2. Болеро

      Николас, не успокоившись на Аманде, еще пару месяцев будоражил воображение девиц Энканто, и лишь когда группа разъяренных молодчиков во главе с Камило пообещала намять ему бока, чтоб знал свое место, подхватился и исчез, забирая с собой ворох разбитых сердец и всеобщую страсть к фламенко. Впрочем, сам танец остался, многие в Энканто так или иначе имели испанские корни, и фламенко прижился. Мирабель, окончательно успокоившись, даже нашла в нем свое очарование — жаль только, tío Бруно напрочь отказывался танцевать, грозясь снова замуроваться в стенах, если от него не отстанут.       Помимо Николаса были и другие странники, которых сюда заносило невесть каким ветром, и кроме новостей из «большого» мира они привозили с собой книги и музыкальные пластинки, внося в размеренную жизнь яркие краски и ритмы. Многие старожилы Энканто даже начали задумываться о том, чтобы перебраться за горы, ну или хотя бы наладить сообщение с внешним миром, чтобы узнавать новости. Абуэла к таким разговорам относилась насторожено, но и ее можно было понять: давняя, еще с конца прошлого века, вражда между либералами и консерваторами даже не думала затихать, приглушенно тлея и изредка прорываясь искрами, грозившими стать пламенем. Это здесь, вдали от политических споров, образовался крохотный мирок, государство в государстве, где вместо Папы Римского негласно следила за порядком Донья Мадригаль, а впусти сюда распри — и этот хрупкий рай рассыплется, как замок из песка. Мирабель большой мир не то, чтобы манил, но иногда хотелось узнать, что там, за высокими горами, чем живут те люди — все-таки, ей, с детства привыкшей к тому, что мама может излечить любую хворь с помощью своей еды, или что ее tía может случайно устроить ураган средь ясного дня, было трудно представить как они справляются без магии. Но времени на праздные размышления не было: чем больше людей, тем больше домов нужно построить, а еще и расчистить землю под урожай, всем помочь, со всеми познакомиться. Абуэла была ей действительно благодарна за такую активность, наконец-то оценив то, как легко ее внучка находит общий язык с новыми людьми, и Мирабель была готова порхать над землей, словно настоящая бабочка.       Кроме помощи в налаживании отношений между новичками и старожилами, Мирабель предложила еще и переписать особенно популярные книги, сделав хотя бы по одному «запасному» экземпляру. Занятие это было кропотливым, требовавшим усидчивости и терпения — и Мирабель, со своей любовью к вышивке, обладала и тем, и иным. Зато сама она наслаждалась что лирическими стихотворениями, от которых сладко сжималось сердце, что захватывающими дух приключенческими романами. Обложки она мастерила сама, из картона, обтянутого тканью, на которой вышивала название и имя автора.       — Тебе нужно хоть иногда бывать на свежем воздухе, mi vida, — сказала мама, с сомнением покачивая головой — Мирабель всю ночь провела над книгой, и теперь щеголяла роскошными синяками под глазами, которые лишь немногим уступали синякам tío Бруно.       — Я бываю, — вяло возмутилась она, ковыряясь в тарелке и прикрывая зевок ладонью. — Просто… я делаю что-то полезное для нашего города.       — Мирабу, ты и так часть нашей семьи, — мягко напомнил папа. — Ты такая же особенная, и тебе не нужно переутомляться.       — Хорошо, хорошо, сегодня я весь день проведу на улице, — огрызнулась Мирабель, и сама на себя рассердилась за эту вспышку раздражения. Мама укоризненно нахмурилась и протянула ей пандебоно. Одолев завтрак, Мирабель вышла из Каситы, и поняла, что не знает, чем заняться. Это было непривычно — чаще всего она нагружалась кучей дел, просто чтобы соответствовать своей семье, а сейчас чувствовала себя бездельницей. Заметив стайку детей, Мирабель мигом приободрилась и сразу завладела их вниманием, заговорщицки шепнув: «А хотите я вам такое расскажу?..» Дети, разумеется, хотели, и следующие два часа Мирабель по памяти им пересказывала прочитанный роман, стараясь ничего не приукрашать. В конце концов, ее подвел голос, и она сипло взмолилась о пощаде, пообещав завтра продолжить. Сессилия, добрая душа, предложила сбегать на площадь и принести ей арепу от мамы, и Мирабель радостно закивала. С удобством устроившись возле стенки на небольшой скамеечке, Мирабель прикрыла глаза, чувствуя, как саднит в горле. Вместо Сессилии с арепой к ней пришел tío Бруно — судя по ведру, на стенках которого подсыхала шпаклевка, он уже успел кому-то залатать стену.       — Ты окончательно очаровала детишек, — сообщил tío Бруно, пока Мирабель жевала арепу. — Они и до этого тебя любили, а сейчас, кажется, за тебя горы могут свернуть.       — Я просто пересказала книгу, — Мирабель пожала плечами и слегка прочистила горло, убеждаясь, что мамин дар работает, как всегда, идеально. — Это каждый может. А ты чем занимался все утро? — спросила она, кивнув на ведро, и tío Бруно усмехнулся, садясь рядом.       — Церковь чинил. Из-за постоянного перетаскивания с места на место там трещины пошли, вот Флорес меня и позвал. Как оказалось, — с сарказмом произнес tío Бруно, — во всем городе больше никто не умеет заделывать трещины, один только я такой незаменимый.       Мирабель, улыбнувшись, вспомнила маму с ее утешениями, и мгновенно прильнула к его плечу, трогательно хлопая ресницами.       — Именно так! У моего tío золотые руки, потрясающий талант к шпаклевке, а еще — доброе и чуткое сердце! — напевно произнесла она, и tío Бруно задумчиво покосился сначала на нее, а потом на ведро с остатками шпаклевки. — Эй, ты чего задумал?       — Если не перестанешь меня смущать, я его надену на голову и снова стану Хорхе, — tío Бруно шутливо нахмурился, но Мирабель видела веселые искорки в его глазах.       — И будешь три часа торчать в ванной, отмывая волосы, — развеселилась она, и Бруно пренебрежительно хмыкнул.       — Вот еще, торчать в ванной в доме, где кроме меня еще одиннадцать человек, и всем срочно туда понадобится. Я на речку пойду, кстати, мне все равно туда надо.       — Зачем? — удивилась Мирабель, вскакивая с лавочки, и tío Бруно поднялся следом, подхватывая ведро.       — Руану заляпал. Буду отстирывать. А ты домой?       — Я пообещала маме, что проведу сегодня весь день на свежем воздухе, — Мирабель, надувшись, опустила голову. — Буду бродить по улицам… ну или с тобой. Можно?       — Тебе, mi alegría, можно все, в пределах разумного, — рассеянно отозвался tío Бруно, идя по улице и слегка покачивая грязным ведром. Дойдя до речушки, Бруно сразу стащил с себя руану, а Мирабель устроилась на берегу. Разувшись, она осторожно тронула пальцем воду и поежилась от ощущения прохлады. На самом деле это было даже приятно — солнце в небе припекало все сильней. Погрузив ступни в воду, она растянулась на траве, опираясь на локти и задумчиво смотрела на tío Бруно: он, мурлыча себе под нос какую-то незатейливую мелодию, отстирывал руану, засучив рукава до локтей. Фыркнув на лезшие в глаза волосы, он распрямился, запястьем вытирая лоб, и Мирабель быстро отвернулась, чувствуя холодок в животе, от которого по спине пробежали мурашки. Закрыв глаза, она полностью легла на покрытый травой берег, слушая голос tío Бруно, который причудливо вплетался в шум листьев и плеск воды. Она, кажется, даже задремала так, проснувшись от звука шагов.       — Ну все, теперь только ждать, когда высохнет, — жизнерадостно объявил tío Бруно, садясь рядом с ней. — Это тебе.       Приоткрыв глаз, Мирабель уставилась на лилию, которую ей протягивал Бруно. Сев, она помотала головой, придерживая очки, норовившие соскользнуть с переносицы.       — Зачем? — удивленно спросила она, забирая цветок, и tío Бруно пожал плечами.       — Просто так.       Мирабель растерянно уставилась на лилию, чувствуя себя еще более странно. Ей раньше не дарили цветы «просто так». Борясь с неловкостью, Мирабель томно прикрыла глаза, изображая роковую красавицу из недавнего романа:       — Я обязательно засушу ее в книге, и однажды, кто-нибудь найдет эту лилию и спросит меня: «Мирабель, кто же подарил тебе этот прелестный цветок?» И тогда я отвечу, что однажды, прогуливаясь у реки, я встретила прекрасного незнакомца. Это был мужчина в полном расцвете сил…       — Старый трухлявый пень, покрытый лишайником, — в тон ей подхватил Бруно, и Мирабель слегка пихнула его локтем, продолжая разговор:       — … его волосы были словно летняя ночь, где чернота неба перемежается серебром звезд…       — Седина в голову, а бес в ребро, верно говорят.       — А его изумрудные глаза похитили мое сердце…       — Не забудь добавить, что в мешках под этими глазами можно спрятать мировой запас золота и еще останется место.       — … и единственный недостаток этого мужчины — его ужасный характер, — Мирабель, не выдержав, рассмеялась, теряя театральность.       — Ну, что правда, то правда, — Бруно развел руками и айкнул, когда она снова его пихнула. — Если хочешь, можешь считать, что я подарил ее тебе от лица какого-нибудь прекрасного юноши, который еще сам не разобрался в своих чувствах.       — Ну уж нет. Пусть этот загадочный юноша разбирается в себе и дальше, — фыркнула Мирабель, осторожно заправив лилию за ухо и придерживая стебелек дужкой очков. — Мне идет?       — Разумеется, — tío Бруно, размяв шею, улегся на траве, заложив руки за голову, и Мирабель пристроилась рядом. Зыбкое ощущение спокойствия и любви ко всему миру свернулось внутри теплым клубком, и Мирабель улыбнулась, закрывая глаза. Все-таки, мама была права, ей действительно стоит почаще бывать на свежем воздухе.       Когда солнце сдвинулось в небе, а руана окончательно высохла, они вернулись домой, на ходу обсуждая теленовеллу, над которой страдал tío Бруно: о злобном и жестоком хозяине кофейной плантации Бенедикте, который обманом завладел наследством, оставив своего доброго и справедливого брата Себастьяна без единого песо в кармане.       — Я считаю, что справедливость должна восторжествовать, и Бенедикт будет наказан! — Мирабель непримиримо рубанула воздух ладонью.       — Это нереалистично.       — Ты автор — вот и сделай реалистичным!..       У дверей в Каситу они столкнулись с Хульетой, и мама, разумеется, сразу обратила внимание на лилию — уже слегка помятую, но все еще благоухающую.       — Мира, mi vida, тебе подарили цветы? — спросила она с радостной улыбкой, и Мирабель, насмешливо стрельнув глазами в сторону tío Бруно, ответила:       — Да. Это был один очень галантный… трухлявый пень.       Tío Бруно согнулся в приступе кашля, и очень проворно проскользнул мимо своей сестры в дом. Мама только покачала головой, проворчав, что порой сомневается, точно ли они тройняшки. Поднявшись в бывшую детскую, которую теперь объявили ее личной комнатой, Мирабель, осторожно расправив лепестки, положила лилию в книгу и бездумно провела пальцами по корешку. Конечно, на всех праздниках Исабела одаряла их венками, да и папа не забывал про цветы, если хотел их порадовать, но почему же эта лилия ощущалась иначе? Хотя, tío Бруно ведь все равно, что Исабела или папа — они все одна семья, и нет ничего странного или многозначительного в том, что любящий дядюшка решил подарить ей цветок «просто так»… Она помассировала переносицу, чувствуя раздражение: почему-то от мысли, что они — семья, ей захотелось что-нибудь разбить.       На удивление, о своей беременности Лола сообщила не в ее день рождения, а за неделю до него — видимо, просто потому что не могла долго молчать о важных вещах. Семнадцатилетие оказалось настоящим праздником, даже лучше, чем кинсеаньера, — может, потому что на этот раз ее поздравила действительно вся семья? Даже Исабела была настолько любезна, что вместо росянок и кактусов украсила весь дом цветами, совсем как в старые времена, и Мирабель, преисполнившись любви к сестре, поцеловала ее в щеку. И пусть Иса скривилась, закатывая глаза, Мирабель знала, что сестре это приятно — хотя бы потому что уже через секунду Исабела сама ее затискала, бормоча, что нашла самый милый цветочек в мире.       Ближе к вечеру, когда даже Мирабель почувствовала гудение в ногах после всех танцев, папа уговорил маму потанцевать с ним. Мирабель смотрела, как родители танцуют болеро со странным, щемящим чувством в груди — и не из-за воспоминаний о Николасе. Сказать по правде, она даже сама не верила, что еще год назад так убивалась из-за этого доморощенного сердцееда, просто — Мирабель пришлось это признать, — она немного завидовала собственным родителям. Тому, как они смотрят друг на друга, что даже самое невинное касание кажется интимным, их улыбкам…       Долорес ушла в свою спальню одной из первых, отговорившись самочувствием, следом за ней потянулись и абуэла с Антонио. К концу праздника на ногах остались только tía Пепа и tío Феликс, Мирабель и tío Бруно, который большую часть вечера талантливо притворялся декоративным элементом у стены. Мирабель, оглядев патио, тяжело вздохнула: предстояло заняться уборкой… ну или хотя бы собрать оставшиеся тарелки и бокалы, пока звери Антонио не устроили настоящий погром. Сгрузив тарелки в раковину, Мирабель зевнула, и обернулась, услышав возмутительно бодрый голос tío Бруно:       — Если даже ты устала, значит, праздник точно удался.       — Я не устала! — запротестовала она, заливая посуду водой. — А ты, я смотрю, так и вовсе полон сил. Даже не потанцевал со мной ни разу.       Она обернулась, глядя на ворох бумажных флажков в руках tío Бруно. Он пожал плечами и, сев за стол, начал их осторожно сматывать.       — Ну, нельзя сказать, что ты испытывала недостаток в кавалерах. Порхала весь вечер, словно бабочка, и наверняка разбила парочку сердец, — tío Бруно подмигнул ей, и Мирабель поморщившись, махнула рукой.       — Да ну… такое чувство, что из всех мужчин в Энканто, танцевать умеют только трое: папа, tío Феликс и ты. Филиппе мне на ноги наступал, Хуан Пабло даже руку на плечо не мог положить…       — Ох, женщины, имя вам — коварство. Сводите мужчин с ума, сами того не замечая, и потом возмущаетесь, — воскликнул tío Бруно, насмешливо глядя на нее. — Конечно они нервничали рядом с тобой, это нормально.       — Они нервничали из-за Исабелы, — проворчала Мирабель, перекладывая флажки в коробку. Tío Бруно, промолчав, забрался на табурет и, забрав коробку, засунул ее на верхнюю полку до следующего праздника. Мирабель, дождавшись, когда он спустится, неуверенно протянула:       — Tío?.. Можно тебя попросить?       — До полуночи еще полтора часа, так что тебе можно все, — отозвался Бруно, и Мирабель, решившись, выпалила:       — Потанцуешь со мной?       Tío Бруно обернулся, непонимающе нахмурив брови.       — Ты еще не утомилась за весь вечер?       — Ну… пожалуйста? — попросила она, сцепляя и расцепляя пальцы за спиной. — Просто мне понравился болеро, а танцевать его не с кем… Ну не с Камило же мне выплясывать?..       На кухне повисла неловкая тишина, и Мирабель почти убедила себя, что tío Бруно откажется, выдумав тысячу и одну причину, почему он не будет танцевать, но он неожиданно пожал плечами, приглашающе протянув руку.       — Ладно. Сам сказал, что тебе можно все, никто меня за язык не тянул. Только учти, я знаю самый банальный набор движений, — пробормотал он, глядя в сторону, и Мирабель, просияв, ухватилась за ладонь, стараясь вспомнить, как именно танцевали родители. Первые шаги вышли, как это всегда и бывает, неудачными, и Бруно, остановившись, попросил ее подождать пару секунд и вышел в патио, чтобы вернуться с граммофоном.       — Думаю, с музыкой будет проще, — сообщил он, и Мирабель кивнула. Дело и правда пошло на лад, вот только было очень сложно заставить себя поднять голову и смотреть tío Бруно в лицо. Она чувствовала его ладонь на своей спине, их ноги соприкасались, и это было слишком непривычно, слишком странно — на секунду ей даже захотелось выскочить из своей кожи и взмыть в воздух, чтобы успокоиться. Пересилив себя и поборов смущение, Мирабель все-таки подняла голову, сталкиваясь с ним глазами: во взгляде tío Бруно читалось недоверчивое удивление, которое она не могла понять. Он осторожно сдвинул руку на ее спине, случайно задевая большим пальцем открытую кожу, и Мирабель вздрогнула — от этого место словно по всему телу рассыпались колючие иголочки. Прокрутив ее, tío Бруно снова привлек ее к себе, и Мирабель, сбившись с шага, качнулась, спешно обнимая его и испуганно глядя в стену. Tío Бруно мгновенно остановился, прижимая ее к себе — она чувствовала, как гулко стучит сердце у него в груди, и зажмурилась, убеждая себя, что просто ей показалось, что она не влюблена в него, что…       — Голова закружилась? — тихо спросил tío Бруно, и Мирабель ухватилась за это предположение, как утопающий — за соломинку.       — Ага. П-переоценила я с-себя, — сбивчиво пробормотала она, закрыв глаза.       — Ничего, это пройдет… Постой так, отдышись, — он неуверенно погладил ее по спине, и Мирабель закусила губу. Господи, ну почему ей так не везет?..       Песня закончилась, и тишину теперь нарушало еле слышное пощелкивание. Бруно, убедившись, что она не падает в обморок, отстранился и, подняв иголку граммофона, растерянно улыбнулся ей, растирая предплечье.       — Предлагаю на этом разойтись по комнатам, а уборку оставить на следующий день, — пробормотал он, глядя в сторону, и Мирабель яростно закивала. Ей нужно было немного побыть в одиночестве и успокоить весь тот ураган из мыслей, бушующий в голове.       В патио она нашла tío Феликса и tía Пепу — они дремали на диванчике, свесив головы друг на друга, и tío Бруно, насмешливо прошептав: «Ох уж мне эта сладкая парочка… Утром оба не разогнутся», бесцеремонно растолкал сестру и ее мужа, увернувшись от слабенькой молнии — tía Пепа очень не любила, когда ее будили.       Забравшись в свою кровать, Мирабель, пару часов повертевшись с боку на бок, твердо решила ничего со своим неожиданным открытием не делать. Если она огорошит tío Бруно своими внезапными чувствами, он не то, что в стенах спрячется, он в горы сбежит и станет там отшельником.        «Просто надо немного потерпеть, и все пройдет» — старательно убеждала себя Мирабель, глядя на светлеющее небо зудящими от бессонницы глазами. Как говорил tío Бруно, утешая ее? Помимо первой любви, есть и вторая, и третья… Облегчения эти мысли не принесли, и утром ей пришлось притворяться веселой и жизнерадостной, пряча тоску и отчаяние под улыбками и смехом.       Ничего не проходило. Ей было больно, и совсем не так, как во время влюбленности в Николаса, будь он неладен. Она ведь не виновата, что влюбилась в tío Бруно. Она не виновата, что думает о нем, постоянно, с утра до вечера, что его имя гудит в голове, словно заблудившаяся пчела: «Бруно-Бруно-Бруно-Бруно». Его имя стало молитвой и проклятием, благословением и ругательством, оно горело внутри, прорастая колючей лозой, сдавливая горло, рвалось с языка… А еще и Долорес, сама того не зная, подливала масла в огонь, начиная причитать, что Мариано ее обязательно разлюбит, ведь она так плохо выглядит… Мирабель очень хотелось схватить кузину за плечи и встряхнув, заорать прямо в лицо: «Дура, неужели ты не понимаешь, как тебе повезло? Ты любишь и любима, твой драгоценный Мариано с тебя разве что пылинки не сдувает и на руках носит, о чем еще здесь можно мечтать?!». Долорес могла в любой момент обнять своего мужа, могла его поцеловать, они прогуливались по Энканто, не вызывая никаких пересудов и кривотолков… И Мирабель только мысленно скрежетала зубами, сохраняя благожелательную улыбку на лице.       Хульета, не иначе как материнским сердцем почувствовав что-то, однажды заглянула к ней вечером.       — Мира? Что с тобой происходит, милая? — негромко спросила мама, и Мирабель попыталась привычно отгородиться своей излюбленной фразой: «Все в поря…» — Нет, mi linda, это никакой не порядок. Ты как свечка: таешь и угасаешь на глазах. Так что случилось?       Мирабель, бездумно кусая губу, неопределенно пожала плечами, понимая, что правду говорить нельзя, но и дальше молчать, держа все в себе, было невозможно.       — Мам, как разлюбить того, с кем ты быть не можешь? Вот совсем точно не можешь, никогда, потому что это нельзя.       В маминых глазах что-то мелькнуло, и она, присев на кровать, привлекла к себе Мирабель, уложив головой на колени, совсем как в детстве.       — Милая, здесь поможет только время, — тихо сказала Хульета, и Мирабель с трудом удержалась от смешка. Это звучало довольно издевательски, если учесть, что на двери tío Бруно были вырезаны песочные часы. Можно ли временем исцелить любовь к тому, кто видит сквозь время?.. Наверное, у нее на решение этой загадки будет вся жизнь. — Однажды тебе станет легче, и ты поймешь, что там, где раньше была кровоточащая рана, теперь остался шрам.       Мирабель молчала, чувствуя, как мамины теплые пальцы нежно ерошат волосы, словно она старалась вытянуть боль и эту любовь из ее головы и сердца.       — Я понимаю, что Мариано очень красивый и обходительный молодой человек, — задумчиво сказала Хульета, и Мирабель, очнувшись от дремоты, резко села, с удивлением глядя на маму.       — Мариано? А он тут при чем?!       Теперь уже настала очередь Хульеты смотреть на нее с непониманием.       — А ты?.. Просто, ты сказала, что вам нельзя быть вместе, и я подумала… Ох, Dios mío, прости, Мирабель! — мама, неловко рассмеявшись, обняла ее, и Мирабель слабо сжала ее ладонь.       — Мама, даю тебе честное слово, что я не влюблена в Мариано.       — Тогда, наверное, тебе будет легче исцелить свое сердце, — мама взяла ее руки в свои и ласково улыбнулась. — Если это не тот, кого ты видишь каждый день и общаешься с ним, забыть о любви гораздо проще, чем если бы вы были под одной крышей.       Мирабель захотелось пойти и утопиться, но она только поблагодарила маму за попытку помочь.       В конце июня, когда единственной проблемой, занимавшей головы семьи Мадригаль было празднование годовщины свадьбы Долорес, tío Бруно спустился к завтраку гораздо позже, чем обычно. Ленивые утренние разговоры моментально стихли, а абуэла еле заметно напряглась, пристально глядя на сына:       — Ты… что-то видел?       — Да, — Бруно, прикрывая глаза рукой, вслепую нашарил стул и сел — почти упал — на него. — Через пару недель придет женщина, вдова, у нее двое детей. Она была учительницей, так что Флорес может, наконец, исполнить свою мечту о настоящей школе.       Немного помолчав, абуэла нерешительно произнесла:       — Mijo, только не обижайся, но обычно твои предсказания о плохих вещах.       — Видимо, это то самое исключение из правил, — кривовато улыбнулся tío Бруно, благодарно кивнув Хульете, которая протянула ему эмпанаду. — Я видел только эту молодую вдову и ее будущие успехи в нашей школе… которую, к слову, надо бы построить.       — Я этим займусь! — тут же вызвалась Луиза, и абуэла тепло ей улыбнулась.       — Не надрывайся, Лусита, и не делай все в одиночку. Я уверена, что многие придут тебе на помощь.       Tío Бруно активно закивал, запивая эмпанаду апельсиновым соком, и тут же раскашлялся — Мирабель заботливо постучала его по спине, и он глянул на нее с веселой улыбкой.       — Спасибо, Мирабель. Ты мне жизнь спасла.       — Разве могу я допустить, чтобы Энканто лишился лучшего шпаклевщика в мире? — прощебетала она, боднув его головой в плечо, и борясь с желанием разрыдаться.       Tío Бруно все чаще опаздывал к завтраку, отговариваясь то бессонницей, то, напротив, слишком сладкими снами, с которыми невозможно попрощаться, и целыми днями пропадал на стройке, где верховодил сияющий — во всех смыслах — энтузиазмом падре Флорес, окончательно расставшийся с париком. Возвращался он под вечер, и, отмывшись в ванной, почти сразу сбегал обратно к себе, игнорируя строгие взгляды Хульеты, и, конечно, за таким поведением последовала расплата — в один совсем не прекрасный день tío Бруно даже к завтраку не спустился, и мама, заглянув к нему, вернулась с мрачным видом.       — Что случилось? — абуэла мгновенно вытянулась, судорожно стискивая медальон с изображением абуэло в пальцах.       — Опять мигрень, как в детстве, — Хульета с расстроенным видом хлопнула себя по бедрам. — Я все понимаю, он счастлив, наконец-то, участвовать в жизни города, но нужно же хоть иногда думать о последствиях?!       Ворча себе под нос, она ушла на кухню — Мирабель, бросив тоскливый взгляд наверх, взяла стопку тарелок, относя их на кухню. В дверь Каситы кто-то заколотил — Мирабель даже вздрогнула от неожиданности, чуть не выронив тарелки.       — Сеньора Хульета! — раздался панический вопль, и мама бросилась к дверям. — Росита!..       — Так рано? — Мирабель прислушавшись, убедилась, что мамин голос звучит спокойно, лишь с легким удивлением. — Все в порядке, Мигель, я сейчас подойду к вам.       Мирабель следила за тем, как мама, деловитая и сосредоточенная, набирала что-то из своих шкафчиков, складывая в карманы фартука склянки с отварами и настойками.       — Мира, mi vida, я сейчас оставлю травяной чай для твоего tío, как домоешь посуду — отнеси ему, — рассеянно сказала она, делая все одновременно: Мирабель могла только позавидовать тому, как много успевает ее мама. — У сеньоры Роситы начались роды, у нее двойня, так что я вернусь не скоро.       — Я приготовлю обед, — пообещала Мирабель и мама, нежно улыбнувшись, быстро поцеловала ее в щеку.       — Спасибо, mi cosa linda. Что бы я без тебя делала?..       Разобравшись с посудой и поблагодарив Каситу, которая сдвинула тяжелую стопку подальше от края, Мирабель взяла высокий стакан с уже слегка остывшим чаем. От него шел слабый запах меда и мяты, и Мирабель то и дело принюхивалась, поднимаясь в комнату tío Бруно. Накрыв стакан ладонью, чтобы песок не попал, Мирабель нырнула в проход — к счастью, вместо крутого песчаного склона, теперь здесь была широкая каменная лестница, ведущая в пустыню с единственной горой, на вершине которой мрачной громадой возвышался храм видений. Мирабель скользнула взглядом по знакомой каменной руке, указывающей вверх, но сейчас, к счастью, ей не нужно было карабкаться в гору — хоть и ставшую гораздо, гораздо ниже. Спальня tío Бруно притаилась у лестницы вверх — из-за камней и игры света и тени, найти туда вход было невозможно… если не знать, что искать. Мирабель осторожно, на цыпочках, прошла в спальню и закусила губу, с жалостью глядя на tío Бруно, лежавшего на кровати. Поставив стакан на столик, она заметила слабое зеленоватое свечение из-под его кровати, и подошла ближе. Мирабель хотела наклониться и взглянуть, что там светится, но ее взгляд задержался на лице tío Бруно — даже во сне он хмурился, не то от боли, не то от видений будущего, навещавших его. Мирабель осторожно, затаив дыхание, присела возле кровати, опустившись коленями на твердый пол. Захотелось коснуться его лица, чтобы стереть эту печаль. Захотелось провести ладонью по его волосам, пропустить их сквозь пальцы, чтобы он запрокинул голову, улыбаясь ей — светло и ласково… Захотелось, чтобы tío Бруно не был ее tío, а был просто Бруно. Мирабель с горечью отвернулась и, наклонившись, хотела заглянуть под кровать, как вдруг услышала хриплый голос:       — Не надо.       Вздрогнув, она увидела, что tío Бруно уже проснулся. Сев на кровати, он растер лицо ладонями и непонимающе уставился на нее. Мирабель, спохватившись, вскочила на ноги и махнула рукой в сторону столика.       — Я тебе чай принесла, от головы.       — Лучшее средство от головы — это топор. Быстро и надежно, — пробормотал tío Бруно, но стакан принял. Выпив чай за пару глотков, он поднялся с кровати и ногой задвинул что-то светящееся поглубже. Раздался хруст, и Мирабель чуть приподняла бровь.       — Там пророчества?       — Нет. Там ерунда. Полная чушь. Ничего интересного. Надо же, а отвар-то как хорошо действует, — tío Бруно, нацепив фальшивую улыбку, обхватил ее за плечи, мягко, но непреклонно подталкивая к выходу. — Я уже полон сил, голова совсем не болит, ух, прям молодею на глазах!       С точки зрения Мирабель, выглядел он так, что краше в гроб кладут, но она деликатно промолчала. Tío Бруно, продолжая изображать бодрость духа и тела, вышел вместе из своей спальни и теперь настойчиво вел ее к выходу — словно она могла тут заблудиться.       — Знаешь, tío, ты совсем не умеешь притворяться, — сообщила Мирабель, когда они дошли до лестницы. — Тебе не лучше, просто ты не хочешь говорить о своих пророчествах.       Tío Бруно искоса глянул на нее из-под ресниц и развел руками.       — Вот такой я, весь, как на ладони.       — Так что ты видишь? — не успокоилась Мирабель, и tío Бруно поморщился.       — Я же говорю, ерунда. Сбежавшее молоко, осел, который съел чей-то носок и мучается несварением желудка, пригоревший пирог… Такие мелочи, что и говорить стыдно. Видимо, просто мой дар решил о себе напомнить, в детстве со мной точно так же было.       Мирабель ни на секунду ему не поверила, но лезть дальше с расспросами не стала. Проведя часть жизни в детской, даже с таким чудесным соседом, как Антонио, она научилась ценить неприкосновенность личных вещей. Но хотя бы к завтраку tío Бруно перестал опаздывать.       В день рождения тройняшек Мадригаль, который как всегда праздновали с размахом, Мирабель подскочила еще до рассвета, чтобы красиво расставить подготовленные подарки в столовой. Весь вчерашний день они с папой и tío Феликсом тайком проносили угощения и яркие ленты в Каситу — кажется, и мама, и tía Пепа все прекрасно видели, или, по крайней мере, догадывались, но старательно делали вид, что ни сном, ни духом не подозревают о готовящихся сюрпризах. Завтрак прошел шумно и радостно — Антонио научил своих попугаев кричать «¡Feliz cumpleaños!» и они летали по Касите, внося свою нотку в общий шум. Одарив свою tía и маму, Мирабель решительно протянула tío Бруно тетрадь в самодельной тканевой обложке с вышитыми крысами и песочными часами.       — Это тебе, чтобы было где записывать все сюжетные повороты твоих теленовелл, — бодро сказала она, сияя улыбкой. — А то твои бумажки вечно крысы растаскивают по всему дому.       — Спасибо, Мирабелита, — tío Бруно восхищенно покачал головой и подмигнул ей. — Мне придется сочинить в твою честь целую поэму, меньшего эта тетрадь недостойна.       Мирабель рассмеялась, чувствуя, как сердце проваливается в желудок. «Ну ведь когда-нибудь это пройдет, правда?»       Ближе к вечеру начали собираться жители Энканто, и в общей шумихе Мирабель нет-нет, но ловила взглядом tío Бруно. Он улыбался, шутил с сестрами и с матерью, но в те минуты, когда на него никто не смотрел, он казался подавленным. Праздник был в самом разгаре, когда Мирабель, забежав на кухню, чтобы вынести еще одно блюдо с pastelitos de guayaba, которые исчезали просто с невероятной скоростью, из окна заметила сидевшего на заднем дворике Бруно. Рассудив, что у гостей еще есть две тарелки с кокадас, Мирабель выскользнула из кухни и, подойдя ближе, в нерешительности остановилась у скамеечки. Tío Бруно сидел, низко наклонив голову и упираясь лбом в переплетенные пальцы — поначалу, ей даже показалось, что он молился, но в вечернем воздухе слышалась только музыка из Каситы.       — Tío? Все хорошо?       — Голова разболелась, — отозвался он, не меняя позы. — Сейчас, посижу немного — и вернусь.       Мирабель, помедлив, села рядом.       — Tío Бруно? А если честно? Семейные чудики всегда вместе, помнишь, — она слегка задела его плечом, и tío Бруно подняв голову, устало улыбнулся ей.       — Помню, конечно. Все… нормально.       Мирабель рассеянно поправила завернувшуюся оборку на юбке.       — Я тоже так раньше говорила. «Я в порядке, все нормально», — задумчиво протянула она, и Бруно, вздохнув, ответил:       — Я думал о нашем отце. Точнее… почему он это сделал? Он ведь не знал, что все так обернется, я про магию, наши дары и Энканто, — он сделал широкий жест, обводя долину рукой. — Зачем он пошел к тем, кто нас преследовал? Неужели, он думал, что сможет их остановить в одиночку?       Мирабель подавленно молчала, глядя на кусты, слабо шевелящиеся от ветра. Tío Бруно, словно и не ожидая от нее ответа, снова притих, и Мирабель, сглотнув, неуверенно произнесла:       — Может, он верил в то, что у них осталась хоть капелька доброты и милосердия? Ведь не бывает же так, что в людях не остается ничего светлого?       Вместо ответа tío Бруно ненадолго прислонился к ней плечом, и сердце защемило от невысказанной нежности. А заодно Мирабель стало стыдно за саму себя — носится со своими страданиями, как курица с яйцом, как будто в мире больше нет никаких бед и проблем…       — Потанцуешь со мной?       На мгновение Мирабель показалось, что она ослышалась, или что тут появилась еще какая-то женщина, которую tío Бруно просит… Язык среагировал быстрее, чем разум, и Мирабель выпалила: «Да!» Ветер сменил направление и музыка, игравшая в патио, слышалась чуть громче — опять болеро, вот ведь ирония судьбы… Мирабель положила руку на плечо tío Бруно, стараясь казаться спокойной. Это просто танец, вон, tío Феликс и Луиза лихо отплясывали кумбию минут двадцать назад…

Si tienes un hondo penar piensa en mí; si tienes ganas de llorar piensa en mí.

      Она боялась посмотреть ему в глаза, потому что тогда tío Бруно бы обо всем догадался. Черт, да это просто чудо, что никто до сих пор не знает про ее дурацкую влюбленность…

Cuando quieras quitarme la vida, no la quiero para nada, para nada me sirve sin ti.

      Tío Бруно сжал ее ладонь, провернул… и, разжав пальцы, шагнул ближе, обнимая. Мирабель замерла, чувствуя себя так, словно ее разорвало между адом и раем. Собственные руки показались тяжелее свинца, когда она обхватила спину tío Бруно.       — Извини. Голова закружилась, — глухо пробормотал он, отстраняясь, и Мирабель, решившись, качнулась вперед, касаясь его губ. Секунды растянулись в вечность, потому что tío Бруно замер, не дыша и не двигаясь — Мирабель была почти готова отскочить и рассмеяться, попытавшись превратить все в обычную «ой-я-такая-неловкая!»-ситуацию, но его губы дрогнули, и tío Бруно ответил на поцелуй.       Это было так далеко от поцелуев с Николасом — как отражению в луже далеко до настоящей луны. Внутри у нее все дрожало, плавилось, словно лед под палящим солнцем, и больше всего Мирабель боялась, что сейчас tío Бруно отшатнется, бормоча извинения, а потом исчезнет, словно утренний туман… Он лишь на мгновение отстранился, глядя на нее со смесью отчаяния и желания, и снова приник к губам. Ладонь скользнула на ее затылок, и Мирабель чуть повернула голову — и в этот момент словно что-то щелкнуло в душе, в целом мире, как будто два осколка легли в рамку, совпав изломанными краями. Бруно провел по ее губам языком, и она вздрогнула, отзываясь стоном, пока под закрытыми веками сгорало солнце — потому что она никогда не думала, что это может пьянить сильней, чем самые крепкие напитки их семьи. Мирабель путалась пальцами в его волосах, задевая кожу короткими ногтями и чувствуя, как Бруно вздрагивал от ее ласки. Его ладонь скользнула по спине, словно змей искуситель, обещая невыносимую сладость, за которой последует горькая расплата — но стоит ли думать о том, что будет потом?.. Воздух сгорел в ее легких, и Мирабель с трудом заставила себя оторваться от его губ, жадно дыша ртом.       — Я… я тебя люблю, — выдохнула она, словно прыгая с обрыва вниз — либо у нее распахнутся крылья, и она взлетит, либо свалится вниз и разобьется, но больше молчать она уже не могла. Tío Бруно молча смотрел на нее, и Мирабель видела его темные глаза, в которых плескалось желание. Он коснулся ее щеки, очерчивая губы большим пальцем, и тихо ответил:       — Я тоже люблю тебя, — вот только вместо ангельского пения она словно услышала погребальный колокол. — Я не могу так с тобой поступить. Не могу.       — Tío… — Мирабель крепко схватила его за руки — в голове шумело, и она пыталась, действительно пыталась думать связно, но это было не проще, чем вычерпать реку кофейной ложечкой. — О чем ты?       Он осторожно обхватил ее запястья, отстраняя от себя, и покачал головой.       — Мирабель. Послушай меня, пожалуйста. Есть примерно… десяток причин, по которым мы не можем быть вместе, и ты знаешь, наверное, половину из них, если не больше. Да, — быстро добавил он, стоило Мирабель набрать воздух в грудь. — Я знаю, что часть их можно обойти, часть — зачеркнуть, но есть вещи непреодолимые. Поверь, я знаю, о чем я говорю. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. И не хочу причинять тебе еще больше боли, чем уже причинил по собственной же слабости… идиот.       Tío Бруно, отступив на шаг, покачал головой. Воздух между ними казался стеной — абсолютно прозрачной и непроницаемой, и Мирабель сглотнув, обхватила себя за плечи — кажется, стало холоднее. Ветер поднялся, или tía Пепу что-то расстроило?       — Прости, Мирабель, — еле слышно произнес Бруно, отворачиваясь, но Мирабель его почти и не расслышала — оказалось, что дышать это очень сложно, и она мучительно боролась за каждый глоток воздуха, потому что в горло словно насыпали песок.