Глава 8

***

Февраль 1988 года. Ночь. Улица. Фонарь. Аптека…. Улица. Фонарь. Аптека… Там же так и было? Вова уже и не помнил. Он никогда не запоминал всю эту высокохудожественную дурь — ему хватало своей, куда более конкретной и жестокой реальности. Но картина перед ним открывалась именно такая: грязный снег, жёлтый свет фонаря, отбрасывающий длинные тени, и тускло горящий крест аптеки в конце переулка. В школе его выбор всегда падал на самое короткое стихотворение — естественно, чтобы учить было меньше. В отличие от Жени, которая всегда изощрялась, рылась в древних собраниях сочинений, а после, сжав дрожащие пальцы в кулаки, чувственно выводила перед всем классом самое длинное и вычурное стихотворение. Вова этого стремления никогда не понимал, но его забавляло, с каким священным трепетом его подруга бежала в школьную библиотеку сразу после уроков. Несмотря на то, что Женя панически боялась читать на публику и в целом отличалась болезненной ответственностью и перфекционизмом, она стремилась выходить в числе первых. И в такие моменты Вова всегда, откинувшись на спинку стула, с какой-то щемящей, почти болезненной гордостью смотрел на девушку. А она… она смотрела в ответ. Прямо на него. Они так договорились — чтобы Рубцова не начала запинаться от волнения при взгляде на голодные и злые, как ей казалось, лица одноклассников. Ее ясные голубые глаза находили его взгляд, и она, держась за него, как за якорь, читала — громко, четко, с неподдельным чувством. В последнее время Вова все чаще предавался этим воспоминаниям. Было в тех чувствах, что он переживал заново, какое-то извращенное, болезненное удовольствие. Сердце начинало гудеть и ныть, но он не мог остановиться. Он вспоминал то время, когда в их глазах горел один и тот же огонь — огонь слепой, безрассудной веры. Веры в светлое и обязательно счастливое будущее. И сейчас, сквозь пелену крови, грязи и предательств, ему отчаянно хотелось снова в это верить. Только вот детские мечты, лбом столкнувшиеся с реальностью, уже давно были захоронены заживо где-то глубоко в памяти. Но он продолжал эту сладкую пытку. Потому что эту крошечную, украденную у прошлого радость никто не мог у него отобрать. Ни Греков, ни Сорокин, ни улица, ни даже сама Рубцова — холодная, неприступная и раненая. Ведь в его воспоминаниях она всегда оставалась юной, радостной, смотрящей только на него одного с безграничной благодарностью и щенячьей преданностью. И ему становилось легче дышать, ведь в эти вымышленные мгновения груз его реального предательства не так сильно сжимал сердце ледяными тисками. Он резко дернул головой, отгоняя наваждение. Хватит киснуть. Пора работать. К двенадцатой больнице он решил подойти к обеду, в самую людскую круговерть, чтобы раствориться в толпе и не подставлять Наташу. А для правдоподобия ему понадобился повод быть здесь. Утром он попросил Зиму «рассечь ему бровь». В итоге они подрались по-настоящему. Парень отказывался просто так лупить старшего, и Суворову пришлось вломить ему по-серьезному, чтобы было убедительно. Теперь саднила рассеченная бровь, губа была распухшей, а по скуле плыл сине-багровый фингал. Зима, конечно, тоже ушел отмутузенным. Вова неприметно зашел в больницу, сливаясь с потоком вечно недовольных старушек, злобно сверлящих глазами всех вокруг. Он пробирался к стойке, за которой, как он знал, сегодня дежурила Наташа. Спектакль, который они разыграли для сотрудницы на раздаче, вышел из рук вон неубедительным. Наташа, пытаясь изобразить легкое сочувствие к его «бытовой травме», лишь неловко краснела и опускала глаза. Однако ее поведение легко можно было списать на симпатию к молодому парню, поэтому вторая медсестра лишь равнодушно хмыкнула, погрузившись в бумаги. Пока Наташа, избегая его взгляда, ловко обрабатывала ему бровь, Вова наклонился ближе, делая вид, что от боли.

— Ну что? — прошептал он, гримасничая. — Наш общий друг… не появлялся?

Он не смотрел на нее, глядя куда-то в сторону, но все его существо было напряжено, ловя каждое движение ее рук, каждое изменение в дыхании. Он выуживал информацию, как сапер мину — осторожно, без резких движений, чувствуя, как по спине бегут мурашки от осознания риска. И ради кого? Ради нее. Ради Жени. Чтобы хоть на шаг приблизиться к тому самому светлому призраку из своих воспоминаний, который в реальной жизни смотрел на него теперь совсем другими глазами. Наташа, стараясь не смотреть ему в глаза, быстрыми движениями смазывала йодом ссадину на его брови. Ее пальцы были холодными и чуть дрожали.

— Ваш «общий друг»… — она проговорила почти беззвучно, наклоняясь к аптечному ящику, будто ища бинт. — Он сегодня не дежурит. Но он часто берет ночные смены. Один.

Вова почувствовал, как по спине пробежал электрический разряд. Он продолжал смотреть в сторону, но все его существо напряглось, как струна.

— Один? — так же тихо переспросил он, делая вид, что поправляет куртку. — В целой больнице?

— Не совсем, — Наташа провела пластырем над бровью, и он вскрикнул — не столько от боли, сколько для поддержания легенды. — Он… у него есть доступ в старый архив. В подвальное крыло. Туда никто не ходит, особенно ночью. Говорят, он там… работает.

Слово «работает» она произнесла с легкой, едва уловимой паузой, словно сама не была уверена в его значении.

— И что же он там делает, наш трудолюбивый друг? — выдавил Вова, чувствуя, как у него пересыхает во рту. Подвал. Архив. Это пахло уликами. И большим риском.

— Не знаю, — честно ответила Наташа, наконец посмотрев на него. В ее глазах читался неподдельный страх. — Но в прошлую такую ночь, когда я дежурила… мимо меня пронесли носилки. Накрытые. Очень плотно. А он… «Медик»… шел следом. И смотрел так, будто готов был придушить любого, кто посмеет спросить.

Она резко выдохнула, отступая на шаг, будто только сейчас осознала, что сказала.

— Все. Я больше ничего не знаю. И знать не хочу. У вас все готово, — ее голос снова стал официальным и холодным. Спектакль был окончен.

Вова кивнул, сунув руки в карманы, чтобы скрыть дрожь. Он получил больше, чем надеялся. Не улику, но тропинку. Ночная смена. Подвальный архив. Носилки с плотно накрытым телом. Это пахло не просто коррупцией — пахло смертью. Возможно, той самой, что нашли у Крюкова. «Сердечный приступ». Он бросил последний взгляд на Наташу — она уже отворачивалась, делая вид, что разбирает бумаги, но зажатые плечи выдавали ее нервное напряжение. Он развернулся и пошел к выходу, ощущая на спине тяжесть ее взгляда и тысяч других невидимых глаз. Он вышел на улицу, и февральский ветер обжег разгоряченное лицо. Информация была ценной, но она ставила их на грань. Теперь они знали, где копать. Но «Медик» и те, кто за ним стоял, наверняка охраняли эту тропу. Любой неверный шаг — и они окажутся на тех самых носилках, что пронесли мимо Наташи. Он закурил, делая первую затяжку с жадностью. План созревал мгновенно, отливаясь в холодную, опасную сталь. Нужно будет идти в подвал. Ночью. И Вова знал — на этот раз он пойдет один. Втягивать Женю в эту кромешную тьму он не имел права. Это была его работа. Его искупление.

***

Март 1982 года. Ступать по знакомым ступеням подъезда было все равно что шагать по лезвию. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью, каждый вздох пах больничной стерильностью и тоской. Выписали. Словно поставили на конвейер галочку: «жива — можно возвращать в строй». Дом встретил ее гробовой тишиной. Мать, бледная тень, молча указала на папку на столе.

— С понедельника пойдешь в новую школу. Отец так решил.

Женя не ответила. Не спросила «почему». Спросить — значило признать, что у нее есть голос. А его у нее отняли. Вместе с доверием, чувством безопасности и правом на свои мечты. Она прошла в свою комнату, оставив папку нетронутой. Внутри все было пусто и холодно, будто ее личные вещи тоже вымерли за время ее отсутствия. Единственным живым, болезненно-пульсирующим местом в этой пустоте была скрипка. Та самая, которую ей подарила ее наставница. Уроки прекратились, но она не могла не прийти. Это был не побег. Это был акт отчаяния. Попытка найти хоть какой-то след самой себя, той, что была до… до всего. Она кралась по двору, как вор, боясь увидеть того, с кем пересекаться не хотела. Сердце бешено колотилось — не от радости, а от страха быть пойманной. Отцом. Матерью. Собственной тенью. И тут, у подъезда, из сумрака возник он. Вова. Стоял, прислонившись к стене, с таким потерянным и несчастным видом, что у нее на миг сердце не выдержало и дрогнуло. Но лишь на миг. Он увидел ее, и в его глазах вспыхнула мучительная надежда. Он шагнул вперед.

— Жень… — его голос сорвался, был хриплым и сиплым. — Я… я тебя искал. Всюду. Т-ты не выходила на связь, в палату к тебе не пускали…

Она промолчала. Просто смотрела на него, и ее молчание было страшнее любого крика. В глазах ее плескались обида и гнев, готовые слезами скатиться по щекам.

— Женечка, слушай… — он сглотнул, пытаясь собраться.

— Отойди. Я не к тебе пришла. — ей стоило невероятных усилий сохранить стал в голосе.

— Марину Леонтьевну и Алексея Петровича…

Что-то ледяное и тяжелое сдавило Рубцовой грудь. Она не дышала.

— Их не стало, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе, как приговор. — В ту ночь. После дискотеки. Наши пацаны… — «наши» отдалось в груди Жени болезненным ударом. — Чиж и Клык… пьяные… они на машине… — он не мог выговорить, только смотрел на нее умоляющими глазами, полными слез.

Мир перевернулся. Рухнул окончательно. Сначала отец. Потом — они. Ее единственное убежище. Ее тихая гавань, где пахло чаем и добротой. Убиты. Парнями из его шайки. В ту самую ночь, когда он танцевал с Ленкой, а ее… ее тащили в грязную «Волгу», а потом отец… Вова увидел, как каменная маска на ее лице треснула. Глаза открылись от ужаса, подбородок затрясся, с губ слетел ставленный стон. Он снова шагнул к ней, протянул руку, пытаясь коснуться.

— Прости… Я не знал… Я бы никогда… Дай мне все исправить, я…

Прикосновения его пальцев к ее руке стало последней каплей. Она дернулась, как от удара током, с силой отшвырнув его руку. — Не трогай меня! — ее осиплый голос, тихий и ядовитый, прозвучал громче любого крика. Он был насыщен такой ненавистью, что Вова отпрянул. — Исправить? Ты? Ты ничего не можешь исправить! Ты все сломал! Все! Она говорила, и каждая фраза была вылитой на него кислотой. Глаза горели ледяным огнем. — Ты! Ты! Из-за тебя меня… — голос ее на секунду дрогнул, но она с силой вдохнула, заставляя себя говорить дальше, впиваясь в него словами, как ножами. — Из-за твоих пьяных ублюдков они мертвы! А из-за тебя… из-за того, что тебя не оказалось рядом… меня чуть не изнасиловали! — Рубцова не отказывала себе в выражениях, не подбирала слов. Рубила с плеча. — А потом мой отец… мой отец чуть не забил меня до смерти ремнем! Слышишь?! До смерти! Из-за тебя! Она кричала теперь, не в силах сдержать ту бурю ярости, горя и унижения, что копилась все эти недели. — А ты где был? Танцевал с размалеванной профурсеткой? Веселился? А теперь приполз «исправлять»? Ты ничего не способен исправить! Ты — грязь! И все, к чему ты прикасаешься, превращается в грязь и кровь! Она отступила на шаг, ее грудь вздымалась. Вова стоял перед ней, абсолютно разбитый, бледный, с лицом, залитым слезами. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы. — Я ненавижу тебя, — прошипела она с ледяной, окончательной ясностью. — Убирайся из моей жизни. Навсегда. Если ты еще раз подойдешь ко мне, я сама лично сдам тебя и всех твоих ублюдков в милицию. Я тебя в гробу видела. Развернувшись, она резко пошла прочь, не оглядываясь. Внутри была только выжженная, черная пустота, и у нее больше не осталось причин цепляться за прошлое. Вова смотрел ей вслед, пока она не скрылась в подъезде. Потом его ноги подкосились, и он медленно, как подкошенный, сполз по стене на землю. Он схватился за голову, и тихий, бессильный стон вырвался из его груди, превратившись в рыдания. Он сидел на холодном асфальте, трясясь всем телом, и плакал — горько, по-детски, понимая, что его мир, и вправду, превратился в грязь и кровь.

***

Февраль 1988 года. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине прихожей. Женя отступила на шаг, впуская его, предварительно убедившись, что парень пришел один. Алексей Сорокин переступил порог с той же неспешной, отточенной грацией, что и на их первом свидании. Только теперь в воздухе висело не предвкушение, а напряжение, острое и осязаемое, как запах озона перед грозой. Дверь закрылась. Они остались одни в полумраке. Она не предложила разуться, не повела на кухню. Они стояли друг напротив друга, как два дуэлянта.

— Я один, — тихо сказал он, прочитав ее немой вопрос. Его взгляд скользнул по квартире, фиксируя детали, выходы. — Ты тоже. Не ожидал.

В его голосе прозвучала легкая насмешка. Он имел в виду Вову. — Я заметила, что ты один, — позволила себе съязвить Рубцова. — Он не имеет к этому отношения, — отрезала Женя, все же проводя его на кухню. Ее собственный голос прозвучал чужим, дребезжащим от сдерживаемых эмоций.

— Вопрос спорный. По моим наблюдениям, имеет прямое. Но не будем о нем, — Алексей сел на стул, заняв его так естественно, будто всегда здесь жил. Его движения были экономны, лишены суеты. Математическая точность. — Ты права, это может плохо кончиться. Для всех. Поэтому давай к делу.

Он говорил расчетливо, выверяя каждую фразу. Докладывал, а не обсуждал. Греков, «Горизонт», переводы. Он подтвердил то, что они с Вовой нашли в архиве, но добавил новые детали — имена подставных фирм, схемы обналичивания. Его информация была стерильно чистой, без эмоций, как отчет. И тогда, между делом, глядя на нее своими спокойными, пронзительными глазами, он съязвил.

— Жаль, твой друг не смог присоединиться. Наверное, занят… перераспределением собственности. Слышал, у него там свои подвиги.

Женя сжала кулаки, чувствуя, как по спине разливается жгучая волна злости. Она позволила себе сорваться. — Наши с ним отношения тебя не касаются. Там давно поставленная точка, и закончились они так, что тебе и не снилось. Так что можешь не стараться. Алексей замер. Его маска непроницаемости дрогнула. Он откинулся на спинку кресла, изучая ее.

— А твои чувства ко мне в прошлом? — спросил он, и его голос внезапно потерял стальную хладнокровность, в нем появилась хрупкая, опасная жилка. — Потому что мои — нет. Все, что было между нами… для меня это не было игрой, Жень. Я до сих пор тебя люблю.

Женя смотрела на него, и внутри у нее все сжалось в тугой, болезненный ком. Воспоминания нахлынули — его улыбка, его руки, шепот в темноте. Но за ними тут же вставали другие картины: личное дело его отца, пометка «ликвидирован», его двойная игра. — Не верю, — выдохнула она, и это была правда. Горькая, но правда. — Ни одному твоему слову. Ты выбрал свою дорогу. Я — свою. Но у нас общий враг. И ради этого я готова закрыть глаза на твое предательство. На время. Он медленно кивнул, и маска снова легла на его лицо. Холодный, острый как бритва аналитик вернулся.

— Рационально. Что ж. Тогда слушай. «Медик». Я с ним сталкивался. Он не врач, он «санитар». Но с доступом к архивам и… к моргу. Якобы для подготовки тел к патологоанатомическому вскрытию. Идеальная должность, чтобы скрыть причину смерти. Я могу выйти на него. Сказать, что «Горизонт» хочет проверить его лояльность после провала с Крюковым.

— С «Медиком» разбирается Вова. У него есть кто-то в больнице. Хочешь, не хочешь, тебе придется с ним скооперироваться. Рубцова успела заметить, как на мгновение лицо Сорокина перекосила гримаса отвращения. Алексей поделился деталями — сменами «Медика», его привычками. Ценная информация. Но Женя чувствовала — он знает больше. И он, в свою очередь, видел, что и она держит козыри при себе. Они обменялись данными, как шпионы на мосту, не разжимая до конца кулаков. Вставая, чтобы уйти, он на мгновение задержался у двери.

— Будь осторожна, Жень.

Он вышел. Дверь закрылась. Женя прислонилась лбом к холодному дереву, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая все это время, наконец вырывается наружу. В сердце оставалась странная, горькая тяжесть. Привкус лжи, смешанный с отголоском чего-то настоящего, того, что, возможно, и было когда-то любовью. Она ненавидела его за предательство. Но ненависть эта была слишком живой, слишком болезненной, чтобы быть чистой. И ей только предстояло понять, что же она на самом деле чувствовала к человеку, который только что стоял на ее кухне — и враг, и союзник, и призрак ее несостоявшегося счастья.

***

Май 1983 года. Актовый зал новой школы утопал в бумажных гирляндах и запахе духов «Красная Москва», едва перебивающем аромат дешевого портвейна из-под полы. Женя стояла в дверях, прислонившись к косяку, в своей обыкновенной темно-синей форме, с белым воротничком. Она висело на ней мешком, подчеркивая худобу. Рубцова наблюдала. В центре зала кружились пары. Девочки в шифоне и кримплене, с напудренными носами и самодельными прическами. Мальчики в первых в их жизни костюмах, неловкие и гордые. Вальс. Тот самый, который они должны были разучивать всем классом. Женя пропустила все репетиции. Сначала из-за необходимости адоптироваться к новой школе. Потом, потому что не могла заставить себя прийти. В этой школе она была чужой. Призраком, который тихо сидит на задней парте и исчезает сразу после звонка. Они смотрели на нее с любопытством, перешептывались. Дочь генерала. Странная. Необщительная. Она смотрела на их смеющиеся, раскрасневшиеся лица. На сплетенные руки. На девичий смех, который резал слух своей беззаботностью. И внутри поднималась подавляемая тоска. Глухая, тяжелая, знакомая до боли. Она сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не завидовала их платьям или кавалерам. Она завидела их нормальности. Тому, что они могут вот так легко, бездумно, смеясь, кружиться под музыку, зная, что дома их не ждет ни тирания, ни ледяное молчание, ни взгляд, полный разочарования. Она поймала себя на том, что ищет в толпе одного единственного человека. Высокого, угловатого, с насмешливыми глазами. Но его здесь не было. И не могло быть. Он остался в ее старой жизни, там, где была музыка, тепло и предательство, перемоловшее все в труху. Кто-то из одноклассников, разгоряченный, протянул ей руку.

— Рубцова, потанцуешь?

Она покачала головой, даже не глядя на него, и отступила глубже в тень коридора. — Я не могу. Не учила. Он пожал плечами и умчался к другой паре. Ее ответ был ширмой. Правда была в том, что любое прикосновение, даже невинное, вызывало у нее спазм. Она все еще чувствовала на коже память о ремне. Все еще видела ту ночь, темный подъезд, чужие руки. Она наблюдала, как директор вручает похвальные грамоты. Ее фамилию назвали одной из первых. Она вышла, взяла в руки свернутый в трубку аттестат и грамоту. Аплодисменты прозвучали вежливые, казенные. Никто не кричал «Браво, Женька!». Никто не подмигивал ей с третьего ряда. Она вернулась на свое место у стены. В кармане платья лежала единственная фотография, которую она тайком пронесла с собой. Снимок седьмого класса: она и Вова, щурясь на солнце, плечом к плечу. Тогда все было проще. Тогда он смотрел на нее не как на проблему, а как на друга. Торжественная часть закончилась. Начались танцы под «Машину Времени» и «Землян». Зал взорвался движением, криками, смехом. Женя постояла еще минуту, глядя на это варево из юности, в котором ей не было места. Потом развернулась и пошла прочь. По пустому, освещенному лишь аварийными лампами коридору. Ее шаги гулко отдавались в тишине. Она вышла на улицу. В июньскую, теплую, почти душную ночь. Выпускной вечер был в самом разгаре, но для нее он закончился, так и не начавшись. Она шла домой. Одна. С аттестатом в руке и с каменной глыбой одиночества в груди. Впереди была академия. Карьера. Путь, начертанный отцом. И ни единого проблеска той самой «счастливой и светлой» жизни, о которой так наивно мечталось когда-то в уютной квартире с запахом чая и музыки. Та жизнь уже давно умерла. Дома ждал «праздничный» ужин. Ага, конечно. Сегодня «праздник». Наверное это и было правдой. Для всех, кроме нее. Воздух в гостиной был густым и неподвижным, как сироп. Майская духота просочилась даже сюда, в генеральские апартаменты, оседая на глянцевых поверхностях мебели и тяжелых портьерах. За столом, накрытым начищенной до зеркального блеска скатертью, сидели трое. Молчаливое, вымученное собрание. Женя сидела, выпрямив спину, как учили. Ее форма казалась, кричаще-бедной на фоне дубового буфета и хрусталя в серванте. Перед ней тарелка с остывающим гуляшом, который она перекладывала с места на место. Мать, бледная, как призрак, в своем вечном сером кашне, украдкой бросала на дочь тревожные взгляды, но молчала. Ее пальцы теребили край салфетки. Генерал Рубцов отпил из стакана, поставил его со щелчком. Звук был громоподобным в тишине.

— Ну, — начал он, и его голос, низкий и ровный, не предвещал ничего хорошего. — Поздравляю с окончанием. Аттестат получила. — Это не было поздравлением. Это была констатация факта. Словно он принимал рапорт о сдаче нормативов.

Мать тут же, подобно эху, торопливо добавила.

— Да, Женечка, поздравляем. Ты наша умница. — Голос ее дрогнул, как и дрогнуло сердце девушки от до боли знакомого «Женечка», он прозвучал фальшиво и неестественно. Никакой радости. Никакой теплоты. Только ритуал.

Женя кивнула, не поднимая глаз. «Умница». Да. Она закончила школу на одни пятерки. Выполнила план.

— Теперь, — отец отодвинул тарелку, сложив руки на столе. Его взгляд, тяжелый и прижимающий, уставился на дочь. — Теперь — академия. Вступительные через месяц. Программа у тебя? Подготовка должна быть ежедневной. Никаких поблажек. Ты поняла меня?

Душный воздух сжался в ее легких, превратившись в свинцовые тиски. Она пыталась вдохнуть полной грудью, но не могла. Горло перехватывало. Академия. МВД. Его несбывшаяся мечта о сыне, которую она, его дочь, была обязана воплотить. Ее будущее, расписанное по пунктам, как служебная инструкция. — Поняла, — выдавила она, и собственный голос показался ей чужим, доносящимся из-под толщи воды. Она ждала привычного запрета. Приказа немедленно сесть за учебники. Но отеч неожиданно откинулся на спинку стула.

— Впрочем, сегодня — твой день, — произнес он, и в его тоне сквозила не снисходительность, а нечто иное — словно он ставил галочку в невидимом списке «нормальной жизни». — Можешь сходить на эту… дискотеку. К одноклассникам. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Но чтобы к одиннадцати. Четко. Ни минутой позже.

Женя застыла, не веря своим ушам. Разрешили. Сквозь свинцовую тяжесть в груди пробился странный, слабый росток чего-то, что когда-то называлось надеждой. Побег. Всего на несколько часов. — Хорошо, — тихо сказала она, боясь, что он передумает. — Я-я ненадолго. Она поднялась из-за стола, ее стул отодвинулся с громким скрежетом. Мать смотрела на нее с немым вопросом и тревогой. Отец уже уткнулся в вечернюю газету, демонстративно показывая, что разговор окончен. Женя вышла из столовой в прихожую. Душный воздух квартиры будто тянулся за ней, цепляясь за подол юбки. Но за дверью ждала ночь. И несколько часов свободы. Украденных. Хрупких. Бесценных. Она быстро забежала в комнату, после накинула легкую куртку и выскользнула из квартиры, как мелкий вор. Женя переоделась в подъезде чужого, незнакомого дома, прислонившись к холодной кафельной стене. Сердце колотилось, словно пыталось вырваться из клетки. Каждый шорох, каждый скрип двери заставлял ее вздрагивать и вжиматься в тень. Она боялась, что ее увидят. Узнают. Доложат отцу. Из безликой сумки она достала сверток, бережно завернутый в полиэтилен. Простое платье из ситца, цвета увядшей розы, с вырезом на плечах. Она припрятала его на особый случай, покупая тайком на сэкономленные от завтраков деньги. Теперь этот случай настал. Она надела его. Ткань, прохладная и мягкая, коснулась кожи, и это прикосновение показалось ей одновременно запретным и волшебным. Потом — волосы. Она распустила тугой «прощальный» пучок, в который их убрала мать. Длинные, отросшие за год русые пряди упали на плечи. Она провела по ним пальцами, пытаясь пригладить непослушные волны — получилось что-то вроде растрепанной, но своей укладки. Посмотрела на свое отражение в темном окне подъезда. И тут же отвела взгляд. Нескладная. Плечи, всегда казавшиеся ей слишком широкими, теперь, открытые, выглядели просто громадными. Фигура — угловатой, лишенной тех плавных изгибов, что были у других девчонок. — «Гипертрофированная», — с горечью подумала она. Ни девчонка, ни пацан. Чужеродное существо в нежном платье. Собрав всю волю в кулак, она вышла на улицу и направилась к ДК. Из распахнутых окон лилась музыка, смешиваясь с гомоном голосов. У входа толпились счастливые, раскрасневшиеся выпускники. Она прошла сквозь них, как призрак, чувствуя на себе любопытные взгляды. Ей казалось, что все видят ее неуместность, ее страх, ее фальшь. И вдруг — знакомый голос.

— Женька?! Рубцова, это ты?!

Она обернулась. Маринка Кузнецова, ее рыжуля, подруга из старой школы, смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Рядом высокая, статная, с идеальной косой и спокойным, умным взглядом стояла Загира. Связь они не теряли. Тайком перезванивались, передавали через общих знакомых короткие записки. Маринка и Загира знали про больницу, про отца, про ее молчаливое страдание. Они были ее единственным мостом в прошлую, нормальную жизнь.

— Ты как?! — Маринка, не сдерживаясь, обняла ее так, что кости хрустнули. — Мы думали, ты не придешь!

Загира подошла сдержаннее, но в ее глазах светилась неподдельная радость.

— Платье… тебе очень идет, — тихо сказала она, и в ее словах не было лести.

И вот что-то в Жене дрогнуло. Ледяная скорлупа, сжимавшая ее сердце все эти месяцы, дала трещину. Углы губ сами собой поползли вверх. Слабая, смущенная, но искренняя улыбка озарила ее лицо.

— Пошли танцевать! — потянула ее за руку Маринка.

И она пошла. Позволила увлечь себя в водоворот тел, смеха и музыки. Впервые за долгие месяцы она не думала об отце, о больнице, о боли. Она просто закрыла глаза и позволила ритму унести ее. Руки подруги, ее собственный смех, слившийся с общим — все это было лекарством. И в этот миг, случайно, в просвете между танцующими парами, она его увидела. Вову. Он стоял у стены, в толпе таких же пацанов, в расстегнутой рубашке, с банкой какого-то напитка в руке. Он смотрел не на нее, а куда-то в сторону, но его профиль, его осанка, его небрежная поза — все было до боли знакомо. Мир рухнул в одно мгновение. Музыка заглохла. Смех подруг превратился в отдаленный шум. Внутри все оборвалось, а потом нахлынуло. Вихрь из незаживших обид, стыда, боли и… чего-то еще, какого-то старого, невыносимо-сладкого яда. Сердце упало куда-то в пятки, а потом взметнулось к горлу, готовое выпрыгнуть. Она не могла. Не могла смотреть на него. Не могла дышать этим воздухом, которым дышал он. — Я… на перекур, — выдохнула она, вырывая руку из ладони Маринки.

— Ты же бросила! — удивилась та.

Но Женя уже пробивалась к выходу, расталкивая толпу, не видя ничего перед собой. Ей нужно было бежать. Спасаться. Спрятаться от этого призрака из прошлого, который одним своим видом разбередил все, что она так старательно пыталась похоронить. Она выскочила в прохладный ночной воздух, прислонилась к стене и, закрыв глаза, пыталась отдышаться, чувствуя, как по щекам сами собой катятся предательские, горькие слезы.

***

Февраль 1988 года. Вова лежал на спине, уставившись в потолок, где свет фонаря с улицы отбрасывал мерцающие тени. В комнате было душно, пахло табаком и потом. На второй кровати сопел Марат. Каждое его всхлипывание, каждый поворот на пружинящем матрасе впивались в Вову, как иголки. Спать было невозможно. В голове крутилась карусель. Обрывки мыслей, как осколки стекла, резали изнутри. Женя. Ее лицо в свете лампы на кухне, когда она требовала вернуть проигрыватель. Холодное, начальственное, но в глазах — та самая, знакомая до боли тревога за него. Это сводило с ума. Он хотел одновременно прибить ее за этот тон и прижать к себе, чтобы никто никогда не смог до нее дотронуться. Они были как два магнита, которые с силой притягивались, чтобы с такой же силой оттолкнуть друг друга. Он ненавидел эту зависимость. И боялся ее потерять. Расследование. «Медик». Тень в белом халате. Ключ к тому, кто убил Крюкова. Кто, возможно, причастен к смерти ее отца. Вова чувствовал тяжесть ответственности. Он должен был помочь. Доказать ей… И доказать себе, что он не просто гопник с района. И поверх всего слова Желтого. «Воры вы, что ли?» Фраза жгла, как раскаленный штырь. Он, Суворов, которого уважали за честность в бою и слово, опустился до кражи у «своего» же, пусть и не из своей группировки. Это был не заработок. Это было падение. И Женя, как всегда, оказалась права. Решение созрело внезапно, с кристальной ясностью. Он не мог так жить. Не с этим камнем на шее. Он резко поднялся с кровати. Пружины громко заскрипели.

— Вов?.. — сонный голос Марата был густым от сна. — Ты куда?

— Спать, блин! — рявкнул Вова, срывая на брате всю накопившуюся злость и страх.

Тот обиженно хмыкнул и повернулся к стене. Вова на ощупь, в темноте, достал из-под кровати тяжелый сверток, заботливо обмотанный одеялом. Проигрыватель. Каждый день они таскали его туда-сюда, как дураки, боясь, что их обнесут. Какая ирония. На улице его обдало колючим ветром. Он шел по темным переулкам, прижимая к груди украденную вещь. С каждым шагом страх нарастал, сжимая горло. Он шел на унижение. Возможно, на что-то хуже. Желтый был не из тех, кто прощает обиды. Вова представлял, как его бьют его же пацаны, как он ползает на коленях. Мысль заставляла кровь стынуть в жилах и одновременно кипеть от ярости. Дверь в «Снежинку» звякнула. За стойкой никого. В зале, в дымной мгле, за дальним столиком сидел Желтый. Он играл в шахматы с одним из своих пацанов. Еще человек пять тушили «Беломор» у стены. Их взгляды тяжелые, оценивающие, пренебрежительные впились в Вову. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а рука сама сжалась в кулак. Желтый медленно поднял на него глаза. В них мелькнуло легкое удивление, быстро погашенное.

— Адидас, — произнес он ровно. — Ночной гость. Не ждал.

Вова молча подошел к столу, развернул одеяло и поставил проигрыватель на стол. Звук гулко стукнул по тишине.

— Забирай, — хрипло сказал Суворов. — Мои пацаны ошиблись.

Желтый не посмотрел на вещь. Он смотрел на Вову.

— Ошиблись? — переспросил он мягко. — Или старший дал маху? Не доглядел. Не смог удержать пацанов от дурного. Слабоват для старшего по «Универсаму».

Вова почувствовал, как горит лицо. Унижение было горче страха.

— Разбираюсь, — сквозь зубы выдавил он. — Своих учу. Без посторонних.

— Рад за твоих, — Желтый усмехнулся. — А то смотрю, ты больше по девчонкам милицейским учишься. Рубцова, кажется? Капитанша. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Интересная связка. Пацан с района и дочь генерала. Она тебя держит на коротком поводке, Суворов? Или ты через нее крышуешься?

Вова ощетинился. Все его тело напряглось, как у зверя перед броском.

— Ты ее не трогай, — его голос прозвучал низко и опасно. — Это мое личное дело.

— Вижу, вижу, — кивнул Желтый, отодвигая шахматную фигуру. — Дело болезненное. Осторожнее, Адидас. Бабы, они как шахматы. Одна неверная ходка — и мат. Особенно такие. Слишком умные. Слишком правильные. Сломаешься сам, пытаясь до ее уровня дотянуться.

Он посмотрел на Вову прямо, и в его глазах не было насмешки. Было холодное предупреждение.

— Ладно, — Желтый махнул рукой. — Проигрыватель взял. Инцидент исчерпан. Считай, свой авторитет… не до конца потерял. Но в долгу передо мной ты. За беспокойство.

Вова вышел из «Снежинки», и дверь захлопнулась за ним с таким финальным щелчком, будто закрывала его прошлую жизнь. Воздух снаружи был ледяным, колким, но он глотнул его полной грудью, пытаясь смыть привкус унижения и дыма. Слова Желтого жгли изнутри: «Сломаешься сам, пытаясь до ее уровня дотянуться». Он не пошел домой. Ноги понесли его сами, сквозь темные переулки, засыпанные хрустящим снегом, мимо спящих пятиэтажек. Идея родилась внезапно, острая, навязчивая, почти безумная. Он только что вернул украденное, отстояв — с грехом пополам — свое право быть «старшим». Он только что смотрел в глаза человеку, который мог его сломать. И теперь ему, до смерти, сильнее всего на свете, нужно было видеть ее. Не для того, чтобы что-то просить, объяснять или оправдываться. Просто увидеть. Убедиться, что она есть. Что эта хрупкая, неистовая, неправильная и единственная в мире женщина спит за вот той стеной, дышит, существует. Что он не зря прошел через этот адский ужин в «Снежинке». Что есть ради чего терпеть эти взгляды, эту злость, этот вечный стыд. Он почти бежал, подняв воротник куртки, его дыхание вырывалось белыми клубами. Страх перед Желтым сменился другим, более древним и знакомым страхом — страхом перед ней. Перед ее молчанием, ее ледяным взглядом, ее способностью одним словом обезоружить и добить. Но он не мог остановиться. Это было сильнее него. Вот и ее дом. Окно ее квартиры — темное. Он задрал голову, стоя посреди сугроба, не чувствуя холода, впитывая глазами черный квадрат окна. Где-то там она. Возможно, спит. Возможно, тоже не может уснуть, разбирая в голове папки с делами. Возможно, думает о нем с отвращением. Он представил, как поднимается на ее этаж, как стучит в дверь. Что он скажет? «Жень, я только что вернул проигрыватель Желтому, и мне было так страшно, что я чуть не обосрался, и теперь я здесь»? Он усмехнулся в темноте — горько и зло. Нет. Он не скажет ничего. Он просто стоял. Стоял и смотрел на темное окно, как когда-то в школе, ловя ее взгляд во время декламации стихов. Только теперь не он был ее якорем, а она — его. Ее существование, сама ее неприступность были единственной точкой опоры в рушащемся мире. Он не знал, сколько простоял — минуту, час. Но когда наконец разжал закоченевшие пальцы, внутри что-то улеглось. Стало тише. Не спокойнее, а именно тише, как будто стих наконец пронзительный, душераздирающий вой в собственной голове. Он двинулся вперед, попав в подъезд. Поднимался по лестнице медленно, вполсилы, будто пытаясь почувствовать внутри импульс — последний шанс развернуться, уйти, сохранить призрачную неприкосновенность. Но ноги, тяжелые и послушные, несли его вверх. К ней. И вот он, потерянный и напуганный, стоял у ее двери. Рука, занесенная для стука, дрожала. Он ударил костяшками по дереву. Гулкий звук разнесся по пустому подъезду, отозвавшись в ушах запоздалым эхом. Тишина. Потом — щелчок замка. Дверь отворилась не сразу, словно изнутри ее тоже удерживали.

***

Май 1983 года. Вова стоял у стены, зажатый в толпе своих пацанов. В ушах гудело от громкой музыки и выпитого портвейна. Он залпом допил теплую, липкую жидкость из банки, смял ее в руке и швырнул в угол. Веселье было напускным, громким, как этот треск гитар из колонок. Внутри — пустота, которую он давно привык заливать алкоголем и притуплять адреналином уличных разборок. После того как Женю увезли в больницу, а его к ней не пустили, его мир треснул. Он метался между яростью и отчаянием, и в конце концов с головой ушел в ту жизнь, которую когда-то лишь примерял. ОПГ Кощея стала его семьей, улица — домом, а кулаки и наглость — языком, на котором он теперь разговаривал. Он стал грубее. Злее. В его глазах появилась та самая сталь, которой так боялась Женя в чужих взглядах. Он дрался, воровал, хамил учителям. Он стал тем, кого она, наверное, всегда в нем боялась увидеть. И вот он увидел ее. Сначала — мельком, в просвете между танцующими телами. Показалось. Не может быть. Но потом — четко. Она стояла с этими двумя своими подружками, которых он помнил еще по старой школе. И он не смог отвести взгляд. Она была… другой. Не той затравленной девочкой, которую он представлял. И не каменной статуей, которой она стала в его кошмарах. Она казалась ему самым прекрасным, хрупким и невероятным существом из всех, что он когда-либо видел. Он сравнил бы ее с подснежником, пробившимся сквозь мерзлую землю, но это было бы слишком слабо. Она была как призрак той, настоящей жизни, на которую он когда-то махнул рукой. Волосы. Распущенные. Они лежали на ее плечах волнами, и лучи прожектора выхватывали в них золотые нити. Платье… с открытыми плечами. Ему вдруг дико захотелось прикоснуться к этой коже, почувствовать ее тепло, закрыть ее от всех этими ладонями. Ее плечи казались ему изящными. Линия ключицы — хрупкой, словно фарфоровые чашки, стоящим у них в серванте. Безупречная работа самого искусного мастера. Величайшее творение Господа. Венец человеческой красоты. Внутри его перевернуло. Поднялась такая знакомая, пьянящая и горькая смесь. Восторг. От того, что она здесь, что она жива, что она все та же и совсем другая. Боль. Острая, как нож, потому что он знал — он недостоин даже смотреть на нее. Стыд. Жгучий, сжигающий изнутри. И ярость. Слепая, животная. Он видел, как на нее смотрят другие пацаны. Их взгляды казались ему жадными, похотливыми, наглыми. В них читалось одно желание — обладать, пачкать, ломать. Его пальцы сами сжались в кулаки. Ему хотелось подойти, встать между ней и всем этим залом, стать щитом. Обнять ее, прижать к себе и прошептать все те извинения, которые годами давили ему грудь. Или просто смотреть. Просто дышать с ней одним воздухом. Но он не двигался. Парализованный виной и осознанием пропасти между ними. Он был грязью под ее ногами. А она — тем самым светом, который он когда-то сам же и погасил. И вот он увидел, как ее улыбка застыла. Как ее взгляд, скользнув по нему, стал стеклянным от ужаса. Как она резко вырвалась из круга подруг и, почти бегом, устремилась к выходу. Его сердце сорвалось в пике. Она его увидела. И ее реакция была красноречивее любых слов. Он был для нее кошмаром. Напоминанием о самой страшной ночи в ее жизни. Он остался стоять в грохочущем зале, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Пустота внутри снова поглотила его, но теперь она была не привычной, а новой, еще более горькой и безысходной. Он не думал. Ноги понесли его сами, отталкиваясь от липкого от пролитого пива пола. Толпа расступалась перед его напряженной, почти звериной фигурой. В ушах стоял оглушительный гул, но внутри была лишь одна мысль — догнать. В голову, пьяную и воспаленную, ударил знакомый, пожирающий огонь. Тот самый, что горел в нем в ту ноябрьскую ночь. Только тогда он был сладким и желанным. Сейчас — пугал. Был неуместен, уродлив, как грязная рука, протянутая к алтарю. Но он не мог сопротивляться. Он видел впереди ее спину, хрупкие открытые плечи, русые волосы, развевающиеся на бегу. Каждый вздох, вбирающий запах ее духов — нежных, цветочных, так не похожих на уличную вонь и сигаретный дым, — обжигал легкие. Ему дико хотелось еще раз поймать ее взгляд. Не тот, полный ужаса, что был в зале, а другой — тот, старый, доверчивый, полный обожания. Хотелось коснуться той кожи на плечах, что казалась ему мягче и нежнее самого дорогого шелка. Прикоснуться и почувствовать, как она вздрогнет. Не от отвращения… а от… Он сам не знал, от чего. Хотелось схватить, прижать к стене, в темноту какого-нибудь коридора, слиться в одно целое, привязать к себе навсегда, вгрызшись зубами в эту хрупкую связь, чтобы уже никогда не отпускать. Это была извращенная, больная привязанность. Уродливая и низкая для такой светлой и израненной души, как Женя. Он понимал это смутно, на уровне инстинкта, но остановиться уже не мог. Он выскочил за ней из зала в прохладный полумрак вестибюля. Лестница была пустой. Его шаги гулко отдавались в тишине. Второй этаж ДК погрузился во мрак и тишину, контрастируя с грохотом снизу. Коридор был пуст, двери в классы и музыкальные комнаты закрыты. И только в самом его конце, у большого окна, в которое падал лунный свет, стояла она. Прижавшись лбом к холодному стеклу, будто пытаясь остудить пылавшие щеки.

— Жень… — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись.

Услышав его шаги, она резко обернулась. Глаза, широко раскрытые, сияли в полумраке влажным, испуганным блеском. Как у загнанной лани. Паника дикого зверя, попавшего в капкан. — Уходи, — ее голос прозвучал тихо, но с такой ледяной силой, что он остановился как вкопанный. — Уходи, Вова. Прошу тебя. Он не ушел. Сделал шаг навстречу. Что случилось между ними? Между ними встала не просто ссора. Встала пропасть, вырытая его трусостью и ее болью. Его пацаны, его пьяное бахвальство, его бегство. Ее ночь страха, ее унижение, ее отец с ремнем. Смерть стариков. Ее больничная палата, куда его не пустили. Год молчания. Год, за который он стал тем, кем стал, а она… она пыталась выжить. — Не трогай меня! — ее крик был тихим, но пронзительным, как лезвие. Она отпрянула, прижимаясь к двери. — Уйди, Вова. Пожалуйста, просто уйди. Она смотрела на него не с ненавистью. С чем-то худшим — с жалостью. И со страхом. Таким же, как тогда, в декабре. Он замер. Его охватила волна такого стыда и такого отчаяния, что мир поплыл перед глазами. Огонь внутри погас, затопленный ледяной волной реальности. Он увидел себя со стороны — грязный, пьяный, с синяком под глазом, пугающий ту единственную, ради которой, как он вдруг с мучительной ясностью понял, стоило бы стать другим.

— Жень, — его голос вдруг приобрел стальную уверенность. — Я поступаю в академию МВД. Вместе с тобой.

Ее глаза расширились от изумления, смешанного с ужасом. — Ты… с ума сошел? Ты? В МВД? — она фыркнула, но это был звук, полный отчаяния, а не насмешки. — Ты не пройдешь… — Рубцова замотала головой словно в бреду.

— Пройду, — отрезал он. В его тоне не было хвастовства. Была плоская, холодная уверенность. Факт. — Мне плевать. Я пойду туда. Исправлю то, что могу. А что не могу… — он сделал еще шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Она не отступала, застыв, прижатая его взглядом. — Буду рядом. Чтобы никто больше не посмел тебя тронуть. Никто.

Она смотрела на него, и по ее щеке скатилась слеза, оставив блестящую дорожку в лунном свете. В ее глазах бушевала война — старая боль, страх, и что-то еще… что-то, что он боялся признать надеждой. — Ты ничего не исправишь, — ее голос дрогнул. — Ничего. Ты все только испортишь. Как всегда.

— Возможно, — согласился он. Его рука поднялась, медленно, давая ей время отшатнуться. Но она не двигалась, завороженная его решимостью. Его пальцы коснулись ее щеки, смахнули слезу. Кожа под его подушечками была обжигающе горячей. — Но я буду там. Рядом. Это единственное, что мне осталось.

Ее дыхание перехватило. Женя зажмурилась, как будто его прикосновение было болью и спасением одновременно. Он чувствовал, как мелкая дрожь бежит по ее телу. Он наклонился ближе. Между ними оставались сантиметры. Он чувствовал тепло ее кожи, слышал ее сдавленное дыхание. В воздухе висело неизбежное. Грань, за которую он вот-вот переступит. Грань, за которой — либо прощение, либо окончательная пропасть. И в этот миг ее глаза широко распахнулись. В них не было страха. Был ужас. Перед ним. Перед этой силой, что тянула их друг к другу, словно к пропасти. Перед тем, что случится, если он ее переступит. — Нет… — вырвалось у нее, тихо, но с абсолютной, конечной ясностью. Девушка резко дернулась, оттолкнула его, выскользнула из ловушки его тела и взгляда. И побежала. Не оглядываясь. Ее каблуки отчаянно застучали по паркету, и этот звук быстро затих в темноте коридора. Вова не бросился вдогонку. Он остался стоять там, где она его оставила. Его рука, только что касавшаяся ее лица, медленно опустилась. Он сжал кулаки, чувствуя, как ярость, желание и отчаяние бьются внутри него в немой схватке. Он не кричал. Не ринулся за ней. Он просто стоял, глядя в пустоту, где исчез ее силует. Он сказал ей правду. Он пойдет в академию. Он будет рядом. Даже если она будет смотреть на него с таким же ужасом, как сегодня.