Часть 17

С детства я всегда думал о смерти, о том, что это единственное непоправимое зло. Может быть, потому, что я имею дело непосредственно с оружием, способным убить человека, а может быть, потому, что я всю жизнь наблюдал, как моя мать лежит в постели... Я не знаю главной и точной причины моего восхищения этой темой., но тревожит то, что ты не знаешь, когда будет твой последний момент на земле и есть ли жизнь после смерти. И через миллисекунды эти вопросы возвращаются мне в голову, когда Эда быстрым движением вынимает небольшой кинжал, прикрепленный к ее ноге, и пытается вонзить его в Эфе. Это быстро и сбивает с толку, Эда нападает на него, но он просто улыбается, как будто уже ожидал её отношения. Его люди даже не двигаются, чтобы защитить его, поэтому я стреляю один за другим, убивая их прежде, чем они меня увидят. Все трое лежат, пол залит их кровью, прежде чем Эфе успевает понять, что происходит. И именно в этот момент отвлечения Эде удается вонзить нож ему в ногу, разорвав кожу бедра сверху донизу. Он кричит в агонии, но мне всё равно. Эда жива, Кемалю больше ничего не угрожает, а Эфе мучается от боли на полу. — Я не хотел остаться в стороне от веселья! — Говорю я, давая знать о своем присутствии, спускаясь по лестнице и направляясь к ним. Эда, похоже, не удивилась, увидев меня там, но и не обрадовалась моему присутствию. — Позорная сука! — Я слышу, как Эфе говорит, когда он сжимает верхнюю часть бедра, в его коже обнажается огромная дыра. — Тск тск тск... — Я наклоняюсь до его уровня — Я уже кое-кому языки вырезал за гораздо меньшее, продолжай так говорить, и я тебе голову оторву. — И кто ты думаешь ты такой? — Даже несмотря на то, что из разорванной ноги хлещет кровь, он сохраняет позу превосходства. Настоящий садистский сукин сын. — Я могу быть многими людьми, но никто из них не благосклонен к тебе. — Просто говорю ему, вставая и направляясь к Кемалю, чтобы помочь Эде освободить его. — Бонни и Клайд, — Шепчет Ида рядом со мной, и на ее лице появляется легкая улыбка. Мне нравится, это. — Господин Кемаль, — Я впервые разговариваю с ее отцом. — Ты такой же, как твой отец, — Говорит Кемаль. — Ой, не говори так, генетика мне благоприятствовала гораздо больше! — Я пытаюсь шутить так, как будто за нами не стоял человек, стонущий от боли. Он улыбается, и нам наконец удается освободить веревки, которые удерживали его на месте. Затем в бар вторгаются, мой отец и его люди входят туда, но прежде чем я успеваю сказать Эде и Кемалю сохранять спокойствие, потому что это люди, которых послал мой отец, я вижу Эфе с пистолетом одного из мертвецов, направленным на нее Эду. Я не думаю. Я не создаю план. На это нет времени. Потом я слышу выстрелы. Но на этот раз это не я с пистолетом в руке, это я получаю выстрелы. Один два три... Пока не прозвучит ещё много выстрелов, и я не увижу, как люди моего отца расстреливают Эфе из пулемета. Мне всегда было интересно, каково это — умирать, каково это — знать наверняка, что ты покидаешь этот мир, но я никогда не чувствовал себя готовым к этому, но если смерть означает, что я оставил Эду в безопасности, я думаю, в каким-то образом я выполнил благую цель. Возможно, у меня есть место на небесах, если оно существует. Но я не слышу себя. Я не упал. Внезапно мое сознание отрывается от меня, и я погружаюсь во тьму. Вокруг меня всё легкое, гладкое, моего веса нет. Меня всё больше и больше тянет к инерции, к ощущению покоя. Здесь нет ни времени, ни пространства, я как будто существую тысячу лет или всего один день, неважно, когда все, что я чувствую, — это совершеннейший комфорт. Пока не услышу крик. Там боль, и мне не нравится, как это звучит, я пытаюсь отойти дальше, пытаюсь продолжать двигаться в сторону неизвестного, но узнаю, кто меня зовет. Один голос, Тот голос... — Серкан, пожалуйста, останься со мной.