Майя

— Мама! — вспыхнула надежда… отчаянным всплеском, мечтой о прощении. «Мама оттаяла и пришла! И, может быть, они даже смогут поговорить, объясниться!» — робкая радость стучала в груди, ноги сами несли к палате — откуда только силы взялись. Майя рывком распахнула дверь — и замерла в недоумении. Сразу сникла. Мамы в палате не было. Навстречу шагнула незнакомая женщина в сером брючном костюме — вся какая-то бесцветная, блёклая. Жидкие волосы гладко зачёсаны надо лбом, стянуты в тугой узел. Черты… никакие. Майя всегда легко схватывала чужую внешность, могла влёт нарисовать по памяти. Но сколько ни пыталась потом вспомнить эту — словно мутное пятно расплывалось перед глазами. Ничего не выходило. Женщина мельком заглянула в папку, потом уставилась на Майю, будто сверяясь. — Майя Сергеевна Улезко, всё верно? — голос у неё был шелестящий, пришёптывающий. Майя кивнула. — Очень приятно. Я ваш куратор. Специалист по работе с несовершеннолетними… В ушах низко загудело — так провода стонут под напряжением. Густая горячая струйка защекотала губы и подбородок. Куратор брезгливо поморщилась. Майя подняла пальцы к носу, дотронулась — так и есть. Снова текла кровь. Девушка устало прислонилась к дверному косяку — ноги вдруг стали, точно варёные макаронины, а голова — как воздушный шарик: пустая и лёгкая… И силы разом куда-то ушли. Под потолком хлопнуло, зазвенело — Майю осыпало осколками. И свет померк — лампочка взорвалась. — Врача! Врача срочно! Она так и не узнала, зачем приходила эта… в сером. Лежала под капельницей, отрешённо глядела в потолок и думала: как бы себя стереть. Сколько Майя помнила — они всегда жили с мамой вдвоём. И та действительно много работала, чтобы оплатить художку, музыкалку и репетиторов — каждый день был расписан до минуты. И — постоянный контроль. — Я всё по твоим глазам вижу, — ух, как пугала Майю эта фраза! До ступора, до дрожи в коленках. И ведь действительно: ничего нельзя было скрыть. Никакую шалость, никакую оплошность. Мама, худая и строгая, застёгнутая на все пуговицы, склонялась над ней, пристально глядела молча. Зрачки — два маленьких чёрных сверла на сером фоне — впивались в лицо, и не было никаких сил что-либо таить, держать в себе. Так только хуже… — Ты обязана быть лучшей. Разговор закончен. — Но другие… — Другие меня не волнуют. Единственную подругу, появившуюся было во втором классе и посмевшую прийти к ним домой, мама молча развернула за плечи и выставила в подъезд. А с Майей потом неделю не разговаривала. И это было самое страшное наказание — глухая стена молчания между ними: не было способов пробить её, вымолить прощение. В доме повисала вязкая тишина и запах валокордина. И Майя понимала: маме плохо. Из-за неё, непутёвой, никчёмной дочери! И от этого осознания становилось совсем уж горько. Хотелось выть, биться головой в узоры ковра над кроватью. Но нельзя — это шум. Нельзя шуметь. И Майя доставала из пенала лезвие — им хорошо было подчищать описки в тетрадях — и медленно, будто заворожённая, проводила бритвочкой по бедру. Раз… второй… Тонкие росчерки сперва белели — а потом набухали, наливались алой росой. И так же, мигом, наворачивались на глаза слёзы от четвёрок в дневнике: мама расстроится, снова будет пить валокордин. Учителя, скорбно качая головой, нет-нет — да и завышали оценку на балл. Жалели. Или разрешали переписать. Одноклассники отпускали ехидные замечания: «Опять Улезко тянут! За уши и за ноги», — «Лучше б её по-другому натянули! Больше толку бы вышло!» — и сторонились «унылой заучки». Теперь они все были по группам: по четыре, по пять человек — кто с кем дружил. И только Майя — вечно одна, уткнувшаяся в книжку. В неё плевали жёваной бумагой из раскрученных ручек, дёргали за косу, будто невзначай обливали в столовой супом — всё это было неважно. Такие мелочи по сравнению с мамиными сверлящими зрачками и тишиной! «Скрывай свои чувства, скрывай свои мысли. Молчи о прекрасном, светлом и чистом, Что прячешь в своей ты душе. Ты не такая, как все!» — она шептала под нос, как мантру, выводила на черновиках, то и дело впадая в ступор; взгляд цеплялся за мазок блика, за перекрестье клеток в тетради — и Майя цепенела, выпадала из реальности. Неподвижная, отстранённая, глядела в одну точку — а сознание проваливалось в порталы книжных миров: там был космос, отважные путешественники, учёные и нераскрытые тайны, от которых захватывало дух… Вместе с учебниками и тетрадями по предметам Майя таскала в рюкзаке ещё одну — толстую, общую, на девяносто шесть листов. Дневник. Но не школьный, а личный. Там были рисунки, — эльфы и демоны, звездолёты, мерцающие глаза пришельцев; тексты-мысли, которые хотелось сохранить. «Это мой бункер, убежище!» — думала она, нежно гладила коричневую клеёнчатую обложку. — «Мир засыпало снегом — и все ушли под землю, спрятались до прихода весны…» Над землёй — мороз, Что не тронь — всё лёд, Лишь во сне моём поёт капель. А снег идёт стеной, А снег идёт весь день, А за той стеной стоит апрель… Старый магнитофон она откопала на даче, в сарае — вытащила из-под груды тряпья. SONY — блеснули полустёртые буквы. Майя задумчиво провела кончиками пальцев по кнопкам, стирая пыль. А потом тайком утащила находку к себе и, ни на что особо не надеясь, сунула вилку в розетку. Раздалось тихое гудение, шорох… «Работает!» — она едва не подпрыгнула от восторга. Вот только кассет у неё не было. «Ну и ладно!» — Майя улыбнулась, подцепила ногтями и вытянула из пазов тонкую серебристую антенну, передвинула рычажок с TAPE на RADIO, — динамик зашелестел, запищал — и вдруг через помехи прорвался чей-то низкий голос: У меня есть дом, только нет ключей, У меня есть солнце, но оно среди туч, Есть голова, только нет плечей, Но я вижу, как тучи режут солнечный луч. Майя напряглась, вцепилась пальцами в край футболки, — песня была незнакомой, но отчего-то вдруг показалось, что она про неё. Вся, до последнего слова, — словно это был код, который кто-то посылал издалека, пеленг поискового судна: У меня есть слово, но в нём нет букв, У меня есть лес, но нет топоров, У меня есть время, но нет сил ждать, И есть ещё ночь, но в ней нет снов! И есть ещё белые, белые дни, Белые горы и белый лёд, Но всё, что мне нужно — Это несколько слов И место для шага вперёд… Места не было. Был порядок и режим, идеальная чистота в квартире, полки классиков от пола до потолка, мерцающие грани хрусталя в горке. Парадная посуда, из которой никогда и никто не ел, крахмальные простыни, белые складки тюля. Тюрьма без решёток. По ковру нельзя в тапочках, на боку нельзя спать — только на спине, руки поверх одеяла; в лагерь нельзя — там зараза; в бассейн тоже нельзя — грибок и сифилис; гулять — какое гулять?! Уроки не сделаны… А уроков тех тьма тьмущая! — Будешь писать, пока кровавые мозоли на пальцах не вылезут! — орала мама десять лет назад, когда у первоклашки Майи никак не выходили крючочки в прописях, заваливались вкривь и вкось. И она писала, писала… Слёзы сбегали по носу, повисали на кончике — и падали на разлинованные страницы, мир расплывался, двоился: опять всё переделывать! Ты должен быть сильным — иначе зачем тебе быть?! Она сильная? Нет. Просто терпит — и к десятому классу мозоли от ручки наконец появляются. Твёрдые сухие бугорки на фаланге среднего и подушечке указательного. У меня река, только нет моста, У меня есть мыши, но нет кота, У меня есть парус, но ветра нет, И есть ещё краски, но нет холста. У меня на кухне из крана вода, У меня есть рана, но нет бинта, У меня есть братья, но нет родных, И есть рука, и она пуста. Ни братьев, ни друзей — даже словом перемолвиться не с кем. Но зато вслед за маленьким чёрным магнитофоном в её дистиллированной жизни возникли сразу две тайны: музыка и бизнес. И они были связаны: второе ради первого. Чужие контрольные, рефераты, домашки дали шанс немного заработать: просить карманные деньги у мамы ей даже в голову не приходило. Впрочем, самая первая кассета оказалась у неё в руках каким-то чудом, — абсолютно бесплатно. Майя шла к репетитору по физике, — он жил как раз возле городского рынка, — и вдруг услышала знакомый голос. «Почудилось?! — она обернулась, насторожилась. — Это он! Точно он!» — она вмиг сорвалась с места, ринулась через дорогу, прямо по лужам и апрельской грязи: Снова за окнами белый день, день вызывает меня на бой. Я чувствую, закрывая глаза, — весь мир идёт на меня войной! Сердце стучало в горле, отдавалось в висках, солнце танцевало в кронах деревьев, катилось следом за нею. И она успела! На последних аккордах подбежала к сетчатой ограде, возле которой патлатый парень в кожаной куртке торговал кассетами с лотка. — Скажите, пожалуйста, это кто сейчас пел? — Майя выпалила, с трудом переводя дух, вскинула на продавца сияющий взгляд. Тот понимающе хмыкнул, улыбнулся в ответ: — Что, принцесса, зашло? Это «Кино», «Звезда по имени солнце», — движением фокусника он вытащил из стопки блестящую чёрную коробочку с ярко-жёлтой короной солнечного затмения, протянул на раскрытой ладони. — Клёвый альбом! Лицензия! И всего двадцать пять рублей! — У меня нету, — Майя покачала головой, отступила на шаг. — И никакая я вам не принцесса! День разом померк. Парень пожал плечами: — Ну, тогда в другой раз приходи. На нет и суда нет. — Хорошо. Спасибо, — она отвернулась, машинально поправила съехавшую с плеча сумку и побрела прочь, мимо развешенных халатов и бабок с семечками. «Но зато теперь я знаю, как группа называется!» — Майя была уже в воротах рынка, когда запыхавшийся парень догнал её. — Эй! Да постой же ты! На, держи! Это подарок! — он потупился, неловко сунул ей кассету. — Как сеструхе по разуму. Но в следующий раз приходи с деньгами, окей? А то хозяин мне за недостачу башку отвернёт. Майя оторопело уставилась на чёрную коробочку в руках — не верила своему счастью. — Блин! Да бери, говорю тебе. А через неделю новый привоз будет — я тебе и другие альбомы Цоя закажу. Ну и может ещё что из рока понравится, — парень подмигнул. — И даже если без денег — всё равно приходи! Ты прикольная! А если меня вдруг не будет, так спросишь сменщика. Меня Рома зовут, два через два работаю. Понравился ли ей рок? Не то слово! Это было открытие! Музыка, слова текстов — тревожные, надрывные, на прострел. Эти песни будоражили и звали, заставляли мечтать, злиться, думать, чувствовать… Протестовать! Помогали осознать себя — глухое саднящее одиночество: весёлый продавец Ромка вскоре уехал в Москву… А песни остались. Но странный стук зовёт в дорогу! Может, сердца, а может, стук в дверь! И когда я обернусь на пороге, Я скажу одно лишь слово: «Верь!» Она ждала, верила. И переписывала тексты в дневник, который в итоге её и сгубил… В сентябре в их 11 «Б» пришла новенькая — Окси. Оксана Сижук. Коротко стриженная, с волосами, выкрашенными в дерзкий малиновый цвет, в драных джинсах и малиново-чёрной клетчатой рубашке, она сразу стала притчей во языцех и камнем преткновения — а Майе вдруг захотелось её нарисовать. И вышло очень похоже — даже лучше, чем в жизни: добавились кожистые крылья и ошейник в шипах. Окси заметила, восторженно округлила подведённые чёрным глаза, спросила, может ли взять портрет себе, — Майя с готовностью кивнула: «Конечно!» Новенькая расстегнула цепочку на шее и протянула на раскрытой ладони подвеску-кристалл: — Это тебе взамен! Ты талантище! На следующий день они уже сидели за одной партой, переписывались на вырванном из тетради листке все уроки напролёт — обо всём на свете! И у Майи пекло в груди, огнём жгло лопатки — будто там вот-вот прорежутся крылья. Она нарисовала рядом с карандашной Окси ангелочка-себя, а соседка вывела красной пастой сердечко. Майя вспыхнула. Под партой они переплели пальцы — Окси невесомо провела ногтями по её ладони, по запястью — и от этой едва уловимой ласки внутри стало сладко и горячо. Сердце билось, отдаваясь упругими толчками в ушах, в животе — во всем теле. Она чуть подвинулась, будто невзначай касаясь ноги Окси своей — а та мучительно-медленно провела по её бедру раскрытой ладонью. Вверх! Прямо под юбку! Майя обмерла вся, окаменела… И тут грянул звонок! Её больше не волновали оценки, шепотки за спиной, молчание дома. Не хотелось ни спать, ни есть — было только ощущение полёта и эйфория. Майя писала в дневнике о том, что любит Окси, видит её каждую ночь во сне… О том, как страшно и стыдно открыться, но нет сил перестать чувствовать. Строчки начинали вдруг рифмоваться, складывались в стихи. Я не хочу говорить о любви — Белое солнце ладонью накрою. Я не хочу, но ушли корабли Из бухты, где мы не бывали с тобою. Я не хочу в эти тихие дни Видеть толпу одинаковых лиц. Я не хочу, но погасли огни, И тонкие линии падают вниз. Я не хочу ни смеяться, ни петь — Но губы мои эту песню сложили. Я не хочу, но рождается свет Из мыслей моих и космической пыли! Я ходила босиком по стеклу, Странные птицы клевали стекло, Я резала пальцы, мне было тепло! Это моя любовь! А Окси даже не подозревала ни о чём — вплоть до того самого урока математики, когда Майю вызвали к доске, а она впервые в жизни не подготовилась уроку. Краснела и мялась, крошила в пальцах мел — белая пыль сыпалась на носки чёрных туфель, на пол — а в голове было пусто и звонко. Яркие точки мельтешили перед глазами. — Ну что же ты, Улезко? Не выучила? — Валентина Федоровна, математичка, испытующе глянула на неё, открыла журнал. — А она теперь не Улезко, а Уу-лесбко! — радостно выкрикнул с последней парты Андрюха Бушуев. — Дрочила на Сижучку всю ночь — вот и не выучила нифига! — Бушуев! — А что! Я правду говорю! Вот, она тут в своём дневнике пишет… Договорить Бушуев не успел. Окси налетела на него малиновой фурией, целясь когтями в глаза, попыталась вырвать тетрадку из рук — куда там! Только белые клочки полетели. Бушуев перекинул разодранный дневник Кривцову — закадычному другану, — тот открыл на середине, прочёл вслух ещё. Что именно — Майя уже не слышала. Её душил ужас и мучительный стыд, ненависть. Хотелось провалиться под землю — через все школьные этажи. Уничтожить себя, стереть. Все звуки слились в тяжёлый сплошной гул. Нечем стало дышать. Что-то потекло из носа, из глаз. Она машинально провела по лицу — пальцы выпачканы в красном! Кровь! У неё же все руки в крови! Девочки завизжали… Майю увезли на скорой в областную больницу — там она и услышала свой диагноз. Острый лимфобластный лейкоз. Но так и не узнала, — ни про то, что её маму и родителей Окси вызывали на педсовет, а потом — к школьному психологу; ни про то, какие они выводы сделали из этого: Оксану отправили доучиваться к родственникам в Казань; та писала на домашний адрес Улезок пылкие письма — а мама их читала и методично рвала одно за другим. Мама так ни разу и не пришла навестить Майю. Мама не простила её. Окси снилась — но всё реже. И больше не складывались стихи. Майя начала новый дневник. *** «Боль… её нет.… Забылась, ушла — осталось лишь онемение. Ко мне никто не приходит, кроме врачей. Да я и не нуждаюсь в чьём-либо внимании. В реанимации — мерное попискивание приборов. За окном — непрерывный шорох дождя. Качаются мокрые ветки, стряхивая бисер капель. Вот и настала моя любимая осень… Теперь мне снятся другие сны. Странные, пугающие ощущением реальности. Порой, просыпаясь по утрам, я не могу даже понять, какой из этих двух миров настоящий: этот, состоящий из одной лишь палаты со стерильными панелями и люминесцентными лампами под потолком, или тот — с пустыми и холодными городами, полными серых теней, с зелёным небом над искрящимся розовым морем… А ещё — я слышу сквозь толщу стен, как падают жёлтые листья». — Ма-ай? — в палату просунулся любопытный носик Тамарки. — Привет! Расскажешь мне сказку? Или тебе плохо сегодня? Ты грустная… — Нет, всё хорошо. Иди сюда, солнышко! — она встрепенулась, сунула дневник под подушку и притянула Томку к себе. Вдвоём они устроились на кровати — прямо с ногами, — и Майя вытянула из-под ворота ночнушки кулон — прозрачный кристалл на цепочке. Тот самый. Он качнулся, вспыхнул, отражая солнечный луч… На Томкином лице заплясали радужные зайчики. — Ну, слушай! В некотором царстве, некотором государстве жила-была ведьма! Томка затаила дыхание. Майя поправила её съехавший платок и продолжила: — Ведьма была ни злая, ни добрая. Просто жила сама по себе в лесу, творила своё колдовство и к людям особо не лезла. Но они приходили к ней иногда, если надо было добыть снадобье или волшебный амулет. Ведьма никому не отказывала. Ещё она давала мудрые советы и выращивала цветы вокруг своего домика. И однажды сам дух леса вышел полюбоваться на её сад. Чтобы не напугать ведьму, он превратился в прекрасного юношу — и когда глаза их встретились, они сразу поняли, что влюбились друг в друга… Майя машинально открыла чистую страницу и начала быстро рисовать синей ручкой высокие сосны, заросли роз и крытую дёрном крышу приземистой избушки. В палате запахло хвоей. — А как её звали? — шёпотом уточнила Томка. — Ведьму эту… — Ммм… Марина! А дух был просто дух. Он только Марине сказал своё имя. Потому что тот, кто знает имя духа, имеет над ним полную власть… Они провели вместе все лето, а к осени поняли, что у них будет ребёнок. — А свадьба? — Томка нахмурилась. — Когда моя сестра залетела, мамка сразу сказала, что нужно свадьбу играть, пока не толстая ещё! Майя фыркнула было, но тут же стала серьёзной: — Не успели они свадьбу сыграть, Томчик. Потому что жители деревни были злые невежи. Там стали умирать коровы и начался голод — и крестьяне решили, что это Марина им пакостит. А она совсем не при делах была, но люди уже не слушали. Они взяли колья и топоры, окружили ведьмин дом… — И сожгли её, да? — в круглых Томкиных глазах стояли слёзы. — Ведьм всегда на кострах жгут, я знаю! — Ну… в общем-то, хотели, да. И даже запалили костёр. Но Марина была такая красивая, что сам дух огня влюбился в неё и захотел забрать в свой мир. И единственное, на что он согласился взамен — сохранить жизнь ещё не рождённому малышу. Когда пламя погасло, жители деревни увидели, что в остывающем пепле лежит младенец и играет с тлеющими угольками. Волосы у него были красными, как огонь, а глаза — зелёными, как молодая листва. Староста, самый смелый, подошёл, ребёнок потянул к нему ручки — и на старосте вспыхнул сюртук. Все испугались, кинулись тушить — а младенца и след простыл… Майя замолчала, прикрыла устало глаза. Притихла и Томка — сказка была странной, немного страшной, и почему-то казалось, что это только начало. Она нерешительно тронула старшую подругу за рукав, — та лишь качнулась. По бледному лицу ходили неясные тени, губы чуть шевелились — но слов было не разобрать. Испуганная Томка тихо сползла с кровати и выскользнула за дверь — позвать медсестру…