Марик

— Смотри, смотри! Таракан бежит! У, жирный какой! Стопорни его, Дюх! — Я боюсь! — Я тебе ща побоюсь! Да не ссы, не кусается он! — А если полетит?! Он противный! — Ты не лучше! Вот, накрой его ваткой со спиртом — он кругами бегать начнёт и натыкаться на всё, как пьяный. Угарно же! Две лысые макушки склонились над прусаком. Ещё пятеро обитателей палаты следили за ними с коек: кого-то тошнило после химии, у кого-то не было сил подняться… У Жеки силы были, но он их берёг — мечтал погулять сегодня с мамой в больничном сквере. А Марик и захотел бы встать — так не смог бы. Даже по складкам на одеяле понятно, что одна нога у него теперь короче другой — саркома отгрызла. Отчекрыжили до колена, но ещё не факт, что остановили болячку… Чёрными блестящими глазами Марик внимательно наблюдал, как ползёт, заплетаясь нога за ногу, несчастный таракан, и остро завидовал: у него бы и так не вышло! А всё началось с обычной шишки. Дурачились в школьном дворе после уроков, кидали друг в друга снежки — а ему по ноге угодили смёрзшимся ледяным комом. Голень распухла, вылез здоровенный синяк — зловещий, лилово-чёрный. Марик прятал его, как мог — бабушка только на третий день углядела, когда баню топить стали. Охнула, перекрестилась, — и Марик понял: попал. От гадских компрессов с мочой не отвертеться! Он забился в угол и басовито завыл — не помогло. Цепкими скрюченными пальцами бабка ухватила его за локоть, потянула к себе: — И не питюкай мне тут! Через неделю синячище под ссаными тряпками начал мокнуть, выросла шишка. На ногу Марик уже не наступал, все новогодние каникулы пролежал в постели с температурой — питюкать сил не было. Бабушка меняла примочки, шептала молитвы, била земные поклоны перед иконами. И только вернувшаяся с вахты мама всполошилась, на попутках потащила Марика к врачу. Из районной больницы их направили в областную, в онкологическое отделение, но было уже поздно… Рядом с Мариком ворочался и стонал во сне Авдей, собрат по несчастью, — его тоже проглядели. Мать-сектантка жила в городе, но не давала мелкого врачам до последнего. За Авдеем пришли родственники с участковым, забирали чуть ли не силой, грозя лишить родительских прав — это Марик нечаянно подслушал болтовню санитарок. Ну как нечаянно… Его кровать стояла у стены, а по другую сторону был диванчик. И если приложить ухо к кафелю — можно в разговорах почти все слова разобрать. Тётки каждый вечер перемывали кости отделению. И про Майю тоже они рассказали. Причём вовсе не то, что Майя — это самый замечательный человек на их этаже, что она умеет рисовать лучше всех, знает крутые истории, которых нет ни в одной книжке, а когда гладит по больному месту — вроде как даже легче становится. Это он потом уже выяснил, когда познакомились. Но санитарки тогда судачили совсем про другое: — Убила бы такую мать! Вот своими руками взяла бы и придушила! — это тёть-Света, она всегда с полуоборота заводится. — Твой ребёнок, самое родное твоё, умирает, а ты, сука такая, даже носу не кажешь! — А если работает она? Чтоб лечение девке оплатить, — вяло попыталась возразить Марьстепанна, в народе — попросту Мачта. («Ребзя! Вон судно с мачтой по коридору плывёт!» — раздавалось у них то и дело, а следом — ржач.) — Ага, на трёх работах пашет, стахановка. Как же! — тёть-Света презрительно фыркнула. — Сбагрила дочь в больницу — и рада, небось, что по мужикам больше шибаться не мешает. Ну хоть бы раз! Хоть бы раз к ней зашла! Нет… не понимаю я таких… Марику стало противно. Он отодвинулся от стены, накрыл голову подушкой, но даже сквозь неё пробивался тонкий, сверлящий уши голос Мачты: — А я слышала, там история с лесбиянством была. Дневник у этой девочки нашли… или что-то такое. Может, потому ещё мать ополчилась… Позорище же! — Ой, не знаю! — А вы чего тут расселись?! В уборной срач! Мусорки аж выпрыгивают! — это старшая сестра, тёть-Зина, санитарок спалила, напустилась на них. Те разом умолкли, быстро зашаркали в сторону туалетов. А Марик долго лежал и думал про непонятное «лесбиянство», из-за которого тебя могут бросить родители. К нему самому мама приезжала редко — вахта же. Но зато тётя Люда — почти каждый день. Веселила, как могла, пирожками кормила — не только его, всю палату; книжки читала вслух… Ну, а если совсем одному болеть — так это ж с тоски помереть можно! Марик размышлял обо всём этом — и не заметил, как уснул. А посреди ночи вдруг открыл глаза — ужасно хотелось пить. Горло пересохло, и язык будто распух: не помещался во рту. В окно глядела луна, отпечатывая на полу голубые квадраты и тёмный крест — тень от рамы. И в этом свете чётко вырисовывалась тонкая фигура незнакомой девчонки: узкие плечи, ночная рубашка до пола и вроде как коса за спиной — Марик сощурился, пытаясь разглядеть, кто это стоит посреди их палаты. Девчонка обернулась, будто почувствовала взгляд затылком, и, неслышно ступая, подошла к раковине, налила в кружку воды, протянула ему. Марик с жадностью начал пить — почему-то показалось, что это никакая не вода с хлоркой, а его любимый «Спрайт»! Выдул до дна, попросил ещё. На этот раз пил медленно, смакуя и проверяя вкус — действительно газировка! Девчонка хихикнула и приложила палец к губам: тихо, мол. Марик согласно кивнул. «Спрайта» из крана он выпил пять кружек — больше не лезло. Икнул, вытер рот тыльной стороной ладони. Гостья примостилась рядом, покосилась на его покалеченную ногу под одеялом, но ничего не сказала. Перекинула косу со спины на грудь. — А «Кока-Кола» из крана тоже бывает? — Марик деловито потёр ладони, обмирая от перспектив. — Если захочешь, — девчонка улыбнулась, зачем-то погладила угол подушки. Марик скосил глаза — чего там. Из-под ладони выпорхнула бабочка, закружилась по палате, отсвечивая в темноте зелёным и синим. — Ух ты! Это фокус такой, да? — у него даже дыхание перехватило. — Ты в цирке работаешь? — неожиданно пришло в голову. — Нет. Просто так умею. Только не говори никому из взрослых, ладно? — Замётано! А что ещё можешь? — Ну… всякое… — она пожала плечами. — Что бы ты сейчас хотел? — Щенка! — тихо выдохнул Марик. Завести собаку было его самой заветной мечтой — но вряд ли теперь выполнимой. Он устало прикрыл глаза и вдруг услышал, как под кроватью кто-то поскрёбся, потом заскулил, и, цокая когтями по линолеуму, на лунный квадрат из темноты вперевалочку вышел упитанный белый пёсик. Умильно вильнул пару раз хвостом — и сделал огромную лужу! — Фантастика! Девчонка рассмеялась, подхватила щенка на руки и сунула его Марику прямо в постель, под одеяло — тёплого, голопузого, пахнущего молоком. Тот завозился сперва, потом устроился под мышкой и уютно засопел. И Марик тоже почти сразу заснул, обнимая его, совершенно счастливый. А наутро было решил, что всё привиделось — ан нет! Красная от злости Мачта стояла посреди палаты, опершись на швабру, пытала ребят, кто напрудил — но пацаны ушли в глухую несознанку, молчали, как партизаны. Щенка, конечно, и след простыл, зато с ночной гостьей они встретилась в столовке — Марик узнал длинную косу. Волосы — штука приметная; после химии они мало у кого тут оставались. При свете дня коса оказалась рыжей, а девчонка — ужасно худой и грустной. И взрослой — лет на пять старше Марика. Она ковыряла ложкой горячую кашу, медленно размазывая по тарелке сливочное масло. — Овсянка невкусная. Марик сочувственно вздохнул и уточнил: — Можно, я тут с тобой сяду? Девчонка молча кивнула. Когда кульгаешь на костылях — даже тарелку с кружкой до стола не донести. Баб-Надя, их столовская повариха, прекрасно это знала. Она отследила Марика взглядом, и только он примостился — поставила перед ним порцию, булочку и компот. — Кушай, касатик! — она покосилась сочувственно на Марикову соседку по столу. — Что, совсем в горло не лезет? Это всё химия. Но ты уж постарайся, болезная! Тебе силы нужны! Стоило баб-Наде отойти, как девчонка глянула исподлобья и прошептала: — На самом деле это болото! — Чего?! — изумился Марик. На секунду он подумал, что рядом с ним сумасшедшая. А потом — что чокнулся он сам. Серовато-коричневая поверхность овсянки зашевелилась, подёрнулась мелкой рябью. Из густой вязкой жижи высунулся край затонувшей коряги — чёрной, осклизлой. Золотистые пятнышки масла превратились в листья кувшинок. Марик даже заметил, что на одном из них сидит жаба, немигающе смотрит круглыми жёлтыми зенками. Деталей становилось всё больше, и он уже откуда-то знал, что за болотом начинаются брошенные поля, которые не родили несколько лет, а за ними — деревня, пустая и выжженная — только набат гудит на колокольне. По спине прошёл холодок, пальцы вцепились в столешницу — ему стало жутко до одури. — Извини! — одними губами прошептала соседка и быстро завозила ложкой по тарелке, размалывая болотную жуть. Лягвы испуганно брызнули в стороны. — Как ты это делаешь?! Ты кто такая вообще? — Марик вытаращился на неё во все глаза, — но ответить та не успела. — Майя! К тебе гости! В палате ждут! — крикнули от двери; девчонка встрепенулась и кинулась к выходу, опрокинув стул. Только коса в воздухе мелькнула. — Значит, Майя… — задумчиво прошептал Марик и тоже потянулся за костылями.