Расходящиеся тропы

Повешена моя малютка! Нет, нет жизни!

Уильям Шекспир, трагедия "Король Лир".

      Камень в кольце, что дал Дику кансильер, то и дело вспыхивал алым, делаясь похожим на глаза Закатных Тварей, что жили под Гальтарой и питались живыми душами.       Закололо под лопаткой. Дик, не в силах справиться с собой, сел на бортик фонтана и с тупым равнодушием отметил, что медных и серебряных монет на дне чаши после дня святой Октавии порядком прибавилось.       Вокруг него шумела площадь, говорили и смеялись люди. Дик их не слышал.       Он крепко, до боли сжал кулаки.       На одной чаше весов верность клятве и долгу, верность человеку, который помог ему, когда все отвернулись, учил и лечил; который открыл ему весь мир, дал почувствовать вкус силы, славы и будущее. Хорошее будущее.       Переливчатый, рассыпающийся колокольчиками смех бил по ушам. Силясь спастись от него, Дик закрыл глаза и вспомнил один разговор.       В тот вечер они с Айрис катались верхом. Сестра сделалась необыкновенно задумчивой и все гладила своего Бьянко невпопад. Дик попридержал затанцевавшую Сону и глядел на сияющие надорские снега, укрывшие лес и скалы. Он скучал по ним.       По жалобам дяди Эйвона на здоровье, рукоделию тети Аурелии, матушкиным молитвам в часовне, тихому смеху девочек и всем домашним — тоже.       Но по белоснежному покрову, кутающему поля и леса в снежные шубы от середины осени до самый весенних ветров — особенно.       В Олларии зима была промозглой и грязной.       Большая снежинка упала Айрис на нос, и она громко чихнула.       — Дик, а королева красивая?       Тонкая и утонченно-нежная красота Катари, может, и меркла рядом с Марианной и другими яркими женщинами, но Дику фиалки и гиацинты были в сто раз милее роз. Древние гальтарцы были правы, и разве не может быть прекрасное тело вместилищем прекрасной души?       — Для меня — лучше всех.       Именно сестре Ричард и рассказал о своей любви к королеве, и Айри его поняла. Для него не существовало женщины добрее, лучше и чище, чем Катарина Ариго.       — А твой эр? — Спросила Айрис с жадным любопытством ребёнка, которого оставили в лавке со сладостями. Дик вздохнул. Рассказать о монсеньоре значило допустить непристойность, поэтому он воспользовался словами мэтра Абеляра, что учил их рисовать в Лаик.       — Он южанин. У него светлая кожа и темные волосы, это всегда смотрится выигрышно. Нам кажется красивым все, что зеркально отражает и дополняет друг друга. Так устроен человеческий глаз: смотреть на яркое и контрастное приятнее, чем на полутона, из-за напряжения и столкновения, что порождают противоположные цвета.       — Зануда! — Айрис собрала с ветки снежок и запустила ему в лицо. — Я не спрашивала про законы живописи! Ты мне скажи, твой эр красивый или нет?! Не как картина, а как человек, понимаешь?       Дик не стал говорить Айрис, что на монсеньора глядит с вожделением половина столицы.       — Он хороший воин.       — Понятно. — Айрис не скрывала досады. — Увидеть бы его хоть одним глазком, что это за чудо чудное! Знал бы ты, как я хочу в столицу! Здесь так тоскливо, что хоть в гроб ложись, а матушка меня ненавидит.       — Не говори так. Матушка, — Дик попытался урезонить сестру, — всегда была строга и желала нам только добра.       В глубине души Дик соглашался с Айрис. Матушкина добродетель не сделала счастливым никого. Серые камни Надора будто высосали из нее всю радость.       Сона и Бьянко тревожно заржали.       — Хочу и буду! — Теперь Айрис тряхнула головой, как норовистая лошадь. —Будь ее воля — похоронила бы меня заживо!       Они спешились. Ричард принялся отогревать озябшие руки сестры.       — Я заберу тебя. Дай срок.       В шестнадцатый день после Изломной ночи Дик еще верил, что сдержит свое слово и исполнит обещание.       Минула почти половина года, Айрис оставалась в Надоре, а Дик… Дик радовался, что никто из его семьи не оказался под ударом, и случись что — у матушки, девочек, дяди и тети есть шестнадцать дней, чтобы спрятаться.       У него нет и суток. Он совсем не знал, что делать.       Верность монсеньору означала верность Дораку.       Человеку, который устроил резню в Октавианскую Ночь… хорошо, это был не он, но…       Накатила духота, как перед приступом грудной хвори, Дик рванул ворот колета и постарался дышать на счет.       На другой чаше лежало много больше. И Катари, и эр Август, и семья Валентина Придда, и Люди Чести, и их вассалы, их поверенные и слуги. Заслуживали они смерти? Нет!       Но именно на смерть их обрек Дорак, и если Ричард Окделл ничего не сделает, к концу лета всех тех людей отправят в Занху.       Кардинал Сильвестр… проклятый паук держит Великую Талигойю за горло, а они бессильны перед ним! Почему, почему его нельзя заколоть кинжалом святого Алана на балу или на каком-нибудь совете? Зачем все это, зачем все так? Все хорошие люди: отец, Мишель Эпинэ, Оскар, святой Оноре… теперь они все умерли, а Ричард Окделл ничего не может сделать. Монсеньор или Катари, Катари или монсеньер?       Рядом плюхнула серебряная монетка. Ричард посмотрел на пошедшую кругами воду и увидел свое и бесконечно чужое лицо. Из глубин не то фонтана, не то вечности на него смотрел святой Алан:       — Я был верен своему королю. До конца.       Значит, и Ричарду Окделлу нечего праздновать труса.       Нет, постойте!       А почему он должен убивать монсеньора?       Особенно накануне войны! Разве не Дорак подписал список? Разве не Дорак приговорил Катари и эра Августа? Разве он не губит страну? Разве не из-за его поборов Надор нищий? Так почему за его грехи должен гибнуть невиновный?       Хорошо, почти невиновный.       Эр Рокэ и пьет, как лошадь, и сквернословит, и нарушает заповеди, и постоянно прелюбодействует, и дерется на дуэлях, но.. . Разве Создатель не завещал любить грешника и ненавидеть его грех? Разве Ричард Окделл не добрый эсператист?       Дик повеселел и почувствовал, будто за спиной выросли крылья. Вот решение! Нужно всего лишь убить Дорака, а монсеньора и эра Августа с Катари он помирит.       Дик вскочил с бортика фонтана, но не удержав равновесия, упал и больно, аж звезды из глаз посыпались, расшиб лоб. Он бы ни за что не поднялся на скользком самостоятельно, если бы…       Если бы его не подхватили сильные и заботливые, точно у отца, руки.       — Ну-ну, не надо падать, не то голуби изгадят ваше платье.       Голос, чистый и смутно знакомый, доносился до него как сквозь толщу воды. Дик поднялся, вскинул голову и выдохнул, не сумев сдержать удивления и ужаса.       Он знал это некрасивое, но изумительно живое, будто сияющее изнутри лицо. Преосвященный Оноре стоял напротив него в покрытой пылью рясе.       В голову полезли всякие ужасы о выходцах, но преосвященный Оноре отбрасывал тень. И как тогда, в день диспута, тени будто разбегались от него.       — Вы же умерли, — только и сумел сказать Дик.       — Я жив. Вы меня с кем-то перепутали.       Проклятье, а ведь в самом деле перепутал.! Лицо похоже, но не он, совсем не он… И ряса олларианская, ненавистных черно-белых цветов.       — Прошу меня простить. Я обознался.       — Со всяким бывает, — сказал олларианец и растворился в толпе. Запястья в том месте, где он держал, слегка саднило.       По мере того, как Дик подходил к дому на улице Мимоз, им все больше овладевала неуверенность. Легко сказать — убей Дорака. До проклятого аспида пойди доберись.       Перед тем, как войти в за ворота, Дик спрятал кольцо. Сегодня оно ему не понадобится, а монсеньор наверняка спросит, с чего герцог Окделл носит перстень с символом Дома Молний, и слово за слово вытрясет из него всю правду.       На лестнице он столкнулся с чем-то недовольным Хуаном.       — Монсеньор…       — У себя. Велено не беспокоить.       Дик едва не выдохнул от облегчения. Любое промедление означало неизбежную отсрочку перед неизбежным. А то, что эр Рокэ опять пьет, будет язвить и говорить, что он никого ничему не должен — к этому давно все привыкли.       На лестнице Дик услышал резкое, протяжное пение, и не удержался, подошёл к дверям кабинета послушать. Эр Рокэ так красиво пел, но без двух бутылок кэналлийского даже не притрагивался к гитаре. Раздался последний перебор, а потом вежливые хлопки — монсеньор был не один.       — Тебе бы пойти в актеры, Росио.       Дик с удивлением узнал голос Лионеля Савиньяка — старшего брата Арно и капитана королевской стражи. Что он здесь делает?       — Оставь, — ответил монсеньор, на южный манер растягивая слова. — Что такое выдумки Дидериха в сравнении с жизнью?       Вот, опять! Монсеньор смеялся над трудами Дидериха, случая не упускал, чтобы не упрекнуть за отсутствие жизненности и правдоподобия, но Дик их за это и любил!       Не говоря о том, что герои Дидериха были во всем лучше и великодушнее, чем он. Дик хотел быть таким, как принцесса Рената, отказавшаяся говорить отцу-королю о своей любви на людях, или дора Леонсия, не побоявшаяся заступиться за оклеветанную сестру, или его любимая графиня Маргарет, которая переоделась мужчиной и отправилась выручать из тюрьмы жениха и брата, хотя про жизнь в Надоре поэт безбожно наврал! Вовсе пастухи не сношают овец и не превращаются потом в волков! И юбок не носят уже двести лет как.       — Он занятно пишет. — Ответил эр Лионель. — Хотя безнадежно устарел. Ты скажешь, что в его драмах и сонетах нет жизни, но в сонетах Барботты и салонных терцетах или триолетах их и того меньше. Росио, Росио, некрасиво кусать сосцы нашей кормилицы.       Сердце Дика преисполнилось признательностью к старшему брату Арно. Он был рад, что за его любимого поэта заступились.       — Ты взялся меня воспитывать?       — Зачем? Мне есть на что употребить себя.       Монсеньор вновь тронул струны гитары и, прежде чем запеть песню о поруганной невинности, бросил лениво:       — Мой оруженосец его обожает.       Эта песня Дику сроду не нравилась. Было в ней что-то червивое и отвратительное. Когда эр Рокэ закончил, брат Арно спросил задумчиво:       — Думаешь, мальчишка клюнет?       Какой мальчишка? Не о Дике ли речь и… пора бы отсюда убраться! Невежливо подслушивать… Нет. Его услышат.       Стоять тихо. И не дышать.       — А с чего бы нет? Эта невинность, Ли, непроходимо глупа. Мне странно, что старый ызарг не взял мальчишку в оборот, не в его привычках упускать настолько выигрышный ход. Подтолкнуть, что ли? Нет, не буду. День или два — и этот дурень прибежит меня убивать, как миленький. Наверняка попытается убиться сам. Это называют порядочностью, но по мне — еще одно проявление глупости.       Дик стоял ни жив ни мертв, и только чувствовал, как под ним начинает дрожать пол, а щекам стало горячо и мокро.       — Может, отправить его в Торку? И от тупицы может быть польза… Погляди на Вейзеля.       — Помилуй. Курт Вейзель — честный бергер, а не великий герцог. Он может позволить себе ограниченность и, как говорил старина Вальтер: «Вериги жесткие морали и чести праведный оскал». Сильный и умный свободен от всей это сентиментальной чуши. Кроме того, должен кто-то меня развлекать? А Ричард Окделл… пф, пустое место. Впрочем, это и хорошо. Человека умного мне было бы жаль, а так… мальчишка, как и отец до него, всего лишь еда и траченое молью знамя. Я говорил ему не подталкиваться. Меня не услышали. Сам виноват.       «Убитые и ограбленные сами виноваты в том, что их убили и ограбили, — прозвучал в ушах Дика насмешливый голос, — либо они слишком трусливы, либо слабы».       Нет, нет, пожалуйста, нет, это неправда! Это не может быть правдой!       Наверное, так чувствуют себя люди, которым вонзили нож в спину.       За стеной послышался смешок.       — Я понял, отчего ты не любишь Дидериха.       — Вот как?       — Ревность. Он уже писал этот сюжет. А ты тщишься воплотить его в жизни.       Да, точно! У Дидериха же есть неоконченная трагедия с похожим сюжетом…       Сон. Пожалуйста. Пусть это будет сон.       Неужели для эра Рокэ ничего не значат ни клятвы, ни присяга, ни Вараста?…       Не значат.       Оскара он разыграл точно так же. Спровоцировал и списал в расход. Теперь настала очередь Дика... Желая проснуться, он схватился за острие кинжала святого Алана и понял, что не спит.       Кровь на лезвии была настоящая. Также, как и порез на его запястье.       В кабинете, между тем, продолжали говорить.       — Нет. Старик до отвращения банален. Искалеченный страдалец, умирающий за возлюбленную — это скучно и сто раз уже было. Нет, в самом деле, мальчишку что же, не проняли яблоки нашей страдалицы? Или настолько хочет выслужиться?       — Не знаю. — Ответил граф Савиньяк прохладно. — Лучше спой песню о ройях.       — Это можно.       Ворон с силой ударил по гитарным струнам, а Дик, чувствуя странную омертвелость в груди и прижимаясь к стене, спустился вниз.       Оставаться здесь, в этом доме, среди пропитавшихся ложью стен, рядом с человеком, который убил его отца и нацелился на него, Дик больше не мог. Как и не мог он больше доверять эру Августу. Если Ворон все знал заранее — значит, шулеры они оба.       Найти бы Катари, поговорить с ней, но… не надо ее подставлять. Нельзя давать кардиналу повод ее низложить и убить.       Широким движением Дик вытер лицо: никто не должен видеть слез Повелителя Скал.       Внизу он столкнулся с Хуаном.       — Дор Рикардо, куда же вы на ночь глядя?       Дик почти не видел его лица, но слышал голос. Бежать, уйти отсюда, иначе он убьет Ворона, а его убьют кэналлийцы. И все будет зря.       — Мне… мне…       Дик ненавидел мямлить, но сейчас не мог придумать подходящей лжи.       — Я вспомнил, что мне назначали встречу. Совсем из головы вылетело.       — Что передать соберано?       «Что я все знаю!» — чуть не закричал Дик, но удержался. Пока удержался.       — Я буду завтра.       Он вышел из дома, и не взяв Соны, отправился куда глаза глядят по опустевшим улицам Олларии, надеясь нарваться на грабителей и убийц.       Создатель не был к нему столь милостив.       Спустя час или два, когда в небе показалась зеленоватая луна, Дик добрел до полуразрушенных ворот Кладбища Немых.       Со времен Франциска-узурпатора здесь в извести хоронили тела государственных преступников, казненных в Занхе.       Здесь лежал святой Алан, и здесь, сложись обстоятельства чуть иначе, лежал бы отец, и, судя по всему, будет лежать он сам.       Кладбище Немых никем не охранялось и считалось местом проклятым. Ворота его были вечно закрыты, а ключ лежал у коменданта Багерлее. Это Дика не остановило. Разозлившись, он перелез через острые пики ограды, оставив на острие одного из них кусок черно-синего плаща.       Он не знал, зачем сюда пришел, просто слушал песню камня, звучащую под ногами. Песня делалась все громче. Дик пошёл вперед, мимо разрытых ям с известью, дубов и кипарисов.       Песня привела его в самую старую часть кладбища — в непролазный бурелом, где могилы уже сравнялись с землей. Дик ждал чего угодно: смерти, чуда, явления Создателя или Закатных Тварей.       Чуда не случилось. Дик стоял посреди кладбища, на котором хоронили врагов Талига и Олларов, и не мог плакать. Он лишь теперь понимал, как устал за этот бесконечно долгий день. С этой мыслью Дик растянулся на земле и лишь на миг закрыл глаза.       Он осознал себя посреди храма, но не эсператистского или олларианского, а более древнего. Посреди зала с грубо вытесанными колоннами, изображавших не то псов, не то вепрей в виноградных листьев, стояла чаша из голубого камня, а рядом с ней падала с высоты вода из трубы. Дик подошел ближе.       Чужое движение он скорее почувствовал, чем увидел: камни прошептали, что рядом чужак.       — Я ждал тебя.       Из-за колонны вышел олларианец, которого Дик видел днем. Нет, не олларианец! Преосвященный Оноре. Святой Алан. Отец!       — Кто вы? — Спросил Дик, схватившись за шпагу.       Прежде чем заговорить, олларианец до краев наполнил высокий серебряный кувшин водой.       — Нам порой, — голос его звучал совсем как у святого Оноре, — нужен друг. Собеседник, близкий человек, которому можно доверить самое страшное и сокровенное. На твоем месте я вижу своего младшего брата. А кого видишь ты?       — Отца. Святого Алана. Епископа Оноре.       — Должно быть, они много значили для тебя и ты по ним скучаешь.       — Ваш… брат… тоже умер, да? Его убили?       Дику вдруг стало совестно. Он не должен был учинять допрос постороннему человеку. Олларианец пожал плечами.       — Я не знаю. Это было давно. Хочешь, я покажу тебе будущее? Что было, — в чашу полилась вола, — что есть, что будет…       Дик кивнул. Он знал, что делает глупость, что плату с него стрясут непомерную, как всегда и бывало в сказках, но упрямо лез вперед. Он хотел досмотреть этот сон до конца.       — Кого ты хочешь увидеть?       Эра Августа? Кансильер сам выберется. Ворона? Его Дик не хотел ни слышать, ни знать.       — Катари, — сказал он севшим голосом. — Я хочу видеть Катарину Ариго.       Хоть в последний раз. Олларианец кивнул.       — Не отводи глаз.       Пол и стены завертелись в бешеной круговерти. Дик стоял среди парящего над землёй розового от цветущих вишен и миндаля сада. Он знал это место.       Здесь, в аббатстве святой Октавии, и проходили их с Катари встречи. Прежде его проводила мать Моника, но Дик хорошо помнил дорогу и пошел по тропинке вниз.       Вскоре он нашел Катари, но в каком виде!       Корсаж ее платья был распущен, нижняя сорочка из тончайшего кружева порвана, белокурые волосы разметались в беспорядке, юбка из голубого атласа неприлично задралась, а губы распухли точно у Марианны. Ричард чуть не решил, что ей плохо, но Катари вдруг прижала пальцы ко рту и низко застонала, выгнувшись всем телом.       Она еще долго дрожала, а Дик с удивлением заметил, что из под юбки его королевы торчали грубые мужские сапоги и маленький крысиный хвост. Раздался шелест шелка, и на траву вылез очень красивый молодой человек с озорными глазами и странно блестящими губами. В руках он держал кружевную подвязку.       — Что ты наделал, — упрекнула его Катари, — как мне вернуться во дворец в таком виде!       — Как пришла. В этом нет ничего сложного, — сказал молодой человек и с ловкостью горничной помог Катари привести в порядок одежду и прическу.       — Не годится. Слишком цветущий вид. Где твои нюхательные соли?       По лицу Катари пробежала тень.       — Не люблю их запах. Лучше помолюсь святой Октавии.       Она молитвенно сложила руки, и вот уже сидела кроткая и благочестивая, перебирала четки из лунного камня.       Молодой человек, не таясь, любовался ею, и Дик его не винил. Кто бы отказался по доброй воле от красоты и от счастья? Точно не этот красавец с фиалковыми глазами и лёгким нравом. Постойте… почему он так похож на Валентина Придда?       Неужели это…погибший на охоте Джастин Придд? Но, но… но как такое может быть? Разве не был Джастин Придд любовником Ворона? Разве не он распорядился прислать герцогу Вальтеру и его жене картину с Марком и Лаконием?       — Мне сказали, — Катари отложила четки, и по челу ее пробежала тень, — что ты едешь в Торку.       — Да. Не хочу, чтобы о тебе пошли сплетни. Если бы я мог тебе писать… Больше всего я хочу забрать тебя из этой ямы со змеями…       — Тише, молю, — Катари положила палец ему на губы, — ни слова. Ты прекрасно знаешь, зачем я это делаю. Однажды… однажды ты меня поймёшь.       Теперь Катари ежилась от холода посреди теплого дня. Она отвернулась от Джастина Придда, и глаза ее холодно заблестели.       — Королева Талига не заслуживает таких унижений.       — Юстин, — Катари широко распахнула глаза и тихо заплакала, — не делай это со мной. Не искушай меня. Я… я… ты же знаешь, я человек долга. Я не оставлю свою страну на растерзание негодяям, которые рвут ее на части и насилуют, как меня! Знал бы ты, как порой я мечтаю, — Катари схватила лейку и долго, жадно пила воду, — наложить на себя руки и прекратить это унижение. Но я помню, чья я дочь. Я талигойская эрэа, я не могу струсить. Я… я всего лишь слабая женщина. Я надеюсь, — закончила она твердо и решительно, — что следующий сын или дочь будут от тебя. Этого ребёнка я смогу хотя бы любить. Ты — мое единственное утешение. Но иногда… иногда мне кажется, что за мной шпионят даже собственные фрейлины, а твоя мать… твоя мать меня ненавидит, и будь ее воля, она придушила бы меня подушкой!       — Это не так…       Силы оставили ее. Теперь Катари плакала горько и безнадежно, и у Дика сердце рвалось на части. Также как и Джастина Придда.       — Я найду способ это прекратить, — он приобнял Катари, — даю тебе слово.       — Граф Васспард, — Катари отстранилась, — теперь я королева, а вы поданный. Вам следует покинуть это место.       — Как будет угодно моей госпоже.       Оставшись одна, Катари вытерла слезы и сделала придворно вежливое лицо, а потом бросила резко и с досадой:       — Как они мне надоели!       Парящий сад разлетелся на тысячи осколков.       Катари в своем будуаре писала письмо левой рукой и тревожно поглядывала на часы. Когда часы пробили ровно два, дворцовая горничная — на редкость невзрачная девушка — принесла шадди и сказала два слова:       — Работа сделана.       — Спасибо, милая. — Катари протянула ей резной гребень. — Вот тебе за труды. Отправь это письмо и налей мне шадди.       Горничная налила в чашку крутого кипятка пополам с молоком, поднесла своей госпоже, как вдруг упала на ровном месте и коричневая жижа вылилась на правое запястье Катари. Та вскрикнула от боли!       — До чего ты неловкая!       Будуар наполнился придворными дамами и докторами. Герцогиня Придд явилась последней и голосом тусклым, как камни Надора сказала, что девица Ру сегодня же получит расчет.       Он не понадобился. Отправив письмо, горничная пришла к себе, собирать вещи. Не удержавшись, она распустила волосы, причесалась, как знатная дама, и с удовольствием посмотрела на себя в зеркало.       … Когда дверь сломали дворцовые слуги, они нашли окоченевший труп с лопнувшей красной кожей. Тело вынесли на носилках ночью, чтобы никого не пугать, и закопали в общей могиле, среди воров, шлюх и фальшивомонетчиков.       Перед Диком вновь был сад в аббатстве святой Октавии. И вновь Катари сидела, и говорила на этот раз Оскару Феншо, как она одинока и несчастна, и какое страшное место дворец.       — Знаете, я всегда мечтала о младшем брате. Старшим не было дела до вышедшей из колыбели сестры…       — И буду счастлив быть моей королеве защитником и братом!       А после Оскара были другие юноши из Лаик. Валентин Придд, Ричард, сын герцога Ноймаринена по имени Эрвин, Эстебан Колиньяр, который в первую же встречу попытался задрать своей королеве юбки. Катари кричала и отбивалась.       — Вы с ума сошли! Граф Сабвэ! Кто вы, и кто я!       — Я наследник герцога Колиньяра, а ты течная сучка, и раздвигаешь перед всеми ноги!        Подлец! С женщиной нельзя так разговаривать! Даже с Марианной… Дик схватился за кинжал, а потом вспомнил, что его никто не видит.       — Что-о?! Вон отсюда!       — Сначала оближи моего дружка.       Колиньяр попытался завалить Катари на землю, но та вывернулась, и задыхаясь, побежала к аббатству и долго сидела в келье матери Моники.       — Я это так не оставлю…       После ее слов Дик долго смотрел на тело его однокорытника, распростертое на каменных плитах Нохи, и пытался принять, что его королева, его звезда и светоч, на самом деле шлюха. Она всем им говорила одно и тоже, а после смотрела на медальонный портрет святой Октавии, пыталась воспроизвести правильное выражение лица, но выходило слишком сладко. И отвечали они ей тоже почти одинаково. Они видели даму в беде, святую и Талигойскую Розу.       Святая оказалась ведьмой.       Теперь Дик видел их последний разговор и поразился тому, сколь нелепый и глупый вид был у него, когда Катари говорила про стол кансильера и солдатские сапоги.       Катари же действовала уверенно и привычно, будто она разыгрывала эту сцену не первый раз. Доведя Ричарда до отчаяния и оставшись одна, она в ярости порвала шелковый шарфик на мелкие клочки и прежде чем уйти, бросила презрительное:       — Ничтожество. — Она нежно улыбнулась. — Тупица. Дрянь.       Она засмеялась, как если бы речь шла о чем-то забавном. Успокоившись, Катари поправила волосы, сделала все то же кротко-страдальческое лицо, и ушла.       Обрывки шелка остались лежать на скамье.       Словно со стороны, Дик увидел все, что должно было бы произойти с ним, выбери он Катари от чистого сердца. Отравление. Возвращение вместе с армией захватчика. Лжесвидетельство на чуде. Обрушение Надора. Смерть матушки и девочек. Клятва на крови. Предательство и убийство. Он зарезал свою кроткую и нежную королеву, оказавшуюся самозванкой и мещанкой, как курицу. Казнь без причастия и раскаяния.       Маленький южанин с пышными усами пристрелил его, точно бешеную собаку, и закопал в яме, завалив для верности камнями.       Это все он сотворил? Нет! Нет!!! Герцоги Окделл не отравители и не убийцы, он бы не посмел! Это было последнее, о чем он подумал перед тем, как провалиться во тьму.       Дик пришел в себя на полу все того же храма с вепрями и псами. Он не хотел верить тому, что видел. Олларианец… олларианец смотрел на него с сочувствием.       — Это больно.       Катари бы никогда! Катари бы никогда с ним так не поступила! Разве могла женщина, которая все эти годы заступалась за них с матушкой, быть способна на такое вероломство! Дик вскочил и выхватил шпагу:       — Это неправда! Ты все лжешь! Защищайся!!!       Олларианец ничуть не смутился и пошел вперед, прямо на шпагу Дика, упершуюся прямо в обтянутое черным сукном плечо. Показалась кровь.       — Зачем мне тебе лгать и отчего защищаться? Сегодня я дважды мог лишить тебя жизни. Я этого не сделал.       — Почему?!       — Я этого не хочу. Вот и вся причина. Опусти шпагу. Я тебе не враг.       Дику стало горько и стыдно. Олларианец держался с достоинством короля и говорил с ним, как с другом и равным, не говоря уж о том, что там, на площади у фонтана он помог Дику подняться...       Значит, герцог Окделл виноват, и первым должен просить прощения.       — Простите меня.       Дик отбросил шпагу.       — За что ты извиняешься? Всем нам случается вспылить. Особенно, если мы не хотим знать правды. — Олларианец вновь зачерпнул воды. — Кого ещё ты хочешь увидеть?       Идти — так до конца.       — Эра Августа. Кансильера Талига Августа Штанцлера.       Олларианец посмотрел на Дика с очень большой печалью.       — Я должен предупредить, что если ты решишься испить эту чашу до дна, правда разобьет тебе сердце. Люди умирают без любви. Ты точно этого хочешь?       Дик опустил голову.       — Нет. Но потерять правую руку, — вспомнилась ему старая надорская пословица, — лучше, чем лечь под три бье земли с двумя. Лейте.       Олларианец вновь наклонил кувшин.       Дик с удивлением узнал кабинет кансильера, куда его приглашали столь часто. Была весна, но еще до праздника святой Октавии.       Кансильер о чем-то беседовал с Налем.       — Герцогиня Мирабелла в ярости из-за линарца.       — Точно так. Она приказала отравить бедное животное, стоило мне упомянуть, что это подарок Ворона. Иногда тётушкины понятия о чести… такие утомительные.       Дик поразился перемене, произошедшей с кузеном. Меньше всего Наль напоминал недотепу-чиновника, почти неотличимого от мещанина. Глаза его смотрели холодно и умно, как у игрока за карточным столом.       — Это было не слишком умно, Реджинальд. Не делайте таких шагов, не посоветовавшись прежде со мной. Если бы не ваша преданность, я бы решил, что вы всеми силами толкаете Ричарда в объятия Алвы.       — Я толкаю его к смерти. Ваша светлость знает, что других наследников у Окделлов нет, и в случае пресечения рода или государственной измены король разобьет герб и передаст титул моему отцу.       Создатель, неужели добрый и глуповатый Наль на самом деле сказал все это?! Неужели кузен его ненавидит?! Да Дик же ему ничего плохого не сделал...       Эр Август поджал губы. В нем не было ни капли той доброты и заботы, к которым так привык Дик.       — Виконт Лар, вы торопитесь. Я же просил подождать до Излома круга.       — Ваша светлость, а я не хочу ждать! Кому нужна эта старая плесень! Какой от нее толк?! Окделлы утратили право на Надор еще во времена Алана-убийцы! Почему моя мать должна быть приживалкой в собственном доме?! Только потому что мой предок был глуп, и слушал чресла, а не голову и отписал титул пасынку?!       Создатель, да Дик и помыслить не мог, что Лараки так на них обижены и что Наль делал все, лишь бы его погубить!       — Довольно, — сказал эр Август и поднялся со своего кресла. — Виконт Лар, вы допускаете неряшливость и небрежность. После Излома делайте, что хотите, но пока… держите себя в руках. Иначе вы себя уничтожите.       Оставшись один, эр Август выставил на черно-белой доске фигуры для морисской игры «Шад и смерть». Он долго сидел, делая ходы то за себя, то за противника, то и дело поглаживая черную ладью. Насколько Дик мог судить, играл эр Август хорошо, хотя и грубовато. От очередного хода его отвлек стук в дверь.       — Что тебе?       — Письмо из Агариса.       Слуга с поклоном отдал поднос, на котором лежало письмо с печатью в виде черной крысы. Распечатав конверт, эр Август быстро пробежал послание глазами, а после спалил его в пламени свечи.       — Значит, все же Алва… Не хотелось мне этого делать...       С этими словами эр Август достал из своей шкатулки тот самый перстень с молнией.       — Но, видно, придется. И весьма скоро.       Последовавшую дальше сцену со списком Дорака Дик смотрел совсем другими глазами. Он подмечал и свое неверие, и потрясение словами эра Августа, и безоглядное доверие ему самому, и отчаянную решимость, когда схватил кольцо.       Едва за ним закрылась дверь, как эр Август вышел из потайного хода.       — Все же взял… Катари была права: безнадежен. Надеюсь, Ворон сделает все быстро. Юные не должны страдать.       И вновь Дик увидел почти тоже самое: отравление, предательство, казнь. Зачем, зачем так жить, если он настолько бесполезен и дрянь, если предал вообще всех?!       На Дика обрушилась агония и духота. Будто со стороны он увидел себя, состоящего из одних мышц и острых углов, весь тот клубок багрово золотых нитей, связывающих воедино тело, спящую в нем силу и белую-голубку душу, что отчаянно рвалась на волю, прочь отсюда. И он резко, рывком рванул нити и упал в слепящую серость.       Олларианец вытащил его, как ребёнка из полыньи.       — Я думал, ты сильнее.       — А я, — Дик зашёлся в приступе кашля, — не хочу так жить.       Олларианец поднес к его губам кружку с голубоватой водой.       — Так — не живи. Это не жизнь. Пей. До дна.       И Дик послушался его, как прежде отца, дядю Эйвона и капитана Рута. По мере того, как он пил, в голове прояснялось.       — Умереть после позора, — тихо сказал олларианец, — после предательства — просто. Жить гораздо труднее. Знаешь, где мы находимся?       — На Кладбище Немых?       — Не совсем.       Огонь в светильниках вспыхнул так, что зала озарилась, как днем.       Олларианец заговорил задумчиво, будто что-то вспоминая.       — До того, как вера в Создателя пришла в эти земли, здесь стоял храм Лита. У каждого из абвениев было множество лиц и имен. Например, в земле Пэнья чтили Унда Талия — покровителя музыкантов и влюбленных, а в Паоне почитали Унда Гэкатопломийского — потрясателя тверди и подателя безумия. Говорят, в жертву ему приносили старшего сына тамошнего анакса. Но было это ещё до Золотой Империи. Скажи, как называли твоего предка, Дик?       Это Дик хорошо знал, хотя однажды ему крепко досталось от матушки за неуместное любопытство.       — Податель Тверди, Добрый Советчик, Страж Подземных Богатств… все не то, да?       Олларианец покачал головой.       — В древности жрецы Лита вершили суд и выносили приговоры. Чтобы никто не мог прочитать их лиц, они надевали маску своего бога, а в более поздние времена — очки из черного кварца. Поэтому и говорили, что слуги Лита видят людей хуже, чем они есть. Мы в храме Лита Хтония, Лита-судьи. Сюда приходили отчаявшиеся за праведным судом. Жрец судил честно. Невиновных оправдывали, а виновных — грабителей, предателей, клятвопреступников и убийц жрец приносил в жертву своему богу, отдавая мозги и сердце священным псам-керам. Те времена были просты и жестоки. Не то, что теперь. Здесь же, в этом храме, проводились мистерии смерти. Проснувшись, тот, кого вели путями Лита — дорогами смерти и рождения — переставал бояться конца, потому что встречался с самим собой, своим прошлым и будущим. Но это все сказки….       Дик отстранился. Он не хотел иметь ничего общего с жутким культом. И уж тем более, не хотел никого убивать.       — Это ересь, а Лит — мертвый демон! — Воскликнул он запальчиво.       Олларианец рассмеялся, как отец Дика, когда был счастлив и весел. Или как мог смеяться святой Оноре.       — Неправда. Он живёт в тебе. Как и в твоем отце. И в святом Алане.       Дика взяла досада.       — А от меня вы что хотите?       Он уже не верил, что его можно любить просто так. А потому удивился, услышав честное:       — От тебя — ничего. Ты, Дик Окделл, лишь осколок забытого божества.       — А не от меня?       Олларианец подвел его к каменному руслу источника.       — Реки берут свое начала в ручьях и болотах. Но бывает так, что водоросли слишком разрастаются и превращают воду в трясину. Я хочу помочь реке. Помогая тебе, делаю воду чуть чище.       — Значит, вы хотите добра? Вы Создатель и неузнанным бродили по миру?!       Дик едва не бросился олларианцу в ноги, но тот удержал его и заговорил бесконечно устало:       — Добро для реки — неизбежное зло для болота. Я, Ричард Окделл, могильщик, золотарь, священник и повивальная бабка. Я лечу и спасаю то, что еще живо. Ты не лучше и не выше других, но ты живой. Этого довольно. Вспомни, зачем ты пришёл. Что привело тебя сюда, кроме твоей боли?       Дорак. Дик так и не знал, что с ним делать! Мысль поговорить с монсеньором, или броситься на кардинала с именем Катари и Великой Талигойи на устах, теперь казалась ему невероятно глупой.       — Святой отец, — олларианец вздрогнул, как от удара, — я ничего не знаю. Но я знаю, что не хочу никому смерти. Даже эру Августу и Катари.       Любовь Дика к королеве и кансильеру никуда не делась, несмотря на все сотворенное ими, и теперь болела. Дик злился на них, но первым бы встал на их защиту и сражался бы до конца, не ожидая ни награды, ни благодарности. Просто иначе было нельзя.       — Оноре был прав, — сказал олларианец, — у тебя и впрямь хорошее сердце. Но Ричард Окделл, кроме твоей любви, есть еще и вред, причинённый другим людям. Не сбрасывай его со счетов. Ты спросишь меня, что делать с кардиналом Сильвестром. Я отвечу тебе, что всегда есть более сильная власть. А теперь я уйду. Больше я тебе не нужен. Отдохни и наберись сил.       Дик попытался схватить его за рукава сутаны, но поймал лишь пустоту. Мягкий голос долго звенел под сводами зала.       — Что отличает человека от травы и сотни квинтэссенций праха?       Этот вопрос анакс Эридани Справедливый задавал в трагедии «Пробужденный зверь», и пораженный Дик ответил словами Беатрисы Борраска:       — Свободной волей и в паденье, и полете; на дне и на вершине гор.       Вода была лишь водой, а прекрасные древние фрески, изображавшие Лита — подателя грамоты и счета — почти стёрлись. Напоследок Дик коснулся барельефа, изображавшую битву чёрной гончей с королевой крыс — болезненно хрупкой женщиной с отвратительными хвостами. Кера не собиралась оставлять нечисть в живых.       Дик вспомнил, чем знаменита эта королева: прикидываясь слабой и нуждающейся в защите женщиной, она выпивала из своих избранников сначала глаза, потом уши, потом разум и остатки жизни, оставляя под конец слепую и безумную оболочку, которая не могла без нее жить.       Совсем как Катари. Или эр Август.       При мысли о них захотелось спать и больше никогда не просыпаться.       Утро началось с капель росы на носу, холода, солнечных лучей и звонкого птичьего пения. Болели спина и все что ниже, обстоятельства своего сна он вспоминал с трудом. И привидится же такое!       Теперь бегство из дома Ворона казалось ему глупостью, как и хватание за кинжал. Хорошо, если он ничего не занес в рану….       Какую рану? Ричард с удивлением оглядел свои чистые и гладкие ладони. Порез же не мог затянуться за одну ночь?! Не мог же….       Память навалилась на него с безжалостностью убийцы. Дик вдруг понял, что знает ответ на свой вопрос.       На любую власть всегда находится власть еще большая.       Кто такой Квентин Дорак? Кардинал Талига и государственный служащий. Марагонский бастард сделал все, чтобы сделать церковь придатком своей власти. Это у эсператистов князья и магнусы церкви неподсудны. В олларианской ереси все не так. Если Дорак поданный короля — значит его можно и нужно судить.       Ричард одернул полы колета и зашагал к выходу.       К нему пришло чувство покоя и предельной ясности, будто то, чем он был и чем он жил прежде значило не больше, чем черновик плохого сонета с бедной рифмой и хромой строфикой.       Так же как и вечером, он оставил на ограде кладбища кусок плаща, но теперь ничуть об этом не волновался. Путь его лежал к дому супрема. Герцогу Окделлу и Повелителю Скал было, что ему предложить.       По счастью, Вальтер Придд никуда не уехал. Неохотно он принял Ричарда и очень удивился, с порога получив вопрос прямее, чем торский шестопер:       — Возможно ли посадить Квентина Дорака, известного как кардинал Сильвестр, за злоупотребление властью и многочисленные убийства?       Отец Спрута сел там, где стоял.       — Герцог Окделл, в своем ли вы уме? Какие у вас основания?       — Основания? Вот этот список.       Стремительными росчерками Ричард вывел имена приговоренных. Вальтер Придд все ещё не верил.       — Надеюсь, вы понимаете, что это может быть интрига для компрометации вас и устранения герцога Алвы?       Какой же спрут, скользкий, как и они все.       — Вы понимаете, что вашей наивностью воспользовались?       Сутки назад Дик бы вскинулся и вообразил, что его опять хотят оскорбить. Ричард Окделл пожал плечами.       Его считали тупицей и ничтожеством — значит, ради дела он будет тупицей и ничтожеством.       – Мне это безразлично. Скажите, могу ли я, герцог Окделл и владетель Надора, подать в суд на кардинала Сильвестра за подстрекательство моего отца и вассалов к мятежу против короны?       Супрем с грохотом поставил на поднос чашку шадди. Руки его слегка дрожали.       — Вы проиграете дело. Вас казнят.       — Я вновь скажу, что меня это не волнует.       Все запасы его решительности и храбрости уходили на то, чтобы поддержать сдержанный и твердый вид. Часть Ричарда кричала от отчаяния и боли, часть — хладнокровно считала в уме. Герцога Вальтера, наконец, проняло.       — В кодексе Франциска есть небольшая лазейка. Никто не пользовался ей четыреста лет, потому что никому и в голову не приходило!       — Так воспользуйтесь.       Он не знал, откуда у него брались мужество и дерзость так себя вести. Прежний Дик Окделл предпочел бы молчать и проглотить обиду… Но теперь герцог Ричард Окделл знал, что он смертник. Этим утром он понял эту неизбежность и был к ней готов, как к битве.       Каждый прожитый день он решил принимать, как подарок и отсрочку перед вынесением приговора, поэтому и говорил как герцог. Как и надлежало Повелителю Скал.       — Вы меня с ума сведете, — герцог Вальтер протер выступивший на лбу пот, — чего вы хотите?       — Закончить все это. Вы знали, что на Кладбище Немых копают ямы? Я их видел. Я видел список.       — Герцог Окделл, вы не понимаете, что ведёте себя безответственно. Проявите благоразумие!       В герцоге… в человеке по имени Вальтер Придд не было ни капли силы, ни капли веры в то, что он делает. Ричард видел перед собой человека, которого когда-то едва не убил собственный отец — безумный герцог Амадеус Придд, и который пожертвовал собственным сыном.       — Значит, я ненавижу ответственность. Не поможете мне, — Дику вдруг пришла в голову безумная мысль, — я убью себя у ворот кардинала. Мой отец всегда держал слово.       Дик решительно зашагал к выходу. Вальтер Придд не выдержал.       — Глупый мальчишка, вы сошли с ума! Остановитесь! Вы ничего никому не докажете!       — Мне будет довольно того, что об этом заговорят. Я откланяюсь.       И все же Вальтер Придд не дал ему уйти, велел подать шадди и скормил сладость, склеивающую рот.       — Вы, молодежь, вечно действуете сломя голову, а ваши отцы и матери льют слезы, провожая вас в последний путь! Одного списка недостаточно.       Ричард вывел на бумаге два слова: «Располагайте мной».       — Вы упрямы. Лучший способ вынудить Дорака к действиям — создать угрозу либо ему, либо вашему эру. Будь вы умнее и хитрее, я бы заподозрил, что вы сменили сторону. Но у вас, герцог Окделл, лицо честного человека...       «Лицо глупца», — ясно услышал Дик.       — У меня нет козырей ни против кардинала, ни против Первого Маршала.       Дик вновь взял перо и бумагу. «Вараста. Дорак продавал талигский хлеб в Фельп, а потом покупал его по тройной цене. Я слышал об этом от губернатора Манрика в Тронко».       Это была сплетня, но Дик вцепился в нее, как утопающий в обломок. Вальтер Придд посмотрел на него с нескрываемым уважением.       — А это уже больше подходит! Мое ведомство назначит проверку в казначействе и ведомстве кардинала. Уйдет порядочно времени… но это лучше, чем ничего. Все зависит от того, кто и как будет петь кардиналу в уши.       — Пусть поют.       Герцог Придд посмотрел на Ричарда так, словно хотел отравить.       — Вы упрямы и глупы. В политике так дела не делаются. Вы хоть понимаете, что Дорака некем заменить, что он сосредоточил всю полноту власти в собственных руках?       Ричард ответил теми словами, что шли из самой глубины его существа.       — Незаменимых лет. Рано или поздно сыщется подходящий человек. Остальное меня не касается.       Он был всего лишь камнем, стронувшим с места лавину. Камнем в потоке. Камнем на валу.       Осознав, что решение принято и спорить бесполезно, Вальтер Придд спросил обреченно и невпопад:       — Отобедаете со мной?       Ричард согласился. За обедом присутствовали отпущенные из дворца чопорная герцогиня Ангелика и Валентин Придд, смотревший на Ричарда с откровенной неприязнью. Должно быть, ему было тяжело носить записки от Катари сопернику.       Мысли о ней причиняли боль. Любовь к ней успела прорасти Ричарду в душу и выдиралась оттуда с кровью и корнем. Он бы простил Катари подлость по отношению к нему одному, но…       Но ведь были те, кто отдавал ей свои сердца и верность. Всех этих людей Катари использовала и выбросила, и поступит так еще не раз.       Будет справедливо, если ее жизнь окажется в руках тех, чьи судьбы она разбила. Или хотя бы в руках их близких. Пусть они решают, что делать с ней, пусть у них будет власть над ее жизнью и смертью.       Ричард решил вышибать подобное подобным. Когда подали горячее вино с тыквенным супом, он поднялся и сказал:       — Есть ещё кое-что. Я знаю, из-за кого погиб граф Юстиниан.       Герцогиня Ангелика вскрикнула. Герцог Вальтер сохранял ничего не значащее выражение лица, но кулаки его сжимались. Должно быть, он не мог понять, как можно по доброй воле пустить кошке под хвост без пяти минут хороший союз. Валентин… о-о, с каким отвращением смотрел на него Спрут.       — Вот как? Расскажите нам…       И Ричард Окделл, глядя прямо в глаза герцога Придда — убийцы родного сына — ответил бесконечно растерянно и искренне:       — Все дело в государственной измене. Вашего старшего сына подставила королева. Она слишком не хотела в монастырь или на плаху. У них была связь.       Герцогиня Ангелика выронила вилку. Валентин сидел с неестественно прямой спиной. Герцог Вальер бросил слугам глухое:       — Все вон. Кто начнет болтать — вы знаете, что с вами будет. Герцог Окделл, вы понимаете, что даете повод себя убить?       — Я уже говорил, что мне это безразлично.       Так, опуская подробности, Ричард пересказал ту сцену в саду. Он знал, что плохо умеет врать, а потому говорил правду.       К концу его рассказа об участи дворцовой служанки герцогиня Ангелика встала со своего стула. Крылья ее точеного носа широко раздувались.       — Я говорила, что с этой картиной нечисто, а вы мне не верили. Я знала, что мой сын не позволит так уронить себя. Сердце матери не лжет никогда!       Герцог Вальтер сидел, уронив голову в ладони.       — Ангелика, мы обсуждали это сотни раз. Даже…       — Оставьте, — герцогиня Ангелика резко подняла руку, — мне довольно того, что я знаю. Я этого так не оставлю.       Герцог и герцогиня Придд ушли, а к Ричарду подошёл до странности тихий Валентин.       — Вы… что вы за человек такой?       — Какой есть.       — Вы использовали моего отца, чтобы добраться до Дорака. И мою мать, чтобы навредить ее величеству. Мою мать и моего брата. Для вас есть хоть что-нибудь святое?       Ричард никогда не умел играть в эти игры. Он не стал отпираться.       — Да. Как ваш отец использовал моего, и как использовали меня. Дайте пройти.       В лицо Ричарду полетела перчатка из тонкой замши.       — Охотно, если вы дадите мне удовлетворение!       — Извольте. Я пришлю секунданта.       — Не будет никаких секундантов. Старый Парк, немедленно! До смерти.       Дул ветер, сильный и холодный. Ричарду и Спруту пришлось потрудиться, чтобы найти подходящее место.       Дуэль оказалась короткой. Дрался Валентин хорошо. Ричард знал эти приемы дриксенской фехтовальной школы, их очень хорошо объяснял и показывал эр Рокэ. Объяснял, показывал и учил, как обманывать противника и выстраивать атаку...       Ричард эти знания успешно применял. Спрут был меньше ростом и ловчее, и всеми силами пытался его взбесить. Дик отбивал удары, а недостаток ловкости возмещал силой и мощью атаки. Он стремился вымотать Спрута. Такие как он, жилистые и тощие, должны легко уставать.       Ричард наступал — Спрут защищался. Спрут шел в красивую и смертоносную атаку — Ричард держал глухую оборону.       Наконец у него получилось выбить у Спрута шпагу. Тот не растерялся, и в нарушение всех правил дуэли пустил в ход припрятанный кинжал. Дик и его выбил, впрочем, сильно ранив Придду правое запястье.       С честными людьми пусть дерется честно.       — Добьете меня?       Ричард воткнул свою шпагу в землю. Он вдруг увидел не скользкую глубинную тварь, не надменного юношу из Лаик, не оруженосца Генри Рокслея, а мальчишку, ровесника, такого же дурака, как и он сам, по чьей любви и мечтам только что протоптались солдатскими сапогами.       Не надо его больше обижать.       — Нет. Я этого не хочу. Поднимайтесь.       Спрут принял его руку и сжал так крепко, будто хотел сломать и перемолоть кости в пыль. Ричард крепко перевязал спрутье запястье, стараясь не замечать колючего и холодного взгляда.       — Вы всегда так бестактны?       — Да.       Если что-то надо объяснять, то ничего не надо объяснять.       Ричард застегнул колет и направился к выходу из парка. Он хотел выбросить кольцо, но передумал.       — Постойте, — Спрут нагнал его, не запыхавшись, — я слышал, у вас есть сестра!       — Есть. Айрис терпеть не может мороженую рыбу. Да еще и ядовитую.       — К вашему сведению, на дне морском водятся не только рыбы!       …Ричард Окделл — воплощение Лита Хтония — переживёт многое и многих. Пока ему предстояло объяснение со своим эром, которого он разом перестал уважать, потому что увидел его бессердечие и пустоту.       — Где вы были, юноша? — спросил его Ворон чуть лениво. В душе поднялась буря чувств: ему захотелось бросить Алве в лицо множество обвинений, показать свои гнев и ярость. Ричард этого не сделал.       Он знал, что все бесполезно. Ворон считает его плохим и никчемным… что же, герцог Окделл не согласен и не будет жить в мире, где все друг друга жрут.       — На дуэли.       — Надеюсь, противников было меньше семи? Вы, юноша, любите попадать в неприятности и заставлять за вами бегать и спасать, — все также лениво спросил Ворон, будто нашел новый способ обтачивать об него свое остроумие.       — Благодарю, мы помирились.       Ричард вдруг понял, как красиво и эффектно закончить эту сцену. Он расстегнул ворот колета, вытащил перстень с молнией, бросил его на блестящую поверхность стола и сказал словами Дидериха, глядя в ярко-синие глаза:       — Не требую награды.       — Юноша, никак прониклись философией преосвященного Оноре? Что он там говорил про верность людям, что выше законов? Сентиментально и глупо. Может, вы еще по духовной части пойдете и станете убеждать паству, что все мы дети божьи и Он нас любит?       Ричард не мог и не хотел молчать. И вновь ответил цитатой.       — Пахнуло тленом на земле гальтарской... Герцог Алва, у меня есть собственная голова и собственное имя. Будет хорошо, если вы наконец его выучите.       Разумеется, у Дидериха были нечистоты. В театре тех времен нужники находились прямо между рядами, где сидели зрители, и если бы не отсутствие крыши, которое и обеспечивало поток воздуха сверху, дышать в этом было бы невозможно. И когда старший офицер стражи махал рукой перед собственным носом и говорил те самые слова, это смотрел выигрышно и красиво, хотя по нынешним временам и скабрезно.       Изначально речь шла всего лишь о прорвавшихся трубах. Ричард намеренно выбрал однокоренное слово с гальтарской гнилью, обозначавшей, между прочим, полное разложение власти.       — Юноша, вы неисправимы.       Уходя, Ричард не обернулся, а очередную колкость Ворона пропустил мимо ушей. Лишь держал спину ровно и прямо, как учили его когда-то отец и матушка.       Пусть Ворон думает, что хочет. У Ричарда Окделла, герцога Надорского, не осталось к своему эру никаких чувств: ни любви, ни уважения, ни ненависти. Только равнодушие. А это было страшнее любых других чувств…       У себя в комнате он сполз по стене.       Ричард понимал, что чудом выбрался живым из жерновов судьбы, но думать о том, чего это стоило ему и что осталось от его души, не хотел. Как и не хотел знать, что станет с эром Августом.       …Через семьдесят лет, стоя у стены в ожидании расстрела, Ричард Окделл, архиепископ Надора и Придды, посмотрит в высокое льдисто-голубое небо, вспомнит этот холодный ветер и кивнет четверке солдат.       Он ни о ком не заплачет и ни о чем не пожалеет.