Безумие, разделенное на двоих.

***

Кажется, мне снился сон. Раньше, в прошлой спокойной жизни, сильные эмоции были редкостью. Я могла получить их лишь при просмотре остросюжетного триллера или чтении интересной книги. Само же течение жизни было предсказуемым и плавным. Я точно знала, что буду делать завтра, и примерно понимала, где окажусь через десять лет. Выброс адреналина же случался в основном в редких кошмарах. Порой эти кошмары были самым ярким событием дня. После попадания в этот мир сны, какими бы красочными они ни были, оставались на заднем плане. Краткие вспышки, мгновенно растворяющиеся в ярких лучах солнца. Незначительные события, грустно топтавшиеся на периферии сознания. Наверное, я бы забыла и этот сон, если бы только он не был таким… осознанным? Да, осознанный — вполне подходящее слово. Так же, как и странный. Мне снился длинный-длинный коридор с бесконечным количеством дверей. Словно я оказалась перед двумя огромными зеркалами, затерявшись в бесконечном потоке пути. Вокруг не было никаких источников света, но было светло. Каждая дверь была точной копией предыдущей. Серые, металлические, тяжелые. Они окружали меня со всех сторон, отбрасывая мрачные, тяжелые тени. Одинаковые во всем… Но в то же время разные. Наверное, я должна была чувствовать страх. Или хотя бы какое-то неудобство. Мурашки? Холодок на шее? Ничего. Ничего, кроме спокойствия и неуместной уверенности. Я точно знала, что я — это я. Осознавала, помнила всю свою жизнь. Осознавала, что сплю, а где-то там, в реальности, рядом спит больной Фёдор. И хотя логическая часть мозга подсказывала, что глупая Арина должна испытывать большее беспокойство от столь сомнительного соседства, неуместная уверенность сразу же отбрасывала эти мысли назад. Куда больше меня интересовали двери. Ведь я сама вышла из такой же. Моя дверь находится позади, на левой стене. Чтобы добраться до нее, я должна сделать ровно пять шагов назад. Несмотря на одинаковость пространства, моя дверь все равно оставалась моей. Даже если бы я шла в этом коридоре несколько дней, все равно бы смогла вернуться. Все страннее и страннее. Я чувствовала себя Алисой, падающей в нору за белым кроликом. Улыбнувшись, вернулась к своей двери и толкнула ту, что стоит напротив. Как я и думала. За ней оказалась другая я. Точнее, другая Арина. Отчего-то я точно знала, что это была та самая Арина, с которой мы поменялись местами. Она смеялась, говоря что-то Ане за бокалом вина. И хоть ее улыбка была острой по краям, плечи казались расслабленными. В душе поселилось тепло. Я не ревновала ни свою подругу, оставшуюся в другом мире, ни себя саму. Мне нравилось видеть, что у другой меня все хорошо. Наверное, рассказ Рампо впечатлил меня больше, чем я думала, — глупо хихикнула от восторга. Сон о мультивселенной! Ну разве это не весело? Мозг порой подкидывает приятные сюрпризы. Захлопнув дверь другой Арины, толкнула следующую. Там была тоже я, но другая-другая. Арина 3? Забавно. Надеюсь, что при пробуждении у меня не случится никакого психического срыва или потери идентичности. Другая-другая я ужинала в доме моих (её?) родителей. Младшая сестра увлеченно о чем-то рассказывала, широко размахиваясь руками во все стороны. У этой копии моей сестры была точно такая же привычка. Захотелось захлопать от радости. Воодушевленная, побежала по коридору, заглядывая в каждую дверь. Вот тут я осталась в родном городе. Тут я в университете. А тут всё мое лицо забито татуировками. Миллионы, миллиарды возможностей, каждая из которых кружила голову. Где-то я была младше, где-то — старше. Где-то я была грустной, а где-то — счастливой до безобразия. — Удивительно! — расхохоталась, запрокинув голову. Мне словно разрешили заглянуть туда, куда не заглядывал никто. Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Впрочем, восторг продлился недолго. Следующая дверь оказалась подлой ловушкой с давно забытыми воспоминаниями. Темная комната, старая музыка на фоне стонов, небрежно валяющиеся пакеты из «КФС» и кровать, на которой сплелись тела двух подростков. С моего ракурса была отлично видна тощая мужская задница, когда-то казавшаяся мне самой красивой задницей в мире. Покраснела, встряхивая головой. — Брось этого придурка, дорогая! — выкрикнула, с шумом захлопывая дверь, за которой еще одна бедная Арина совершает ошибку. Ведь совсем скоро эта скотина променяет нас на Светку из другой школы. А хотя… Возможно, в этой конкретной Вселенной Светка и этот придурок не встретятся, и тогда бедной Арине придется встречаться с ним еще дольше. Представив, как в какой-то версии своей жизни я выхожу за него замуж, перекрестилась и сплюнула через плечо. Чур меня. На всякий случай перекрестила дверь, искренне желая другой Арине избежать этого ужаса. После этой двери оттенок показываемого немного изменился. Если раньше жизни были более-менее похожи на мою жизнь до попадания к эсперам, то следующие миры казались совсем другими. Арина — лидер политической партии. Арина — деревенская отшельница в лесах Сибири. Арина, затерянная в буддийском храме. Арина — глава преступной группировки (почему-то этот вариант показался самым смешным) и Арина, переживавшая подростковую беременность (а этот — самым несмешным, я все-таки вышла замуж за того придурка). Двери сменялись одна за другой. Десятки, сотни остались далеко позади. Некоторые были закрыты, и я отходила, инстинктивно понимая, что в них жизнь Арины закончилась. Некоторые, напротив, только-только появлялись, ознаменовывая начало еще одного пути. Любопытство угасло, и теперь я не бегала как полоумная, а лениво открывала лишь варианты, казавшиеся интересными. Как и всегда во снах, время здесь работало по-другому. Оно сжималось и растягивалось, напоминая тягучую жвачку, которую можно пережевывать до бесконечности. И хотя тело не чувствовало усталости, мозг соображал всё хуже и хуже. Словно я долго-долго училась, и в какой-то момент информации стало слишком много. Очередная дверь, очередная Арина. На этот раз она сидела на веранде какого-то кафе, с усердием печатая что-то на ноутбуке. Подстриженная под боб, на ее носу уютно устроились очки в красной оправе. Белая блузка, черные штаны. Ну просто картинка идеальной студентки. Пожав плечами, я уже было собиралась продолжить свой бесконечный маршрут, как вдруг из двери кафе вышел до боли знакомый мне человек. И хоть вместо привычного каре была модная стрижка, а фиолетовые глаза были черными, я сразу же узнала Федора. Да и как не узнать? Пусть он сменил плащ и сапоги на футболку с кроссовками, но всё остальное осталось прежним. Хрупкое, изящное телосложение, белая кожа, стрёмная улыбка. Ладно, улыбка не была стрёмной. Но она была доброй и спокойной, и оттого казалась до невозможности странной и наигранной. У моего Фёдора никогда не было такой до жути нормальной физиономии. В руках он держал два стаканчика кофе и целенаправленно шёл к столику Арины-студентки. Она же, вместо того чтобы вздрогнуть от страха, лишь радостно помахала ему рукой, откладывая в сторону ноутбук. — Наконец-то! — донесся ее голос. — Тебя только за смертью посылать. Другой Фёдор невозмутимо уселся рядом, протягивая ей стаканчик. — Очередь, — он пожал плечами. — Чего ты еще хотела в воскресенье? Она застонала. — Но я хотела именно этот кофе. Ты же знаешь, что сегодня последний день ограниченного меню. Мы и так дотянули до последнего. — Мы? — иронично спросил парень. — Ладно-ладно. Это была я. Прости, зайка, — к моему ужасу, эта неправильная Арина надула губы и, перегнувшись через стол, мягко поцеловала Фёдора в губы. Тот, схватив её за подбородок, прижал её ближе, углубляя поцелуй. Стыд и срам! Праведно вскрикнула бы я, если бы мой разум не отключился от шока. Последние клетки мозга, ехидно ухмыляясь, покинули мою голову, оставив бедные глаза беззащитными перед открывшейся картиной. — Детка, — простонала совсем-совсем неправильная Арина (я бы никогда не назвала никого деткой!!!), откидываясь обратно на стул, — ты же знаешь, мне нужно закончить статью. Фёдор выгнул бровь. (На самом деле я этого не видела, но, основываясь на общении со своим Фёдором, была уверена, что этот Фёдор сделал именно это.) — Тогда закончи, — повелительно выдохнул парень. — А потом поедем ко мне. Я не видел тебя целую неделю, — в его голосе проскользнули капризные нотки. Ненормальная Арина хитро прищурилась и облизала губы. — Как думаешь, — мне пришлось напрягать слух, чтобы услышать ее шепот, — туалет кафе сейчас свободен? Ее нога, которую мне было прекрасно видно, игриво сбросила туфлю и мягко опустилась на промежность Федора, мягко поглаживая. Парень протянул руку и, будто нечаянно, потрогал Арину-студентку за грудь. Я заорала и с шумом захлопнула дверь, падая у стены и хватаясь руками за голову. — Эксгибиционисты! — простонала, пытаясь выбросить ужасные, стрёмные, отвратительные образы. Это всё было неправильно. Неправильно, неестественно, ужасно. Я никогда бы не надула так губы. Никогда бы не приставала к Фёдору на публике. И уж точно никогда бы не намекала на секс в грязном общественном туалете. Такого бы точно никогда, ни в одном из миров не могло случиться.

«Может, в каком-то мире вы были влюблены. Может, однажды вы случайно столкнулись, и иногда он думал о другой тебе. Слышал, такое бывает у обычных людей.»

Проклятый Рампо! Его неосторожные слова проклятым клеймом отпечатались в подсознании. Как надоедливые тараканы они постоянно лезли на передний план, прокручиваясь снова и снова. Это была пытка. Настоящая душевная мука. — Ну зато я точно знаю, что это сон, — истерично пробормотала, дергая волосы. — Я просто слишком впечатлительная, и теперь мой мозг пытается обработать информацию столь нетривиальным способом. — Да! — убедив себя, ударила кулаком о дурацкую дверь. — Если тут есть фантазия о Достоевском, то наверняка должен быть и Дазай. Дазай, который мне правда, по-настоящему, вроде как нравился. И я обязательно должна его найти. Воспрянув духом и обретя новую цель, бросилась вперед. Двери мелькали одна за другой в бесконечной чехарде. Арины сменялись так быстро, что я не успевала вникнуть в суть происходящего. Арина в парке, в кино, в машине, с Федором, с Федором, с Федором, с Гоголем (?!). Не то, не то, всё не то. Я бежала как сумасшедшая, убеждая себя, что еще чуть-чуть, еще немного, и я найду то, что мне нужно. То, что я хочу видеть. Дыхание сбилось, мысли разбегались. Неудача сменялась неудачей. Почти отчаявшись, мой взгляд пал на следующую дверь, и сердце пронзила уверенность: это оно. Там точно будет Осаму. Я знала, чувствовала это душой. Зажмурившись, все равно опасаясь очередного провала, толкнула ее дрожащей рукой. Послышалась японская речь. Показалось, что среди толпы я услышала голос Дазая. Облегчённо вздохнув, открыла глаза. И проснулась.

***

Воздуха не хватало, словно я только-только вынырнула из глубокого озера. Тяжело дыша, лихорадочно оглядываюсь, пытаясь прийти в себя. — Черт! — досада крепкими тисками сжала мою душу. Не успела. Не увидела. Не удостоверилась. — Черт возьми, — прошептала, разбитая неудачей, все еще пребывая в оковах странного сна. С кровати раздался кашель. — Кошмар? — слабо прохрипел знакомый голос. Глухо застонала. — Ты приснился, — сердито буркнула, потирая сонные глаза и разминая затекшую шею. И ведь не обманула. Вчера, измотанная наблюдением за Достоевским, я уснула, прислонившись к стене. Сегодня пришел черед расплаты. Сердитая и взъерошенная поднялась, пытаясь разогнуть ногу. Сон на полу, когда рядом стоит настоящая кровать с матрасом, казался грехом. Забавно, что виновником этого греха являлся тот, кого в народе прозвали Демоном. Очередное преступление на его душу. Закрыв глаза, искренне помолилась, чтобы это небольшое преступление против моего здоровья обязательно учли на страшном суде. — На удивление это больно слышать, — сипло ответил Фёдор, приподнимаясь на локтях. Он был бледен как смерть, и только два лихорадочных красных пятна на щеках отделяли его от полного образа покойника. Обычно уложенные волосы после сна были слипшимися и спутанными, а по лбу стекали капельки пота. Шапка-ушанка, забытая, грустно валялась на полу. Тяжело вздохнула и еще раз помолилась. На этот раз для того, чтобы Бог обязательно не забыл учесть все мои добрые и благочестивые поступки перед райскими вратами. — Лежи спокойно, — сказала, прикладывая руку к его лбу. Казалось, жар спал. — Как ты себя чувствуешь? — Плохо, — прошептала эта королева драмы, плюхаясь обратно. — Можешь принести попить? Развернувшись, направилась на кухню за водой и таблетками, немного удивленная его поведением. Почему-то я верила, что он будет до последнего изображать кремень. Столь явно показывать слабость было нехарактерно для Достоевского. Вот Дазай — да. Держу пари, если бы он даже один раз чихнул, то непременно закатил бы истерику, стремясь привлечь к себе все внимание мира. — Мне жаль, что тебе пришлось спать на полу, — он вытер рот, протягивая обратно стакан. — Я не должен был приходить. — Искренность. Он весь состоял из сплошной искренности. — Не должен был, — тупо согласилась, внимательно его изучая, невольно сравнивая с картинками из сна. Фёдор был тем Фёдором, которого я знала. Несмотря на болезнь, он всё ещё оставался страшной загадкой, которую сейчас я почему-то совсем не боялась. Страстная, целеустремлённая натура. Несгибаемая воля. Мой оригинал, который ни с чем не перепутаешь. Почему я была столь отчаянна во сне? Сейчас, при свете дня, прошлые мысли казались глупостью. Извращенным порождением подсознания. Все эти двери, в которых я видела других Достоевских, были нереальны. Все они, погрязшие в мирной мирской жизни, были бледными тенями. Во всех них не было никакого стержня. Так же, как и все другие Арины, они были абсолютно пустыми. Пытаясь казаться полными, они лишь становились все более и более отвратительными.

Копия копии копий

Та жизнь, что у меня, у него, у нас есть, — единственно правильная. Единственно реальная. — Кем бы ты был, если бы не был эспером? — выпалила, невольно переводя тему. Меня не интересовали его извинения. Я хотела найти в нем отражение своих мыслей, какого-то подтверждения, возможно, знака. Он удивленно посмотрел на меня. — Фёдором Достоевским, — просто ответил парень. Раздражённо фыркнула. — Уж ясно, что не Коленькой Гоголем, — показалось, или он невольно вздрогнул? — Я имею в виду, кем бы ты стал? Работал? Чего бы ты тогда хотел от жизни? Фёдор задумчиво прищурился. Окинув меня взглядом, он откинулся на изголовье кровати, размышляя. Его огромный мозг просчитывал ходы, гадая, какой ответ пришелся бы мне по вкусу. Удивительно, как легко я стала его читать. Или мне просто хочется так думать? Наконец, придя к нужному выводу, Достоевский тонко улыбнулся. — Не думаю, что я был бы хорошим человеком. Во всяком случае, не с точки зрения общества. — М? — вопросительно выгнула брови, подталкивая его к более глубокому ответу. — Я был бы правильным человеком. Тем, кто делает мир лучше, — убежденность в его голосе была абсолютной, — но правильные люди редко бывают одобряемы большей частью общества. Людям, скованным моралью, сложно принимать тяжелые решения для общего блага. Он закашлялся. Я скривилась, неудовлетворенная его ответом. — Ты всегда об одном и том же — слишком сложный, слишком многогранный. Осаму тоже такой, но он хотя бы пытается проявлять искренность. Хотя бы по отношению ко мне. — A caelo usque ad centrum, — пробормотал он, откашлявшись. Страх, что в прошлом постоянно сковывал при общении с ним, сменился на раздражение. Фёдор был просто огромным-преогромным придурком с ещё более огромным самомнением. Поддавшись слепому порыву и желая вывести его из себя, насмешливо протянула: — Но с чего ты взял, что делаешь мир лучше? Я читала о тебе. Ты приносишь миру только боль и страдание. Неужели твой бог лично спустился с небес и дал тебе свиток с конкретным заданием наворотить как можно больше дерьма? Ты отвратительный человек, которого ненавидит сам мир. Ты — ошибка, — каждое слово было пропитано ядом и злобой. Признаюсь, я вела себя мерзко. Я словно отдувалась за все те месяцы страха и панического ужаса. И каюсь, мне это очень-очень нравилось. Нравилось, что я могу говорить с ним на родном языке, не стесняясь в выражениях. Нравилось, что могу причинить ему боль словами. Нравилось, что он, такой страшный террорист, абсолютно ничего мне не сделает. Не знаю, было ли это прописано в глупой книге, но понимала, что Федор Достоевский не сделает мне ничего плохого. Он не сделает мне больно. Не убьет меня. Возможно, я единственный человек на всем свете, который рядом с ним был в абсолютной безопасности. Это опьяняло. Давало ощущение власти. Это… Достоевский хрипло рассмеялся, закрыв лицо руками. Я вздрогнула. Почему я вообще так стала думать? Откуда взялись эти ужасные, непохожие на меня мысли? — О, мышка, — он искоса посмотрел на меня сквозь ладони, — а ведь на тебя тоже влияет этот грязный мир? Бедный, бедный ангел, — его голос стал шелковистым, тягучим, как патока, — сама не заметила, как извалялась в грязи. Ты помнишь, какой наивной была раньше? Незапятнанной, невинной, чистой. Ты смотрела на это убожество вокруг и видела только свет. А теперь? Скажи, дорогая, что ты видишь теперь? Смерть? Несправедливость? Жестокость? Сколько раз ты чувствовала себя беспомощной перед этими уродами? Сколько раз ты вздрагивала от собственной слабости? Сколько раз ты верила, что тебя для них недостаточно? Я задрожала. Каждое слово Федора падало тяжелым камнем на мою душу. Я ненавидела это. Каждое слово, что стекало с этих сладких, как яд, губ, было гнилым, болезненным, ненавистным. Каждое слово было правдивым. Он протянул руку и мягко толкнул меня к себе, обволакивая объятием. — Это моя вина, — его руки обвились удушающим капканом, — я пытался уберечь тебя с самого начала, — с виной и тоской шептал Фёдор, — я так, так старался уберечь тебя, сокровище. Это только моя вина, — доверительно говорил он, — я просто недостаточно старался, дорогая. Ты же знаешь, что всё, что я делал, — только ради твоей безопасности. Мне нужно было быть честным, мышка. Но я так, так хотел сохранить тебя. Хотел, чтобы твои прекрасные глаза никогда не касались грязи. Ты сильно испугалась? — его голос стал сочувствующим, — моя Арина так долго боролась одна против всего мира. Одна против этих злых, жестоких людей. Ты же знаешь, что они плохие. Ты понимаешь это, да? — Они не плохие, — слабо возразила. Если его объятия были капканом, то голос — змеей, проникающей глубоко мне в глотку и обвивающей меня изнутри. — Они не плохие, — сразу же согласился Федор. — Они просто испорченные. — Я дернулась. Руки сжались крепче. Змея ускорилась. — Тссс, — прошелестел он. — Они просто такими родились. Все эсперы сломаны. Они поддаются тьме этого мира, мышка. Следуют голосу дьявола. Я не виню тебя. Ты не знала. Ты просто хотела быть доброй. Ты просто хотела помочь. Они просто не способны принять твою помощь. Они просто не способны принять тебя. Мой мир сузился до одной точки. Было темно, липко, страшно. Я словно была в клетке. Только его голос раздавался вокруг. Только он существовал. — Мой бедный ангел, моя несчастная Ева, — завороженно шептал парень. — Конечно же, ты тоже эспер. Как и в Еве, в тебе тоже есть грех. Но это не страшно. Люди грешны. Ты воспитывалась в райском саду и наконец пришла ко мне, чтобы указать путь. Тонкая пелена личного пространства исчезла. Растворилась полностью, когда он наклонился ближе, так близко, что стер между нами всякие границы. Его дыхание холодом обожгло кожу. Я чувствовала, как его губы мягко прошлись по векам, коснулись щек и в следующую секунду лихорадочно обрушились на мой рот. Инстинктивно содрогнулась, пытаясь вырваться. — Тише, любовь, — Федор успокаивающе провел по моей спине. Тиски сжались еще крепче. И хотя где-то глубоко в душе я понимала, что Достоевский слишком слаб и болен, чтобы удержать меня, сейчас он казался самым сильным человеком на свете. Его пальцы, длинные и изящные, были кандалами, прочно удерживающими меня на месте. Его губы не отрывались от моих, требуя лишь одного — подчинения. Поцелуй был голодным, почти одержимым. Он жадно отвоевывал каждую крупицу моего дыхания, и с каждой секундой мне становилось всё труднее понять, где заканчиваюсь я и начинается он. — Бедная Арина, — голос Федора быстрой лаской скользнул по коже. Я не понимала, откуда он звучит. Он был везде — в ушах, в груди, в моем собственном сердце. — Тебе было так больно и страшно. Так невыносимо. Так одиноко. Мир сжался до узкого круга его рук. Я перестала чувствовать собственное тело, перестала дышать свободно. Он говорил и говорил, и каждое слово, наполненное фальшивым сочувствием, впивалось в грудь ледяными иглами ужаса. — Спасение. Мы — спасение друг для друга. Ты — мое спасение, а я — твое. Мы были предназначены, — он распалялся с каждым мгновением. Исчез вечный контроль. Поцелуи становились резкими, хватали и терзали мою кожу, словно он пытался стереть любое чужое прикосновение, словно пытался оставить на мне свой след. Раньше я верила, что Достоевский — зима: холодная, пустая, безжизненная. Верила, что мир эмоций — выше его достоинства. Может, даже верила, что он стоит выше всех. Теперь же? Маски спали, и в вечно стоической пустыне разыгралась буря. Буря, пусть даже ледяная, все равно остается бурей. Непокорной, яростной силой природы. И эта природа беспощадно обрушилась на меня. Его зубы яростно сжались. Я вскрикнула. По истерзанной нижней губе теплым ручейком потекла теплая жидкость. Это была моя кровь. Горячая кровь выступила мгновенно, обжигая лицо краткой вспышкой боли. Почувствовав это, он замер лишь на миг — а затем сдавил меня еще сильнее, словно хотел вдавить в себя, сплести нас воедино. Из глубин его естества вырвался громкий, греховный стон. Фёдор затрясся, и в его глазах мелькнула вспышка тёмного удовольствия. Медленно, словно участвуя в религиозном таинстве, его язык коснулся тёплой влаги, слизывая, всасывая всё до последней капли. Каждое его движение ощущалось слишком остро, слишком близко. Он будто вычерчивал на моей коже собственные письмена, а я была лишь страницей, в которую врезались эти буквы. Его пальцы поднялись выше, сильнее сжали мои запястья, и от их хватки немели руки. Словно кандалы, они не давали ни малейшего шанса вырваться, но я уже и не пыталась. Внутри росла липкая, удушающая пустота. Сопротивление казалось бессмысленным, бесполезным. Фёдор поднял голову. Его губы были окрашены бледным красным. Фиолетовые глаза потемнели, зрачки расширились до невозможности. В их глубине скрывалось что-то слишком глубокое, слишком чуждое, чтобы назвать это человеческим. Он провёл большим пальцем по моему лицу, стирая алый след, и медленно, почти благоговейно, поднёс его к своим устам. — Такая теплая, — он закрыл глаза, касаясь языка, словно вкус был священным. — Моя. — Он был грязным, извращенным, порочным. Он казался падшим ангелом, низвергнутым с небес. Я едва могла дышать. Воздух вокруг стал тяжелым, вязким, каждый вдох стоил усилий. Его слова больше не звучали — они нависали надо мной, впивались внутрь, расползались и растекались в душе. — Пойдем со мной, — Федор прижался еще ближе, так, что я ощутила хрупкость своих костей, — хватит бежать, А-ри-на. Я уберегу тебя от всех страданий. От всех плохих людей. Было темно. Липко. Страшно. В этом мраке его голос звучал как истина.

Кенджи-кун плакал на крыше. Рампо тянул меня за руку. Йосано была великолепна, но страшна. Директор бескорыстно предлагает мне помощь.

Осаму и вкус жженного кофе с сахаром.

Осаму, который казался таким уязвимым.

Осаму, который был рядом.

Змея выскользнула обратно. Капкан разорвался. Из моего рта вырвался крик — дикий, чужой. — Ты не прав, — кто-то безумно хрипел моим голосом. — Они не плохие, не плохие, не плохие. Ты лжешь, лжешь, лжешь! Глаза цвета аметиста расширились. Его лицо, и без того бледное, стало почти прозрачным. Улыбка — нечеловеческая, безумная — расползлась по его губам. Его шею сжимали чьи-то руки. Мои руки. Я дрожала, а он… Он не сопротивлялся. Фёдора трясло, голова безвольно моталась вверх-вниз, вверх-вниз. — Правда — такой жестокий учитель, да? — его голос был странно ровным, почти насмешливым, как будто он не замечал боли. Я сжимала сильнее, до боли в собственных пальцах. Хруст шеи казался таким близким, таким возможным. Но он лишь улыбался — его губы растягивались, а глаза… Его глаза светились безусловной любовью и восхищением. Любовью и восхищением, от которых хотелось кричать. — Мой ангел, мой ангел, мой ангел, мой ангел… — шептал он, будто молитву, не сопротивляясь, не пытаясь освободиться. Почему, почему он не сопротивлялся?! Почему он не отталкивал меня?! Руки разжались. Он рухнул на кровать. Это была я, сжимавшая его изо всех сил в припадке. И он, который был готов дойти до края. Мир начал вращаться. Пространство то расширялось, то сжималось до точки. Предметы в комнате менялись местами, как в калейдоскопе. Я видела его взгляд сквозь искажения, видела любовь в этих глазах — любовь, которой я не хотела, не могла принять. Но падала на него сверху и захлёбывалась рыданиями, позволив капкану снова сомкнуться. — Прости, прости, прости… — шептала я, не сводя взгляда с собственных рук, которыми только что едва не лишила его жизни. Ненависть и страх смешались, разъедали изнутри, оставляя безмолвную пустоту. Капкан сомкнулся снова. — Моя, моя, моя, моя, — его голос дрожал. Он больше не пытался скрывать свою одержимость. Раскачиваясь в объятиях, словно боясь, что я исчезну, он безумно повторял только одно: — Моя, моя, моя, моя. Я ненавидела себя. Ненавидела его. Ненавидела это безумие, которое расползалось изнутри, как яд. Слёзы катились по щекам крупными каплями, пропитывали насквозь и без того мокрую от пота рубашку. Почему я слушала его? Почему его слова попадали точно в самую тёмную часть меня? — Они не поймут. Никто не поймет. Никто никогда не поймет тебя так, как я, ангел. Моя, моя, моя. Ты была моим Божьим знаком. Ты здесь для меня. Ты всегда была для меня. Это всегда был я, Арина. Ты знаешь, что это всегда был я. Что-то внутри меня сжалось, содрогнулось и умерло. Возможно, та самая змея из его слов. Возможно, какая-то частичка моей души. — Ты сделала достаточно. Ты всегда делала достаточно. Это не твой дом, не твоя битва. Они чужие. Всё вокруг чужое, сокровище. Они искусственны, они отравлены, они больны. Нет, Фёдор лгал. Все они — Кенджи, Рампо, Йосано — были настоящими. Сильными. На своём месте. А я? Я барахталась в этом океане, едва удерживаясь на плаву. Я была чужой. — Это всё твоя вина, — прошептала, только бы не чувствовать себя такой жалкой и недостойной. Ведь если Рампо прав, то именно Фёдор призвал меня. Быть может, он прописал всю историю от начала и до конца. Быть может, у меня никогда не было выбора. В этом мире мне изначально было уготовано чёткое место подле него. — Да, — он кивнул, горячий, будто лихорадка. Его ладонь медленно скользнула в мои волосы. — Я должен был остановить тебя, мышка. Если бы я любил тебя сильнее, ничего бы этого не случилось. Моему сокровищу не пришлось бы страдать.

Ничего бы этого не случилось

Ни ВДА, ни Японии, ни дел, ни друзей

Ничего

«Даже если ты копия, ты всё равно отдельный человек, Арина. Не погружайся в излишние сомнения»

Я оттолкнула его. — Да, — сказала я твёрдо, не обращая внимания на слабость. — Ты прав. Этого бы не случилось. Ничего бы не произошло. Но ведь это случилось. Это было. Его глаза сощурились, пытаясь угадать ход моих мыслей. — Ошибка, — хрипло ответил Фёдор. — А может и нет. Может, всё идёт так, как надо. Тишина, которая повисла между нами, была густой, как сироп. Я слышала только наше дыхание — мое: прерывистое и рваное, и его: ровное и спокойное. Когда он стал таким спокойным? — Арина, — его голос был мягок, как шёлк, но в этой мягкости скрывался холод ножа, — чего ты боишься? Я никогда не причиню тебе вреда. Ты будешь в безопасности. Ты будешь счастлива. Следы засохшей крови украшали его лицо. Странно, но кровь была ему к лицу. Вместо того чтобы уродовать, она лишь подчеркивала его достоинства. Как вампир, только что закончивший трапезу. Всё вокруг было ненастоящим, игрушечным. Мир вокруг, Фёдор, я — мы словно играли на сцене перед толпой безликих зрителей. Они — жадные, жестокие, с мрачным удовольствием наблюдали за нашей игрой. Наслаждались каждой сценой, томно вздыхали от накала страстей. И требовали. Постоянно требовали ещё, ещё и ещё. Им не было достаточно моих страданий, им не было достаточно моей боли, им не было достаточно меня. Лицо Федора было единственной константой, удерживающей меня от окончательного падения в безумие. Я боялась отвести от него взгляд. Знала, что если обернусь, если посмотрю на эту толпу, то увижу знакомые, близкие лица. Кто там будет? Мои родители? Другая Арина? Друзья из прошлой жизни? Коллеги из ВДА? Осаму? Или там буду сидеть я сама? Чистая, непорочная девочка, которая в ужасе наблюдает за разыгрывающейся пьесой. Девочка, что в отвращении кривит губы, не в силах поверить, что монстр, играющий на сцене, — ее зеркальное отражение. Я стиснула зубы, боясь случайно оглянуться. Казалось, стоит мне сделать одно неосторожное движение, и мир сорвется с петель, а я окончательно утону в этом липком, сладком безумии. — Арина, — голос Федора стал ещё тише, почти интимным, — я вижу, как тебе тяжело. Но тебе больше не нужно бороться. Ты так устала, моя мышка. Позволь мне всё забрать. Капкан снова попытался захлопнуться. Мир содрогнулся. — Ты ведь знаешь, что никому больше нет до тебя дела, — прошептал он, пальцы скользнули по моим волосам. — Ты для них бремя. Случайность. Тень. А для меня ты — свет. Моё спасение. Я зажмурилась. Голос заполнял всё — я чувствовала его в груди, в костях, под кожей. Я почти слышала, как он перекрывает мои собственные мысли, как выдавливает их прочь. И вдруг всё показалось слишком простым: зачем сопротивляться? Зачем держаться за мир, который всегда был чужим? Я едва не позволила себе упасть в эту тёплую темноту, но где-то глубоко внутри раздался слабый шёпот — мой голос или чей-то ещё? «Нет. Не смей». Не думая ни секунды, резко отпрянула, падая с кровати на пол. Боль, желанная подруга, краткой вспышкой осветила реальность. Общежитие агентства. Моя комната. — Уйди, — сказала я, и голос был чужим, сорванным. — Фёдор, уйди. Пожалуйста. Уходи! Он замер. Расстояние, большое и маленькое, сжалось и растянулось между нами, как жвачка. Потом он улыбнулся — медленно, страшно. Не улыбка — трещина, пропасть, скрывающая за собой ужасы ада. — Ты просишь невозможного, — он подполз ближе и наклонился к самому моему уху, словно пытаясь вернуть меня в свои объятия. Он весь был горячим, обжигающим от болезни и возбуждения. — Но я сделаю вид, что подчиняюсь. Только ради тебя, мой ангел. Его губы едва коснулись моей щеки, прежде чем он отступил. Я не могла пошевелиться, не могла вдохнуть. Лишь слушала, как его шаги растворяются в коридоре. Щелчок двери прозвучал громче выстрела. И я осталась одна. Вдали от его безумия, мир должен был вернуться к своей оси. Но комната оставалась чужой, искорёженной. Предметы казались неправильными, изогнутыми, словно их очертания кто-то изменил, сломал. Пытаясь убрать это чувство неправильности, найти опору, я бросилась в ванную, надеясь, что холодная вода поможет прийти в себя. Холод, холод, холод. Холодная, как его губы. Обжигающая, как его страсть. Я подняла взгляд, встретилась со своим отражением в зеркале на стене — и отшатнулась. Отражение улыбалось. Оно шевельнуло губами беззвучно, но слова были ясны как день: моя, моя, моя. — Замолчи, — прошептала я, но голос сорвался. Я обхватила голову руками и села на пол. Пустота давила, рвала изнутри. — Заткнись! И в этой тишине я снова услышала его голос — мягкий, шёлковый, неотвратимый: — Ты ведь знаешь, что я всё равно рядом, Арина. Я всегда рядом. Я зажала уши, но это не помогло. Голос был внутри. Мир сжался до одного слова: моя. Я была маленькой, незначительной. Всё вокруг было чужим, незнакомым, живым. Я думала, верила, ощущала, как дышат стены ванной. Они то приближались, то отступали, едва заметно пульсировали, словно я оказалась в желудке огромного зверя. — Это сон, это сон, — бормотала я, цепляясь за собственный голос, как за спасательный круг. — Проснись. Проснись. Уйди, уйди, уйди. Страх и одиночество, сестры безумия, дети хаоса, прочно обосновались в моей голове. Изящные, они скользнули вглубь, довольно оглядывая новые владения. Беспорядочные обрывки мыслей и навязчивый шепот — о, как им нравилось внутри! Нестабильность, сломанность, — они процветали в пороках, в неуверенности. Наслаждались красотой руин. Но они меня не волновали. Мне было плевать на эти мелочные, глупые чувства. Единственное, что пугало, единственное, что заставляло дрожать — это его образ, который словно навсегда поселился в самой сути моей души. Так тесно переплелся с ядром личности, что стал единым целым. И его голос набатом отдавался в ушах: моя, моя, моя... Из темноты раздался шёпот Достоевского — ласковый, тягучий, знакомый: — Ты правда хочешь, чтобы я ушел? Подумай, Арина. Если меня не будет, будешь ли ты еще существовать? Без меня в твоей жизни нет смысла. Без меня нет смысла в тебе. Ложь, ложь, ложь, ложь, ложь. Это не может быть правдой, не может.

Зачем Достоевский создал тебя?

— Я существую, я есть, я есть, я есть, — бормотала, пытаясь очнуться от этого кошмара. — Фёдор ушёл. Я есть. Фёдор ушёл. Я не исчезла. Я ударилась спиной о стену и зажала уши ладонями, но его голос стал только ближе. Стены вздрогнули. По зеркалу расползлись трещины, и отражение вдруг стало чужим. Я не узнавала себя. Я видела только Фёдора. Его улыбку и доброту, его мягкость и принятие, его поклонение и восхищение. — Арина… — отражение сложило губы в шёпот, и я услышала его так ясно, будто он стоял рядом. — Я люблю тебя. Мир на секунду перестал существовать. Пол ушёл из-под ног. Я упала и зажмурилась, но тьма была уже внутри. Мне показалось, что я чувствую его руки — они подхватили меня, прижали к себе. И я услышала его дыхание у самого уха: — Всё хорошо, ангел мой. Не переживай. Ты моя. Казалось, что он никогда не исчезнет. Казалось, что я больше никогда не останусь одна. Он отравил меня, испортил, и теперь я не могу найти опору. Рампо, его проклятые теории о проклятой Книге заложили семена, а действия и слова Достоевского, специально или нет, взрастили цветок безумия. Всё то, о чём я думала месяцами, все постыдные и слабые мысли он вытащил на поверхность и извратил. Вывернул на свой лад, и теперь я безвозвратно сломана.

Спасение. Мы — спасение друг для друга. Ты — мое спасение, а я — твое.

И одиночество отступило. Волна безумия схлынула. Открыла глаза — ванная была пуста. Тишина звенела в ушах. Стены больше не сжимались. Зверь исчез. Отражение вернулось к норме. Но я — нет.

***