и прошу перестать так ко мне относиться. Я подошел ближе, сел рядом и взял из его руки книгу. Из уважения я загнул уголок страницы, чтобы он не потерял ее. — Я за тебя беспокоюсь. Ты мой товарищ по оружию. И это нормально. Перестань вести себя как ребенок. Мы — команда. Он молчал, но потом сказал твердо: — Я знаю, Саша. Мы — команда. Я улыбнулся и хлопнул его по руке. Артем ответил мне уже не своей, новой улыбкой. В кривизне линии смыкающихся губ я узнал шрам, оставленный сломом, который когда-то прочувствовал я сам.

II

Спустя три дня, Иванна глубоким вечером сидела на крыльце под плотным брезентом и курила. Артем не сидел допоздна и уже ушел спать. Я же какое-то время смотрел в окно нашего дома на сдутых колесах и наблюдал, как дым беспорядочно мечется в порывах ветра. Снаружи начинало холодать. Я увидел, как Иванна задрожала в одной своей серой майке. Она подогнула коленки и положила на них подбородок. На плечи набросила мастерку и вся так одиноко скомкалась, что мне стало ее жаль. Я вышел наружу, опасливо поглядывая на вездесущие ядовитые капли, и стал рядом с ней. — Не знал, что ты куришь. — Не лучшая привычка, которую я заработала на заводе, — тихо ответила она не оборачиваясь. Я прикурил. — Что ты собираешься делать дальше? Иванна не отвечала. Только смотрела на редкие огни снизу, где редко появлялись люди в своих освинцованных дождевиках. — Знаешь. Я уже долго думаю о том, что мы можем делать дальше, — продолжал я. — Мне кажется, было бы прекрасно уйти на ферму. Да, именно такой жизни хочет бывший боевик и член банды. — Очень по-взрослому, — без иронии, но с тоской сказала она. Кажется, что в ней, что в Артеме еще теплилась детская надежда на интересную жизнь. В молодых людях меня всегда поражало, как это стремление проклевывается из-под многочисленных корост от ран. — Возможно, ты прав. Иванна продолжала дрожать, пытаясь всем видом показать, что ей вообще все равно. Тонкие руки побелевшей девушки покрылись гусиной кожей, вся она загрубела и стала только тверже в порывах ветра. Я не удержался и положил руку ей на плечо, а потом сбросил на нее свое новое пальто. Нагретое теплом моего тела, пальто со временем согрело и ее. Она больше не дрожала и теперь не выглядела такой грубой. Казалось, даже дождь стал реже. — Не волнуйся, — закончил я. — Все будет хорошо. Не ты виновата в смерти Вовчика. Ни в чьей смерти ты не виновата. Все это лишь череда дерьмовых событий, которые, тем не менее, неизбежны в наше незавидное время. Это огромный опыт для тебя. Когда я был уже в желтой двери нашего автобуса, она ответила мне. Громко, как бы с обидой: — Ты мог остановить это раньше. Детская наивность. — Я не могу пока сказать тебе, почему я не остановился. Да и ты не поймешь, даже если я объясню. Но я исправлюсь. Обещаю. Но давай не будем возводить между нам барьер — пустошь сама прекрасно с этим справляется.

…

Неделя затянувшихся дождей, наконец, прошла. Люди сбросили свои освинцованные дождевики и вышли смело на улицу. Возобновилась жизнь, которая кипела здесь до нашего прихода и, кажется, темные времена были позади, как будто мы были тревожным предзнаменованием. Со временем и тревоги успокоились. Рука Артема, пускай все еще была слабой и безвольной, но активно заживала. Местные доктора активно помогали нам освоится, и их стремление нам помочь было для меня той еще загадкой. Иванна стала реже уходить из нашего обиталища. Она по-прежнему проводила время в одиночестве и почти не общалась с Артемом, всячески пытавшимся наладить с ней контакт. Но однажды увидел опровержение моих опасений. На улице бил ливень, грозы заполнили облачное небо. В их свете Артем корчился во сне от боли и кошмаров. Я, укутанный в свои изъеденные насекомыми пледы, глазом поглядывал за ним, когда заметил, что проснулась и Иванна. Она больше часа сидела той ночью рядом с ним, поглаживая его по голове, проверяя температуру и помогая ему удобнее устроится. Тогда я понял, что все по-прежнему в порядке. На утро Артем так и не узнал, кто хранил его сон той дождливой ночью. Утром первого спокойного дня я вышел наружу, предвкушая обжигающие языки солнца: за неделю дождей даже его легкие прикосновения казались раскаленными пощечинами. Я взял с собой зубной порошок, купленную среди барахла Миры зубную щетку, жестяную банку с водой. Снаружи я свесил ноги с другой стороны крыши «Товаров Миры», на сторону, где фермеры выращивали урожай и работала водоочистительная станция. Чистил зубы я долго. Самозабвенно смакуя мятный привкус порошка во рту, я с удовольствием проводил языком по гладким передним зубам, и потом снова начинал их чистить. Мешал только лучик света, отражающийся от какой-то стекляшки на верхних трибунах. Так и хотелось побить его, словить, но что со светом сделаешь? Вскоре меня отвлек разговор, слишком навязчиво гудящий у меня под ухом, где-то под брезентовым навесом в паре метрах. Говорили два мужчины, только перешагнувшие, судя по виду, средний возраст. — …нет, сегодня выходной. Можем с тобой вечером оттянуться у Бобровых, — предлагал мужик, заросший густой щетиной. — Я не хочу, чтобы как в прошлый раз. — А что в прошлый раз? Возьмем с тобой крепкого бутылки две-три, закурим, попоем в караоке. Сегодня вечером смена Наденьки. Хорошая девочка. — Да вот в прошлый раз ты так же говорил, а через час уже блевал бобровской бражкой в очко в полу. — Тьфу. Кто бы от нее не срыгнул? Второй, что был гладко бритый и с золотистыми волосами, засмеялся. Гулко так, чем и приманил мое внимание. — Я честно тебе говорю, тяжелый вечер — я оттянуться хочу. Но спокойно, завтра в вечер мне опять выходить. Я не собираюсь напиваться. — А что случилось то? — Да приходил этот. Жестяной. Ночью, он просил пропустить его к мэру. Мать его, было уже три часа ночи. Ну не мог же я его пустить, верно ведь? Но он был настойчивый, деньги предлагал. Даже согласился оставить свое оружие, вообще все. Еще бы чуть-чуть, и боевик на колени бы стал. — Гонишь, — возбужденно ответил блондин. — Зуб даю, делать мне нехуй. Я насторожился, даже перестал водить щеткой по зубам. Замер. Боялся даже двинуться — вдруг замолчат. — А чего хотел-то жестяной? — К мэру, говорю же. Но он не говорил, зачем. Вот уж чего я вытянуть так и не смог. Кто его знает, что у Братства на уме. Может, наконец, нам помочь захотели? Договориться о чем-то с главным? — Ага, — в голосе блондина вдруг ярко проскользнуло недоверие. — То-то наши многоуважаемые бойцы бывшие жилые районы бомбят. Сильно помочь нам хотят. Десять лет не помогали — и тут опомнились вдруг. Праведники, еб их мать! — Ну так бывшие же спальники. — Жилые, еб их мать! Там же остаются до сих пор люди! — А чего им там оставаться, этим людям? Люди — хуй на блюде! По содружеству уже давно отстроены города, чего их тянет в эти развалины? А они нам — на стену пойдут, эти развалины. На агроструктуры. И вообще: Братство их не забомбит — крыша придавит. Домам двести лет. — Эксперт строитель. Пошел ты в жопу, Долин. Разговор начал уходить в какое-то другое русло, но из него мне уже все становилось и так понятно. В глаза — опять яркий блик, слепит, мешает сосредоточится. Еще какое-то время я старался успокоиться, подумать: может, не так что-то понял? Но потом пришло простое осознание: хер ли тут думать? Что члену Братства при снаряге тут делать? К черту. Я бросился в наш автобус, бросил щетку, порошок, схватил гладкоствол, натянул портупею, подпоясал штаны и бросил Артему перед выходом: — Все шмотки в сумку — и на выход! Они нашли нас! Встретимся на западной трибуне! — Что? — Артем опомнился и подскочил на ноги, шатнувшись, теряя баланс из-за поврежденной руки. Прислонившись к стене автобуса, он сказал: — А Иванна! Где она? — В Колониальном баре. Я зайду за ней по пути, мне все равно нужно в банковскую ячейку. Собирайся! Артем ничего не ответил, либо я не расслышал. В любом случае, через две минуты, глотая тягучую, железную слюну, я уже поднимался на подъемнике к ячейкам в приемной мэра. Оттуда я вытащил патроны тридцать восьмого, пять тысяч аварийных крышек, горстку седативных, на которые я в то время подсел после вырезанного северного гарнизона, пол литра шестидесятиградусной водки и боевой пистолет из сейфа Котова с магазином сорок пятых. Потом петлял коридорами и переплетениями лестниц, уходящих к верхним трибунам. Все это время — назойливый блик света, жег мне сердце и душу. Вскоре из-за очередного поворота показалась вывеска Колониального бара. Внутри — зыбкий туман сигаретного дыма. Сквозь пространство пару незнакомых фигур. Она — у дальнего столика. В стакане пиво. — Иванна, время не ждет. Пойдем за мной! Лицо девушки оживилось. — Что случилось? — Братство, — полушепотом сказал я, отдышавшись. — Они уже здесь. Они не будут ждать, пока мы уйдем. — Но, — она встала и открыла рот, но сказать ничего не могла. Я терпеливо ждал. — Мне нужно вернуться в автобус. — У нас нет времени, — отмахнулся я, взял ее за руку и повел к выходу. — Артем там уже все собрал и скоро будет на верхних трибунах. Нам нужно торопиться! — Нет, Шуганый, мне нужно вниз! Срочно! — Иванна! Но она меня не слушала. Вырвавшись из моих рук, она полетела вниз по криво сваренной лестнице. Я видел только, как ее тонкая фигура бежит к уже пустующему автобусу. Я сжал крепко зубы и, перешагивая через себя, ушел в другу сторону, к техническим помещениям трибун. Потом — в люк. Сверху — яркий, туманный свет, зыбкий мираж разваленного Содружества…

…

Удивительным образом, я не сразу заметил огромную машину в силовой броне, державшей стальной рукой с прорезиненной перчаткой за плечо маленького, абсолютно беззащитного Артема. Парень был в ужасе. Откуда они узнали, где мы? Мэр? Но откуда мэру знать, где мы сейчас? Подслушали? И тогда меня озаряет: назойливый отблеск света — оптика на верхних трибунах. Снайпер, вырезавший Корвегу, был здесь, в любую секунду готовый лишить нас жизни. — Вот так все просто, — запыхвашись, выдавил я, подойдя на безопасное расстояние к человеку в силовой броне Т-60 с эмблемой Братства. — Просто выследили, значит, с трибун? Я сплюнул, поднял глаза. Человек в форме какое-то время стоял неподвижно, но потом экзоскелет заскрипел железом, рука в перчатке сняла шлем, и за шлемом на меня теперь смотрело знакомое лицо. Вся команда была бывшими товарищами по оружию. Эдичка, пытался нас на заводе подорвать, паладин Ромм, человек в силовой броне. И снайпер, могу поспорить, был нашим Воронком. Все как на подбор. — Образ жизни пустошного бомжа тебя потрепал, — сказал Ромм так, как говорят все паладины: холодным, наставительным тоном, с ноткой высокомерия и презрения. Я посмотрел на его лицо внимательнее: впалые щеки, желтая кожа, неровная щетина, красные круги под глазами. Волос истончился, кожа одряхлела. Обыкновенно полненький Ромм выглядел выжатым и подгнившим. — Тебя тоже, кажется, матушка-Мэксон не докармливает. — Если тебе, Саша, интересно: я болен. Тут нет ничего смешного. Его уверенный тон даже разогрел меня, и я выплюнул ему в лицо, что б больнее было: — Какая мне разница, что с тобой? Шутка ради шутки. Или ваш всесильный Бог так мозги тебе промыл, что ты уже улыбнуться не можешь? Но Ромм улыбнулся. Натянуто, со все еще нахмуренными бровями, но улыбнулся. — Я заболел, очищая наше Содружество от нечисти, которую вы продолжаете плодить. — Извини! Не знал, что рейдеры — верные помощники гулей. Я-то думаю, чего нашего полковника так тянуло на них? Подкормить, может, хотел. А, Ромм? — Вы помогаете им своим бездействием и аморальным образом жизни. Вы плодите слабых людей! Из-за широкой спины Ромма показалась фигура в черном костюме с натянутой до подбородка водолазкой. На меня смотрели желтые глаза Воронка. Женек был хищником, это правда. Болтливым, раздражающим весь экипаж, всех своих боевых товарищей, заносчивым пацаном. И даже теперь его глаза не обманывали. Он остался тем же злодеем. — Вы продолжаете плодить таких же слабых людей, — простодушно ответил за Ромма Воронок. Он улыбнулся и отпил из стаканчика с соломинкой ядер-колы. — Вот этот желторотик, Саша, твоя работа? — Воронок указал пальцем в перчатке на Артема. Улыбнулся. — Не мешай, — Ромм нахмурился и оттянул трясущегося Артема от Воронка. ¬– Твой дружок, — хмыкнул я на Воронка. — А где же ваш Эдичка? — От твоего удара его пришлось отправить в госпиталь, Саша. Вопрос этот был только прикрытием. Я лишь хотел убедиться, что Эдичка жив. — Такие, как вы, что триста лет назад, что сейчас — один черт. Вы ни на что не способны. Ваши идеи очищения не более, чем попытка создать сопротивление для самих себя, а потом самим же его подавить. Не спокойной жизни вам нужно. Вам нужна нескончаемая война, — внес я только лишь предположение. Позже я обнаружил, что искренне в него верю и не нахожу другого объяснения. — Позиция истинно слабого человека, — фыркнул Ромм. Железобетонная уверенность. Он — фундамент идеологии, который прогрызть не сможет и десятибалльный оползень. Я же не стану с ним спорить? К чему слова, которые не пробивают человека? Все это время я натужно пытался выдавить хоть что-то из себя, придумать хоть что-то, что могло спасти хотя бы шкуру Артема. — Никогда не задумывался, Саша, почему ты ушел от нас? Ироничная улыбка, защитный механизм, спала с меня. А может, Ромм никогда не знал этого? Или просто не понимал? Ведь действительно: Ромм не знал истинных мотивов моего ухода. Но сейчас он спрашивает меня об этом так, будто что-то да смыслит в этом! — Просвети, — бросал ему вызов я. Нужно было давить. — Ты испугался радикальной перемены. Положительной. Когда что-то радикально, человек привык не смотреть на то, хорошо это или плохо. Он просто пугается радикальной перемены. Пугается, что мир сойдет с рельс, что человек больше не сможет закрываться в своем уютном мире, как раньше. Он начинает бояться, что не сможет жить как раньше. Любить как раньше. — Меня отпугнула привлекательность технофашизма? — уже открыто спорил я. — Именно, — твердо ответил Женька и улыбнулся. — Ты слабый кусок дерьма. Вонючка. — Перестань, — сказал Ромм мне. — В нашу идею, как ее не называй, ты веришь намного больше, чем не веришь вовсе. У Ромма расширились зрачки. Он входил во вкус. — Ложь, — огрызнулся я. — Не правда! — Правда. Когда Дмитриев начал открыто спорить с Мэксоном на заседании о том, что мы не имеем права решать за простых людей, что делать со спальными районами, ты вступился за него. Ты поставил жизни простых неучей выше, чем идеал Братства. Даже при том, что у всех этих людей была возможность сбежать после нашего сообщения. В конце концов, ты мог записаться в бригаду «Носителей знаний». Вместе с ними у тебя бы была отличная возможность вовремя наставлять людей, которых ты так жалел, и спасать их от системы «Очистки». Но ты стал раскольником. Конечно, у тебя может быть своя позиция, но страх не дал тебе возможность вовремя одуматься. Ты лишь пошел по пути реформ, которые были абсолютно бесполезны. Братство уже выработало нужную стратегию, а ты пропустил ее мимо себя. Этот страх помог тебе принять такое глупое решение — сбежать. — Что за чушь? Я ушел, потому что вы перебили друг друга! Братство открыто выступило против раскольников, вы даже хотели их лидеров подвергнуть «Очистке»! — Ты тоже в этом участвовал, Саша! Ты тоже открыто сопротивлялся лидерам Братства, ты тоже убивал своих товарищей за свою глупую идею! Я замолчал. Что было ответить? Что я изменился? А изменился ли я, в самом деле? — Наверное, недавно я понял, что это было моей ошибкой. Как бы мы не расходились в идеях, мы не должны были этого делать. Это моя ошибка, и я ее могу признать, Ромм. А ты свои — нет. — За мной нет греха. Мэксон не считает, будто бы я в чем-то виноват. Ромм не поменялся за много лет. Сейчас, пережив долгий, мучительный опыт в рейдерах, имея за плечами много дерьма, я смотрел на Ромма и вовсе не мог найти в его глазах хоть что-то человечное. Ровно как и в его напарнике, еще сильнее испортившемся и походившего теперь на подростка задиру. Полностью промытые, до мозга костей. Идеальные машины идеологии, внутренние механизмы которых больше не дают сбои. Абсолютность. Именно абсолютность меня пугала в Ромме. Ни в одном человеке нельзя найти что-то более твердое, чем позиция Ромма. А ядро его идеи — поклонение нашему старейшине. Мэксон для него — отец и Бог. Он все, и Ромм давно уже не человек. Он — предлог в руках Мэксона, управляемый нейрокомпьютер. Три года назад Мэксон выдвинул проект «Очистки». Сотни бомб должны были выжечь на земле Содружества проплешины. Это была экстренная мера по противодействию супермутантам и гулям. Так как нейтронные бомбы были просто бесполезны против таких существ, масштабы поражения обычным тротиловым оружием были просто невообразимы. Содружеству грозило пережить новую бомбардировку. Первые шаги по реализации плана были проведены на крайнем востоке, где людей почти не осталось. Сравняв с землей квадратный километр старой верфи, конгресс принял проект «Очистки» и приступил к немедленной разработке плана. Так и образовались «Носители знаний», группы из преимущественно небоевых единиц Братства, целью которых было уговорить жителей пригородных поселений и заброшенных агрогородов переселиться в другие места. Понятное дело, не самые расчетливые и дальновидные крестьяне либо не верили в сказки Братства, либо отказывались покидать насиженное место и уходить на поиски неизвестного. Инцидент в пригороде, в котором под обломками были похоронены свыше десятка человек и нескольких сотен гулей, стал причиной экстренного совещания. Его инициировал полковник второго пехотного полка. На долгом заседании разгорелись жаркие споры. Фанатичные члены Братства по обе стороны спорили о том, какой метод ведения «Очистки» будет лучшее соответствовать планам государства. Рыцарь Александр, по-пустошному Шуганый, в тот день сидел в качестве заместителя полковника. Еще через неделю, одурманенные пожаром междоусобной войны, раскольники и традиционалисты перебили друг друга на площадке аэропорта. Тогда же я почувствовал тот слом в душе. Я часто его испытывал: первая игрушка, первая любовь, первый секс, первый пистолет, первый труп… Но этот слом был особенным. Он развернул меня, на сто восемьдесят градусов, поставил раком. Я был беспомощен перед лицом этой машины взаимоуничтожений. Десять братьев по оружию, куски оплавленного железа, лязг пуль, скрежет винтокрылов с Придвена. Меня хотели поставить перед Мэксоном, провести трибунал, но я успел сбежать, сбросив с себя все: броню, оружие, обмундирование. Я успел сбежать, поклявшись, что больше никогда не позволю ничему себя задурить. Я пообещал, что не отдамся никакой идее во вред своим товарищам. Я долго думал, что у меня получилось. Ромм вошел во вкус, ему нравилось говорить. Кажется, мы могли говорить вечность, но у Ромма был балласт на шее. Как и три года назад, Воронок не умел держать себя в руках и не лезть в дела старших. — Как не заворачивай, — перебил он Ромма и вышел вперед, — в конце концов ты убежал со страха. Защищал ты интересы, не защищал — всем насрать. Просто ты испугался. — Воронок оскалился. — Я не вправе спорить, но я искренне не понимаю, чем ты заслужил нашей пощады сейчас. Грязный рейдер. — Грязный рейдер? — я попытался отшутиться, но вдруг увидел, что Воронок не останавливается. Он тупо шел в мою сторону, отплевываясь и бормоча себе под нос: — Плодитесь и продолжаете плодиться. Плодите себе подобных, вот таких вот замухрыжек, — он ткнул пальцем в черной перчатке в голову Артему и прошел дальше. Я смотрел на Артема и видел эту закипающую в груди ярость. Реактор был на грани взрыва. Какой-то механизм заклинило, давление растет, стрелка барометра просится наружу. — Сука! Как вы меня все бесите! — Воронок снял со спины винтовку, перезарядил магазин. Ударом ноги он повалил меня на спину. Я хотел поднять голову, но штык под стволом не дал мне шелохнуться. — Женя! Не трогать его без моей команды! Мне не нужен еще один труп! Еще один труп, подумал я про себя и усмехнулся. Тогда-то он задумался о трупах, безмозглый старик! Блестящее лезвие пустило тонкой струйкой кровь на моем горле. Вроде бы, ничего страшного, но малейшее неверное движение, и неподвижное лезвие прошло бы глубже. Сейчас все зависело только от того, насколько я смогу держать себя в руках. Получится ли успокоить дыхание, чтобы горло не расширялось. Тогда доведенный до экстаза своей политической бравадой Ромм замолчал. Внутри него разгорался агитационный пожар. Настоящий идейный политработник прошлого. Я чувствовал, как его хватка ослабевает. Я видел его настоящий мотив. — Саша, я лишь хочу помочь тебе, — сказал он откровенно. — Я не могу прибегать к таким радикальным методам, но, кажется, другого выхода нет. — Ну так стань передо мной, Ромм! — Говорил я громко, но сдержанно. Лезвие по-прежнему сверлило кожу. — Что ты хочешь услышать от меня в своем силовом костюме, а? Покажи мне, кем ты стал! — Чего? — Покажи, кем ты стал, защищая свою идею. Ты говорил, ты болен? Я вижу только голову, обернутую в чахнущую оболочку. А под ней — груда железа. И этот человек пытается меня спасти? Штыком к горлу? Ромм замер. Я прогрыз себе путь к правде. Паладин и правда сбросил с себя железный костюм. Артем остался в несгибаемой прорезиненной клешне. Выбраться из нее без подачи питания, чтобы разжать кисть, было невозможно. Он был таким же, каким я его себе представлял: тощий, слабый, из последних сил хранящий в себе пожар ненависти. В конечном счете, этот пожар разорвет его, но пока что его тело держится. Я рассмеялся, когда лезвие пошло глубже. Смешок на пол пути застрял в гортани. Я почувствовал, как задыхаюсь. Ромм сел рядом на коленях и сказал тихо: — Саша… Мы с тобой были отличными друзьями. Ради чего ты бросил нас? Я продолжал задыхаться, не в силах ничего ему ответить. Кровь начала пузырями вырываться из разреза. Картинка перед глазами скоро начала темнеть, по телу разлился жар. Смотря перед собой на бьющегося в стальной руке Артема, я терял сознание. Надо мной уже громом ревел голос паладина. Через пару секунду я уже не чувствовал рук. — И бог с ним, — шепнул я из последних сил. — Я пообещал… что закончу это. Ромм, я не стану сопротивляться. — Сука! — зарычал Воронок и что-то спросил у Ромма. Я видел только, как на другой стороне крыши появилась трясущаяся фигурка Иванны. Она бежала в нашу сторону бесшумно, как кошка. Подбежала к костюму Ромма и достала ядерную батарею из отделения в спине. Артем выпал на крышу и выхватил из портупеи пистолет. Воронок оглянулся. — Стоять! Стой… Но рука его не выдержала, и он, то ли от страха, то ли из-за ненависти, скопившейся в юношеском сердце, выстрелил в живот Воронка. Ромм опомнился и побежал на встречу Артему. Тот выпустил из рук гладкоствол и отошел на шаг. Сзади Иванна схватила его за руку и оттащила от мчащегося паладина. Когда же Ромм попытался залезть в костюм, то ничего не вышло. Ядерная батарея уже катилась по покатой крыше к обрыву. — Твою же мать, хватай их, Ромм! Долбанный старик, ни на что не способен… без своей брони… Согнувшегося Воронка я, приложив все возможные силы, подтянул к себе, придушил двумя руками. В секунду, когда он нехватки кислорода он отключился, я ослабил хватку. Все, что я успел сделать, перед тем, как отключиться — прижать рукой текущую из живота рану Воронка.

…

Артем поступил правильно, как я и надеялся. Беззащитному паладину угрожало дуло гладкоствола. Парень сказал ему: — Бери своего друга. Саша не просто так сохранил ему жизнь. Я не собираюсь никого убивать, но ты можешь не оставить мне выбора. — Совсем ребенок… Что же привлекательно в такой жизни, рейдер? Что же может тебе нравится в такой пустой жизни? — Даже у рейдеров есть Кодекс чести, — сказал Артем. — Даже у нас. Уходи, солдат. Этим же вечером Ромм, оставив свою силовую броню, смылся. Воронка он оставил нам. Артему с Иванной ничего не оставалось, как перевязать его дыру в животе и спустить к доктору на торговой площади. Моя рана оказалась не серьезной, и я быстро оклемался. Как оказалось, порез был не глубоким, почти не задел дыхательных путей. Внутреннего кровотечения не произошло, и причиной моей отключки, как заверил доктор пригородного поселения, в котором мы оказались глубоким вечером того же дня, являлся не более, чем сильный шок. Мы покинули «Жемчужину» и примкнули к жизни фермеров на дальнем побережье. Артем с Иванной зажили своей счастливой жизнью. Я перестал прикасаться к оружию и более пяти лет не имею никаких отношений ни с Братством, ни с рейдерами. Как мы узнали, спустя два года Воронок примкнул к отряду кочующих наемников. После предательства Ромма он разочаровался в руководстве и ушел свободное плавание. Долгие скитание закалили его, он стал грубее. Как-то отряд наемников проходил мимо нашего поселения. Среди пары взрослых, заросших густыми бородами лиц я узнал лицо Воронка. Какое-то время мы смотрели друг на друга в ожидании, но потом он снял с лица бандану и улыбнулся. Я расслабился, и он, подойдя на пару шагов, сказал с задором: — Смотри! — Воронок задрал майку и показал втянутый, как рот старика, шрам. — Все еще со мной! Круто, не правда ли? Некоторые вещи в людях, все-таки, не меняются с годами. Отряд наемников прошел мимо, узнав, что нам помощь не требуется, и что мы отныне мирное поселение. К слову, если вам интересно, наше фантастическое спасение произошло только из-за того, что Иванна была очень сентиментальным человеком. Мы не сразу это заметили с Артемом — так долго приходилось привыкать к новой реальности — но уже спустя пару дней после событий в «Жемчужине», Иванна начала носить на груди маленький портативный медицинский тонометр. Желтая коробочка висела на ее нагрудном кармане и была всегда с ней, также, как висела на груди Вовчика. Единственное, что она прятала от всего мира в нашем автобусе под напольным покрытием, оказалось, спасло нам жизнь. Иванна просто не могла оставить его там и навсегда потерять душевную связь с молодым наставником.