1. Фламенко

      Николас ворвался в Энканто с шумом и блеском — в самом буквальном смысле этого выражения. Одетый с иголочки, так, что даже затмил собой Агустина, с блестящей серьгой в ухе, белозубой улыбкой и взрывным смехом, он моментально стал самым желанным гостем во всех домах. А еще — хоть этого и не говорили вслух, — предметом грез почти всех девушек и женщин от пятнадцати до пятидесяти лет. Когда Николас выволакивал на городскую площадь остатки старого обеденного стола и танцевал на нем фламенко, грохоча каблуками так, что перекрывал колокольный звон, на его танец сбегались все, и стар и млад, и мужчины и женщины. А Николас, сверкая улыбкой и сжимая в зубах алую розу, опалял всех симпатичных девушек многообещающим взглядом, от которого не одно, и даже не два сердца, начинали биться быстрее, а на щеках вспыхивал румянец, оттенком ничуть не уступающий несчастному цветку в зубах Николаса.       Конечно, Мирабель тоже не избежала его чар — да и как иначе? В городе, где все лица были знакомы с детства, где никогда ничего не происходило, Николас Труэба казался райской птицей, приземлившейся в стае скромных воробьев. И Мирабель понимала, что из всех них она, наверное, самый неприметный воробушек — потому что огненный взгляд Николаса никогда не задерживался на ней… зато сам Николас упорно, насколько позволяли приличия, добивался внимания Исабелы, то и дело пытаясь пригласить ее на танец.       — Я не умею танцевать фламенко, — сухо отвечала сестрица, одаряя его настолько ледяной улыбкой, что ближайшие к ней цветы вяли, но Николаса это не смущало и не останавливало.       — Чушь, полная чушь! — отвечал он, взмахивая руками, словно крыльями. — Фламенко — это искусство, это жизнь, это страсть! А вы, bella Señorita, являетесь воплощением всех трех понятий.       Николас в своем упорстве даже объявил во всеуслышание, что готов обучить всех желающих искусству фламенко — и их оказалось столько, что он и сам был ошеломлен успехом. Обучение велось в доме сеньоры Гузман, под бдительным присмотром самой сеньоры Гузман и доньи Альмы, чтобы избежать нелепых слухов и инсинуаций. Разумеется, Мирабель тоже ходила на эти занятия, чувствуя, как сердце сгорает от первой, отчаянной влюбленности, и полное равнодушие Николаса эту самую влюбленность лишь разжигало, превращая окрыляющее чувство в адскую муку. Она и сама не знала, что ей лучше — то ли ходить в дом к сеньоре Гузман и смотреть, как Николас, едва удостаивая вниманием других девушек, вьется вокруг Исабелы, которая на его ухаживания отвечала холодностью и подчеркнутым равнодушием, то ли забыть про фламенко на веки вечные и не терзать себя зря.       То, что Долорес объявила о дате своей свадьбы с Мариано точнехонько в ее день рождения, стало последней каплей. Конечно, это ведь было всего лишь шестнадцатилетие, ничего особенного, но Мирабель не понимала — неужели нельзя было это сделать завтра? Или через неделю, все равно свадьбу планировали в июле, времени бы с головой хватило и для подготовки свадебного наряда, тем более, что Долорес сказала, что хочет надеть платье своей мамы — и tía Пепа, разумеется, устроила небольшой дождь над обеденным столом от нахлынувших чувств. Горькая обида — на кузину, на старшую сестру, которая сама того не желая, завладела сердцем человека, который нравился Мирабель, на саму себя, что такая нелепая и непримечательная, разъедала душу, и Мирабель выслушав скромные поздравления от родителей и Антонио, поскорее удрала из дома. Конечно, ей предстояло заниматься домашней работой — праздник или нет, но в доме Мадригаль лентяев не родится, как часто поговаривала абуэла, но сейчас боль, сдавившая грудь, требовала выхода. Мирабель зажмурившись, попыталась исполнить несколько фигур фламенко, так, как объяснял Николас. Собственное тело казалось неподвижным и закостеневшим, неуклюжим, неправильным, и Мирабель, не открывая глаза, вгрызлась в нижнюю губу, борясь с всхлипываниями. Может, если она станет танцевать лучше, чем Исабела — что невозможно, потому что ее сестра была, черт побери, Señorita Perfecta, даже сейчас, после того как выбрала колючие кактусы вместо нежных орхидей! — Николас ее заметит, поведет в танце…       — Слишком резко руки опускаешь, — Мирабель, вздрогнув, чуть не потеряла равновесие и распахнув глаза, обернулась к tío Бруно. Он стоял, придерживая корзину с учувами, задумчиво глядя на нее. — Женская партия всегда мягче и плавней идет, даже если это танец о боли.       — Я… я просто так. Все нормально, — Мирабель быстро заложила руки за спину. Tío Бруно хмуро кивнул, разумеется, ни на секунду ей не поверив.       — Извини, что наступлю на светлый образ Николаса грязной эспадрильей, но то, что он танцует, очень далеко от фламенко, — tío Бруно, поставив корзину на землю, подошел к ней и протянул руку. — Фламенко — это не значит грохотать каблуками так, что с домов черепица падает.       — А ты что, умеешь его танцевать? — Мирабель, растерявшись, не сразу сообразила, что tío Бруно приглашает ее на танец.       — Очень плохо. Твоя мами и tía, к слову, тоже умеют, так что спроси у Хулиты, как правильно вести женскую версию, — tío Бруно выглядел очень сосредоточенным, видимо, пытаясь вспомнить танец. — Наш отец, твой абуэло Педро, корнями из Андалузии, так что наша матушка позаботилась о том, чтобы мы помнили о происхождении. Юбкой вправо взмах, теперь влево. Резче. Ты отметаешь боль, отказываешься от нее. Молодец.       От сдержанной похвалы Мирабель невольно улыбнулась. Если бы еще услышать это от Николаса…       — Tío, не сутулься, — пробормотала Мирабель, когда tío Бруно, сбившись с шага и словно растерявшись, привычно опустил плечи, чуть склоняясь к земле.       — Хочу и буду, — tío Бруно отпустил ее руку и покрутил головой. — Как и сказал, танцую я плохо. Тебе действительно стоит с мамой поговорить на эту тему. Ну или с Пепитой, та в молодости танцевала так, что искры из-под каблуков летели, — тепло улыбнулся Бруно, и Мирабель сдавленно рассмеялась, прикрыв рот кулаком.       — Tío, если tía Пепа услышит про себя, что она танцевала в «молодости», тебе свадебный ураган покажется легким ветерком.       — О! — в глазах tío Бруно промелькнула легкая паника, и он нервно оглянулся. — Это я не подумав ляпнул. Долорес, только не говори своей мамите!       Мирабель с улыбкой смотрела, как он вернулся к корзине и, порывшись там, протянул ей учуву в коробочке из сухих листьев.       — ¡Feliz cumpleaños! Извини, думал вернуться раньше и успеть к завтраку, — сказал он, изобразив театральный поклон, и Мирабель, снова рассмеявшись, приняла подарок, присев в реверансе.       — Спасибо, tío Бруно, ты одарил меня витаминами и этим чудесным кислым плодом в мой день рождения. Могла ли я мечтать о большем? — выспренно произнесла она, томно прикрыв глаза, и Бруно хмыкнул.       — Обижаешь, она сладкая.       — Ну да, — Мирабель красноречиво хмыкнула, счищая шелуху и откусывая кусочек учувы. — Ты специально выбрал самую кислую?!       — Да быть не может! — возмутился Бруно, притягивая ее руку к себе и откусывая. — Сладкая.       — По-моему, у тебя вкус испортился за десять лет в стенах, — проворчала Мирабель, доедая учуву и кривясь. — Она действительно кислая.       — Эй, сеньорита, капельку вежливости для старшего родственника! — tío Бруно шутливо всплеснул руками и вручил ей всю корзину. — Вот, отнеси своей мамите, а я пойду, у сеньоры Озмы опять нужно стену зашпаклевать.       — Кажется, сеньора Озма сама себе стены портит, лишь бы тебя в дом зазвать, — пробормотала Мирабель себе под нос и расстроено глядя на корзину, оттянувшую руки. — Tío, вообще-то, это нечестно, у меня сегодня день рождения.       — Я дарю тебе их все! Хоть одна сладкая, но попадется! — отозвался tío Бруно уже на ходу и, ненадолго обернувшись, помахал ей рукой. Мирабель, закатив глаза, понесла корзину в дом, и только зайдя на кухню спохватилась, что от горькой боли, разъедавшей сердце, не осталось и следа.       — Мами, — поставив учувы на тумбу и проследив, как Касита шустро их перетащила поближе к раковине, Мирабель отряхнула руки. — Ты умеешь танцевать фламенко?       — Ну да, — Хульета рассеянно кивнула, сдувая прядь волос, лезшую в глаза. Руки у нее были как всегда в тесте для арепас, и Мирабель поспешила на помощь. — Спасибо, mi vida. Да, нас в юности твоя абуэла учила. Но мне больше нравится болеро, особенно, когда мы с твоим папой танцуем…       В голосе мамы прорезалась мечтательная нежность, и Мирабель вздохнула.       — А ты мне можешь помочь? — жалобно попросила она, и Хульета, очнувшись, обернулась, глядя на нее уже внимательней.       — Разве Николас вас ничему не учит? — спросила она, и Мирабель неопределенно пожала плечами, разглядывая плитку с фигурными прорезями.       — В основном он вьется вокруг Исабелы, — она не хотела, чтобы голос звучал настолько едко, но что поделать. Хульета, задумчиво прикусив губу, смерила ее взглядом и кивнула.       — Хорошо, mi vida. Вечером напомни, кажется, у меня где-то сохранились пластинки нашего папы…       Мирабель, окрыленная обещанием, бросилась маме на помощь — она бы и так ей помогла, но теперь добавился немного корыстный интерес: чем меньше Хульета устанет, тем больше сил у нее будет на вечер…       Вечером, когда все дела были закончены, мама вынесла из своей спальни граммофон с пластинками и, позвав Мирабель в патио, начала ее учить. Мирабель, внимательно следя за ней, схватывала на лету — может, Николас танцевал и не очень правильно, но какие-то азы точно знал и передал эти знания им.       — Брунито, иди сюда, — окликнула мама своего брата, зеленой тенью прошмыгнувшего по краю дома. — Давай, помоги нам.       — Я плохо танцую, — проворчал Бруно, подходя к ним с мрачным видом. — И вообще, я слишком стар…       — Я тебя сейчас полотенцем огрею — сразу помолодеешь. Если уж я в свои сорок пять и с тремя детьми себя не чувствую старухой, то и тебе нечего, — притворно рассердилась Хульета, упирая руки в бедра. — Живо помог своей племяннице!       — Уйду обратно в стены, — пообещал tío Бруно, становясь напротив Мирабель, и они обе в один голос прикрикнули: «Выпрямись!» — Нет мне покоя в этом доме…       — Господи, и здесь фламенко! — Исабела, передернувшись, прижала ладони к ушам. — Такое чувство, что весь Энканто помешался на этом чертовом танце…       — Сеньорита, следите за языком, — строго одернула ее Хульета. Исабела, скривившись, удрала в свою комнату, оставляя за собой мелкую кактусовую поросль, и демонстративно хлопнула дверью. Мирабель то и дело сбивалась на хихиканье — уж больно красноречиво tío Бруно что глаза закатывал, демонстрируя всю глубину своих страданий, что, корча уморительные выражения лица, кружил вокруг нее, изображая пламенную страсть. Мама, сама то и дело сбивавшаяся на смех, наблюдала на ними, изредка поправляя Мирабель. Так учиться было гораздо понятней и, что немаловажно, приятней. Вот только в доме сеньоры Гузман все было по-прежнему: Николас продолжал одарять Исабелу улыбками и неустанно восхвалял ее красоту и грацию, почти игнорируя прочих, но Мирабель не теряла надежды. Она уже танцевала лучше, чем сестра, и рано или поздно Николас обязательно обратит на нее внимание.       Страстная неделя, как и всегда, отличалась пышными праздниками — падре Флорес, мудро прикрывая глаза на это, считал, что лучше веселая паства, чем кислые лица, а в Рай уж точно не за мрачные думы пускать будут. Николас решил устроить показательные выступления в один из вечеров — и Мирабель, как раз закончившая вышивку на новой юбке, шла с твердой уверенностью, что сегодня, наконец, он ее увидит. Вот только все ее надежды и мечты были разбиты, судя по первым фигурам, Николас твердо решил продемонстрировать так называемый «танец ухажера», выбрав, ну разумеется, Исабелу. Остальные девушки танцевали, звонко выстукивая ритм каблучками, и Мирабель замечала их раздосадованные и враждебные взгляды в сторону Исабелы, которая холодно отгораживалась от Николаса расписным веером, одолженным у абуэлы.       Чужой стук каблуков о дерево разбил ровный, заученный назубок ритм, и Николас, сбившись, недоумевающе обернулся. Мирабель и сама остановилась, широко распахнув глаза — потому что она вообще не ожидала увидеть tío Бруно здесь и сейчас. Без привычной руаны, с решительным выражением на лице, он выстукивал другой ритм, медленно приближаясь к ним. Квартет Энканто растерянно притих, теперь единственным ритмом был только стук каблуков tío Бруно, и Николас, оживившись, включился в танец. Мирабель более менее ухватила идею — это уже не ухаживание, это соперничество. Николас и Бруно кружили друг перед другом, танцем рассказывая историю. Два соперника борются за… Она чуть не споткнулась на ровном месте, когда tío Бруно выдернул ее из выстроившихся в один ряд девушек. Мирабель услышала от него тихое насмешливое: «Выпрямись!» и прикусила губу, чтобы не захохотать, разрушая магию момента. Она изобразила негодование, отворачиваясь от tío Бруно и взмахивая подолом юбки, словно отгоняя его, но Бруно — точнее, лишь персонаж этой истории, так просто не сдавался. Насмешливо глянув на Николаса, он заступил ей дорогу, положив ладонь на талию и притягивая к себе.       «Коварный проходимец обижает приличную невинную девушку»       Мирабель с трагическим видом прижала кисти рук ко лбу, выгнувшись, словно ветвь от порыва ветра.       «Ах, спасите меня!»       Николас, звонко выстукивая ритм, приблизился к ней, протягивая руку, и Мирабель, едва коснувшись его ладони кончиками пальцев, отшатнулась в другую сторону, чувствуя, как tío Бруно за ее спиной зеркально копирует ее движения.        «Милая сеньорита, скорее идите сюда»       «Я бы пошла с вами, но этот негодяй меня не отпускает!»       Новый поворот, новый шаг, и Мирабель, оказавшись за спиной Николаса отбивала ритм ногой и ладонями. Поверженный соперник с позором изгнан, благородный спаситель и невинная спасенная дева танцуют, и она благосклонно принимает ухаживания… С последним ударом они замерли друг на против друга и Николас, шумно выдохнув, первым ей зааплодировал.       — Браво, сеньорита! Вы чудесно танцуете!       Мирабель скромно потупилась и, не удержавшись, бросила быстрый взгляд через плечо — tío Бруно стоял в обнимку с сестрами, и в ответ на ее взгляд чуть пожал плечами с небрежной улыбкой, мол, ничего сложного.       — Вы прекрасный учитель, — кротко отозвалась Мирабель, и Николас, раздувшись от похвалы, пригласил ее и на второй танец, после чего, вспомнив о приличиях, перетанцевал со всеми своими ученицами — от сияния глаз в городке стало светло, как днем, несмотря на поздний вечер.       Мирабель, пробравшись к семье, покачала головой, с восторгом глядя на tío Бруно.       — Спасибо!       — Да не за что. Ерунда, для любимой племянницы ничего не жалко, — отозвался tío Бруно, и tía Пепа, ехидно прищурившись, пропела.       — Ну конечно, ерунда. И в стены, и на танцы пойдет…       — Важное уточнение — в стенах лучше, — тут же заявил tío Бруно, и все рассмеялись. Мирабель была счастлива, что Николас наконец-то обратил на нее внимание, но к этому счастью примешивалось что-то еще, какая-то крохотная неправильность, которую она попыталась как можно скорее выбросить из головы.       Однажды заметив ее, Николас наконец-то отстал от Исабелы, направив ухаживания в сторону Мирабель — и она почти оказалась на седьмом небе. Почти — потому что чего-то все-таки не хватало, что-то было неправильным, словно крошечная трещинка на безупречном узоре. Поцелуи с Николасом ее разочаровали: наслушавшись рассказов Долорес и Камило, Мирабель была уверена, что ее ожидают блаженство и счастье, но вместо этого она почему-то ощущала легкую гадливость, особенно когда Николас решил научить ее более «взрослым» поцелуям. Не видя с ее стороны энтузиазма, он слегка умерил пыл своих ухаживаний, а потом и вовсе переключил все обаяние на Аманду Гузман, кузину Мариано Гузмана отчего та расцвела, словно орхидея. Мирабель такой финал своей первой любви восприняла с облегчением, и лишь в очередной раз задумалась над тем, что она неправильная. Помогать Долорес готовиться к свадьбе оказалось гораздо интересней, чем целоваться, а кузина, считая, что Мирабель уже достаточно взрослая, не стеснялась посплетничать в ее присутствии о всяком — и Мирабель выходила из ее комнаты с горящими ушами и щеками.       В день торжества, когда свадебная процессия, поливаемая легким дождиком tía Пепы, вернулась в Каситу, Мирабель заметила Николаса рядом с Амандой. Он что-то мурлыкал ей на ушко, отчего та краснела и хихикала, стреляя глазками по сторонам: все ли видят, как ей несказанно повезло? Заметив Мирабель, Аманда демонстративно задрала нос, одаряя Николаса страстным, похлеще, чем у Мариано и Долорес, поцелуем, и Мирабель, пожав плечами, отвернулась. Устав от танцев и тостов, она поднялась на второй этаж, где нашла tío Бруно. В белой праздничной гуаябере, черных брюках, он сам на себя казался непохожим, и Мирабель, поколебавшись, села к нему на диванчик.       — Не расстроилась? — негромко спросил tío Бруно, и Мирабель, сообразив, что к чему, помотала головой.       — Нет. Tío… я наверное, действительно какая-то неправильная, — вырвалось у нее, и Бруно непонимающе глянул на нее, подняв голову.       — Почему ты так думаешь?       — Просто… я рассталась с моей первой любовью, он встречается с другой девушкой, а все, что я думаю, так это: «О, какое счастье, мне больше не надо терпеть его слюнявые поцелуи»…       Tío Бруно укоризненно кашлянул.       — Давай без подробностей, а? И зря ты думаешь, что это с тобой что-то не так, — он откинулся на спинку диванчика, задумчиво глядя в потолок. — Мне кажется, извини, я говорю с высоты моего опыта, — что люди придают слишком уж… большое значение первой любви, наделяя ее всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами, превознося до небес… А ведь ключевое слово «первая». Будет и вторая, и третья, и так далее…       — А если не будет? — заинтересовалась Мирабель, бездумно покачивая ногой. Tío Бруно чуть шевельнулся.       — Будет. У тебя, mi alegría, точно будет. Конечно, бывает и так, что первая любовь становится единственной, взять, например, твоих родителей — за Хульетой многие ухаживали, но она влюбилась в Агустина… хоть и не с первого взгляда. Я думаю, — медленно добавил он, прикрыв глаза. — Что самое страшное это последняя любовь. Когда ты знаешь, что уже больше никогда и никого не полюбишь, потому что дальше только тьма и смерть. Вот это гораздо хуже.       Мирабель, вздрогнув, растерла руки, по которым пробежали мурашки.       — Tío Бруно? — с тревогой спросила она. — Ты же не про себя говоришь, правда?       — О, нет, нет, — Бруно, опомнившись, улыбнулся и сел прямо. — Я стараюсь смотреть в будущее в светлом ключе, вдохновившись твоим примером. Думаю, моя последняя любовь еще не пришла, и у меня впереди еще долгие годы на ее поиски.       Мирабель, облегченно выдохнув, прислонилась к нему, а потом и вовсе забралась под руку, поджимая ноги. В патио играла музыка, слышались тосты за здоровье молодых и их будущих детей («Не меньше пяти штук!» — всякий раз добавляла Исабела с ехидной интонацией), но почему-то здесь все звуки казались приглушенными. Tío Бруно не спешил нарушать молчание, накрывшее их, и Мирабель была тому рада. С треском взвился в небо первый фейерверк — у них были отличные места, чтобы за ними наблюдать. Мирабель, вскочив на ноги, потянула Бруно за собой к балкончику, и он с нарочитым недовольством присоединился к ней. Стоя бок о бок с ним и глядя на расцветающие в небе цветы и гроздья света Мирабель ощущала себя на седьмом небе от счастья — и на этот раз без всяких «почти». Она осторожно повернула голову, разглядывая его профиль: tío Бруно любовался фейерверками, на его лице читались восторг и умиротворение, и ее сердце почему-то сжалось в груди, а затем забилось, словно пытаясь вырываться на волю. Бруно, почувствовав ее взгляд, обернулся к ней, вопросительно приподняв брови, и Мирабель, слабо улыбнувшись, покачала головой.       С ней что-то происходило, но что — она не могла толком объяснить, и Мирабель просто прислонилась виском к его плечу. Мысль о том, что она могла бы стоять тут в объятиях Николаса, показалась настолько нелепой, что она даже улыбнулась. Компания tío Бруно ее полностью устраивала, и кто-то другой был бы здесь ненужным.