VII

       Лето в блокадном Ленинграде выдалось довольно прохладным. В приоткрытое окошко детского приюта врывался слабый ветерок, надувал шторы, светило солнце. Но уже, казалось, не так ярко, не так радостно… — Дарья Алексеевна, куда мы все едем?.. — спрашивал у сидящего рядом медсестры совсем ослабевший голосок Вовы. — Мы все переезжаем туда, где есть еда, тепло и свет. — Отвечала медсестра. Это удивительно, Дарья помогает другим детям, осматривать каждого и с другими медсёстрами носит скромный обед ребятам, хотя сама уже как живой скелет: огромные круги под глазами, сильно засаленные, уже похожие на солому волосы, на руках сильно выделяются вены и косточки, уставший взгляд... Она смотрела так, будто молила забрать её отсюда, из осажденного города, где жителей стало нечем кормить.        Пока собирали остальных детей, Вова и его друзья слушали радио. Передавали музыку. И вдруг детишки услышали объявление о новой симфонии Шостаковича. Высокий мужской голос говорил: "Моя седьмая симфония навеяно грозными событиями 1941-го года. Нашей борьбе с фашизмом, нашей грядущей победе над врагом, моему родному городу Ленинграду я посвящаю это сочинение. Сейчас я сыграю отрывок из первой части седьмой симфонии". А потом заиграла музыка. Это была игра на рояле. Музыка была зловещей… Как Дмитрий Дмитриевич точно передал ужасы, пережитые ленинградцами за последнее время. Музыка рассказывала о блокаде, точно очевидец всех этих ужасов...        Долгая утомляющая дорога через воды большого Ладожского озера, через леса, болота, поля словно не кончалась. К тому же пересадки из машины в пароход и обратно, уже на той стороне, утомляла ещё сильнее. Хоть было не совсем удобно разгружать более сорока детей, но детские жизни стоило сохранить любой ценой.        Ещё два дня поездки и машины прибыли в красивый уютный небольшой городок. Уютные здания, люди ходят по улицам, ходят трамваи, много пространства. А главное… Чистый речной воздух. Здесь недалеко течёт большая и широкая река Волга. Водитель в форме объявил: — Добро пожаловать в Горький. Здесь вы будете пребывать, пока не прорвут кольцо блокады.       Машины оказались у большого роскошного здания с колоннами и треугольной крышей, окружённый чёрным забором, с вывеской "Детский дом". Территория была обсажнена деревьями, кусками, а вдоль дороги, ведущую к входу расли тюльпаны. Вглубине сада, на территории стояла новенькая детская площадка, где дети проводили время. Воспитатели стояли в сторонке и смотрели за играющими детьми.        За обедом, когда ребята жадно поедали аппетитный суп, Вова с неохотно похлёбывал красную жидкость. Сидящий рядом ребёнок спросил тихо: — А ты чего не ешь, Вова? — Что-то не хочу…        Воспитатель сделала замечание. Прозвучал её голос, в котором звучали нотки строгости и заботы одновременно: — Вова и Боря, когда я ем, я глух и нем. Не разговаривайте…        А во время маленькой прогулки вдоль набережной реки, Вова еле волочил ногами, медленно плёлся в конце колонны из детей, словно к ногам привязали гири. Лишь во время остановок он мог поглядеть на Волгу. Какая она широкая и величественная, глаза Вовы были прикольные к реке, не оторвать от такого пейзажа!..        Ночью же перед сном дети за долгое время услышали желанную фразу "Спокойной ночи!". Теперь они могут спать спокойно, не боясь, что проснутся посреди ночи от воя сирен и им не придётся подскакивать и впопыхах собирать вещи, спасая себя, и бежать в бомбоубежище. Лишь обессиленный Вова лежал в своей кровати и смотрел в окно, на качающиеся ветки. В приоткрытую форточку врывался чистый воздух, без примеси запаха гари или пыли. В комнате звенящая тишина... Долгожданная тишина... Только едва слышны дыхания спящих детей, шум ветра и тиканье часов. Часы висели на стене прямо напротив кровати, где лежал Вова, весь бледный и с большими и тёмными синяками под глазами. Перед его глазами пронеслись все самые яркие и запоминающиеся моменты из родного Ленинграда. Мальчик закрыл глаза, будто бы под тяжестью этих воспоминаний. Они словно делали его разум грязным, хотелось пойти в ванную и смыть с себя эти неприятные мысли о налётах, трупах на улицах, о том сумасшедшем людоеде…        Следующее утро началось с медицинского осмотра. У детей на лицах было счастье, они рассказывали врачам, как же они вчера хорошо покушали и как они хорошо выспались… К кроватке, где спал Вова подсела одна из медсестёр, которая была с ним всегда рядом — Дарья. Она видела его закрытые спящие глазки, слегка подтолкнула в плечо, чтобы разбудить. — Э-эй, Вова, просыпайся. Уже утро… — ощупала тельце. И позвала к себе воспитателя. Шепнула на ухо: — Анна Константиновна, Вова не дышит… — Ох, что же делать?.. — Мы вынуждены будем увезти тельце… Ближайший морг находится на улице Нестерова.        А после смерти он уже не чувстовал ни голод, ни холод, ни страх… Вова видел перед собой видение: он видел, как со стрелки Васильевского острова гремят снаряды. Но теперь летели не пули, а фейерверк. Он улетал далеко в ночное небо, сиял над Ленинградом, освящал всё и всех вокруг. Люди смотрели наверх, улыбались и плакали от счастья. Что это за мероприятие?.. Среди всей толпы он увидел Сеню, отца и маму, глядящих в небо, улыбающихся салютам в чёрном небе. Мальчишка подбежал к ним. — Мама! Папа! Что это?        Вове хотелось верить, что это всего лишь сон. Хотя всё было наяву… Тогда как он видел свою погибшую семью?.. Сеня обняла Вову, радостно кричала: — Смотри, Вова!        Небо северного города переливалось, горело красным, зелёным, жёлтым, белым… — Вова! Ты видел? — спрашивала Сеня.        Отец говорил: — Это в честь снятия блокады. И в честь тебя, мой маленький герой. Ты много сделал для сестры и для мамы. — Он улыбался, как и до начала войны. — Откуда ты знаешь? — Глаза Вовы округлились. — Я видел всё оттуда. — И указал в небо. — Теперь мы больше никогда не расстанемся!        Семья обнялась как и прежде. Все старания мальчишки не были напрасными, они стояли того, чтобы смотреть на этот грандиозный салют, радоваться и вместе с семьёй и жителями родного города отмечать этот новый праздник…