Придумай меня живым

Ты веришь, что с мокрого серого неба Увидят, придут и протянут ладони, Оценят, что мог бы убить, но не сделал, И что ты сумел, но кто видел — не понял. Ненужные принципы, голос всё тише, Привычка молчать понадёжнее кляпа, Но веришь, что всё же однажды отыщешь Того, кто поймёт, что ты волк, а не тряпка, Ты видишь её, опуская ресницы, Ты веришь, что стоит позвать хриплым воем, Они, из созвездия Белой Волчицы, Придут обороной и встанут стеною. Ты видишь — она пробегает по небу, Ты знаешь, что белых волчиц не бывает, Но ты видишь смысл во всём, что ты сделал, Пока Белая Волчица ищет свою Белую Стаю… (Сашка Кошка) Марик лежал и смотрел ковёр. Это, конечно, не телик, кина не крутят, но если долго глядеть — в узорах чудится разное: зайцы на санках, корявый дракон о двух головах, чёрные осьминожки. А чуть отодвинешься — опять дурацкие завитки ни о чём. На потолке тоже можно было всякое найти в трещинах, но ковёр в разы интереснее, да и глаза от лампочки начинали болеть: она прямо над Мариковой кроватью висит. Выписали его из больницы неделю назад. И снова был пазик из райцентра, и морозная стынь, и мама плакала молча — только крупные солёные капли падали Марику на лицо. Закутанный в платок, плед, шарфы, куртку и пуховик, он лежал у мамы на коленях. То и дело проваливался в чёрную обморочную дурноту. Его мутило, корёжило, не было сил даже рукой шевельнуть. Саркома оттяпала ногу, но не наелась, решила дожрать остальное. Теперь вот уже засела глубоко внутри, грызла вовсю. «Casus inoperabilis» — с трудом разобрал он тогда на бумажке, вклеенной в его медицинскую карту. Сунулся украдкой, когда мама пошла в туалет, а его оставила сидеть возле ординаторской. «Под наблюдение районного терапевта» — ага, как же! Держи карман шире! Он тогда уже наблатыкался, знал, что к чему: никакого наблюдения ему не светит. А терапевта — тем более. «Свежо предание, да верится с трудом», — так любила говорить их русичка. Школы ему теперь тоже не видать… Так что пусть себе говорит. Другим. Мама вышла из уборной с опухшим лицом и краснющими глазами. Документы и смену белья уложили в спортивную сумку, вместе с одноухим медвежонком Степаном и красной пластиковой кружкой. Домой. Не потому, что выздоровел, — просто лечить его больше не было смысла. Теперь метастазы и в лимфоузлах, и в средостении, и в лёгких… он весь прошит ими насквозь. Такое не лечат. Марик умрёт, а Степан останется. И стоило ему этакое подумать, как на глаза набежали слёзы, защипало в носу. Хлюпнул тихонечко, а потом прорвало. Рыдал до икоты, до кашля. Выл, давился соплями: жалко! Маму, бабушку, Степана, с которым уже и не поиграет никто — закинут, небось, в чулан, чтобы не вспоминать. С глаз долой — из сердца вон. Мама на работе, бабушка в церкви, медсестра с капельницей только в обед придёт. И, наревевшись вдосталь, Марик провалился в тяжёлый, душный сон-морок: почудилось ему, что он снова в больнице — и нависает над ним та стрёмная тётка с гладким лицом. Вернее, без лица вовсе. Всё ближе, ближе. Страшно до одури! Розовая кожа вдруг темнеет, проваливается внутрь — теперь голова напоминает по форме не яйцо, а воронку. И воронка эта затягивает, засасывает его в глубину. Выпивает душу. Марика аж подбросило! Он очнулся, завозился в постели… понял, что весь мокрый. Футболка, простыня, пододеяльник — хоть выжимай. Вспотел? Описался? Стиснув зубы, перекатился на край кровати, где хоть немного осталось сухого, съёжился, сжался в комок. Вот с тех пор, как начала ему сниться эта мымра безглазая, и пошёл рецидив. Он тогда почти всё время валялся в отключке, толком даже не помнил, когда кого выписали из их палаты, куда делась Майя. Вернее, помнил, но это, похоже, тоже был один из его странных глюков: ну не может человек выпрыгнуть через нарисованную в стене дверь! Или может? Это же Майя… Майя-волшебница. А безглазая, судя по всему, его смерть. Вот и снится: ходит по пятам, ждёт своего часа. Ну, теперь уже скоро. Ему ведь даже дышать — и то больно. Кашель душит. Шея распухла так, что голову не повернуть. А в грудину будто углей насыпали: жжётся. И каждая клеточка болит, плачет на разные голоса. Кожа отслаивается, шелушится. Слазит, будто со змеёныша. Уже и таблетки не помогают! И есть не хочется совсем. Только пить. Ещё и тошнит всё время. Прикрыв воспалённые веки от света, Марик вспомнил их старого кота Клёпу. Тот сперва похудел, стал как скелетина, шерсть лезла с него клоками. А потому отчего-то раздулся. До круглого живота своего не давал дотронуться. И кричал, выл всё время. Плакал. А однажды встал и ушёл — откуда только силы взялись?! Вот с тех пор они Клёпу не видели. «Вот бы тоже куда уйти! Только как же я покульгаю такой… недодохлый?!» — лютая, смертная тоска стиснула грудь, горло. И он снова подумал про Майю и странные свои сны. Мрачно усмехнувшись, из последних сил потянулся к тумбочке. Там в банке из-под кофе были понатыканы ручки, фломастеры, карандаши, рядом лежал блокнот с рецептами. Едва не опрокинув банку, ухватил, вытянул не глядя — в пальцах оказался толстый зелёный маркер. Марик отогнул уголок ковра и прямо на обоях принялся рисовать дверь. От усердия высунул кончик языка, свёл к переносице брови. Обозначил петли, круглую ручку, замок. Но одной двери ему показалось мало: уж больно сиротливо она смотрелась. Чуть подумав, пририсовал окошко, крыльцо, стену, крышу, а на ней — трубу и кудрявый дым. Потом появилось дерево рядом с домом, дорожка от крыльца. На дорожке сидел и улыбался смешной пёс. Майя подарила ему щенка однажды — такого хорошего, славного. Жаль, что тот убежал! «А может, это он и есть? Только вырос! Команды, наверное, уже знает…» — Марик улыбнулся через силу. Он откинулся на подушку, с трудом перевёл дыхание. Устал. Рисовать не так уж и легко оказалось. И тут, скосив глаза, заметил странное: зелёный пес на стене стал немножечко ближе. Да и не зелёный он вовсе был, а чёрный. С острыми ушами, умными карими глазами, чутким носом — похож на овчарку. Наклонил голову набок — и несмело вильнул хвостом. И вдруг оглушительно гавкнул! Вскочил, понёсся широкими скачками навстречу, увеличиваясь с каждой секундой. Не успел Марик ахнуть, как горячий розовый язык уже вылизал ему лицо, шею, макушку. И кто-то заливисто захохотал рядом. Так знакомо! Так здорово! Его стиснули в горячих объятиях, принялись целовать и тормошить. — Ты?! Ты пришла?! — он рвано выдохнул, не веря своему счастью. Откуда они все тут взялись?! И Майя, и медбрат из их отделения — он совсем немного поработал, но Марику хорошо запомнились яркие серые глаза парня и песни под гитару по вечерам: про звезду, про снег, про группу крови. Они тогда вместе пели! Это же он рисовал вдвоём с Майей татушки всем, кто просил! И Марик тогда тоже хотел, даже встал в очередь — но очередь до него не дошла. А то заказал бы себе такое же солнышко, как у этого дяди Вити на футболке. Крутой знак! — Вырастешь — набьёшь себе настоящую! — рассмеялся тот, будто прочитав его мысли. — А сейчас я тебе кое-что получше изображу. Ну-ка… дай-ка! — он потянул маркер из пальцев Марика, откинул его одеяло. На секунду нахмурился — и вдруг прямо по простыне провёл толстую линию! Следом за ней — вторую, от распухшей воспалённой культи. — Чёрт! Он засохший какой-то! Айк, дай другой цвет! О, розовый! Отлично! — и он бодро зашорхал фломиком по ткани, а Марик отчего-то зажмурился, забоялся смотреть. Сердце стучало часто-часто: и в груди, и в горле, и в животе. Нога нестерпимо зудела. Правая, та, которую отрезали. Но это дело как раз привычное. Она и ныла частенько, и крутило её. Доктор Сан Саныч сказал, что это фантомные боли — так случается. Мозг помнит нервные окончания, привык к ним — и никак не может поверить, что целой части сети теперь нет. Вот и работает по привычке, посылает и ловит сигналы из пустоты. — Ну-ка, зацени! — раздалось над ухом. — Как тебе такая конечность? — Да лишь бы не обе левые! — фыркнул кто-то у изголовья. Марик широко распахнул глаза — и сразу же рот. Заодно. А ведь было от чего: у него внезапно оказались обе ноги сразу! Только правая от колена до самой щиколотки была густо вымазана зелёнкой. Но она была настоящая! Целая! И совсем-совсем не болела! И вообще — нигде ничего у него не болело! Легко дышалось, на душе было так весело и здорово, как бывает только в начале каникул или когда оправишься после долгой тяжёлой болезни. — Я выздоровел! — завопил Марик, спрыгнул с постели. Он был такой лёгкий, что спружинил от пола, заскакал по спальне в одних лишь трусиках. Он чувствовал себя газировкой: изнутри миллионами пузырьков поднимались, щекотали его радость и смех. И он кинулся обнимать всех подряд: дядю Витю, так и не выпустившего розовый маркер из пальцев, Майю, незнакомого высокого парня, похожего на рок-звезду, чёрного лохматого пса и худенького сопливого пацанёнка в обносках. Пёс скакал вокруг, норовил лизнуть его в нос, а пацанёнок — наоборот. Стушевался, спрятался за спины других. Майя взяла его за плечи и поставила перед собой. — Марик, познакомься, это Трой. Он нас спас. Поэтому и хотим попросить. Помоги, — не в службу, а в дружбу. Скажи, может он пожить у тебя? Трой зыркнул исподлобья. Под глазом у него синел здоровенный фингал, на щеке кровила ссадина. Марик замялся: — Да пусть живёт! Чего уж! Только вот мама с бабусей что скажут?! — А ничего они не скажут! — дядя Витя Таурин вдруг весело и хитро подмигнул. — Мы ему сейчас документы нарисуем — комар носа не подточит. Это же твой кузен из… Ну, допустим, из Суздаля. Нет, лучше из Грозного — там война идёт. Меньше претензий будет, — он потёр ладони. — А родственники твои его вспомнят, даже не сомневайся! Он же раньше у вас каждое лето гостил! Неужто забыл? Марик нахмурился — но лишь на секунду: он вдруг действительно вспомнил двоюродного брата Тро… Трофима! Сына тёти Кати. Как они вместе играли в индейцев, и в казаков-разбойников, и строили запруду на речке. — Ты только покажи ему всё, помоги освоиться! — Майя наклонилась, от её волос пахнуло травами, цветами и солнцем. Чмокнула его в щеку и горячо зашептала: — Ты самый-самый замечательный человек, Марик! И проживёшь долгую, счастливую жизнь. А нам пора. Ты уж прости! — Куда вы?! — он вскинулся, расстроенный и потрясённый — ведь только-только встретились! Даже не познакомились толком, не подружились. — Туда, где нужна наша помощь. Мы ведь бережём мир, и как он чувствует нас — так и мы его. Держим грани кристалла, чтобы он оставался целым. — Они хранители! — подал вдруг голос названый братец Трофим. — Такая уж у них работа. Мир беречь. А ты не вешай нос, паря! Я тебе сейчас знаешь какую штуку покажу… В нарисованном домике под ковром вспыхнуло жёлтым окошко.