Глава 9

***

Лето растворилось в мареве зубрежки. Женя выжала из себя всё: ум, волю, железную дисциплину, вбитую отцом. Блестящий аттестат открыл ей дорогу, а связи отца лишь поставили жирную точку в списке зачисленных на экспертно-криминалистический факультет — место для аналитических умов и стальных нервов, куда девушек не брали. Она была единственной на потоке. «Не женская работа», — читалось во взглядах комиссии и новых однокурсников. Но ей было все равно. Это был результат ее адского труда, и ей было плевать, что будут говорить за ее спиной. Торжественная линейка на плацу. Осеннее небо, серое, как шинель, ряды курсантов в новенькой форме. Рядом — такие же, как она, юнцы. Только с выбритыми затылками и старательно-суровыми лицами. И где-то там, в мужской шеренге… Холодок пробежал по спине, заставив мурашек выступить под грубым сукном брюк, которые ей разрешили носить, в качестве очередного исключения. Она увидела его. Вову. Холодок, острый как игла, пронзил ее спину. Она замерла, забыв дышать. Как он здесь? Они не пересекались все лето, даже на экзаменах. Она уже почти смирилась, вытеснила его в дальний угол памяти, как страшный и больной сон. А он… он будто преследовал ее. Суворов возмужал за лето. Плечи стали шире, осанка — прямой, почти военной. Но главное — лицо. Оно было спокойным. Незнакомым. Ни тени той мальчишеской наглости или затаенной боли. Каменная маска. Женя поймала себя на том, что откровенно пялится, и резко отвела взгляд, сердце колотясь где-то в горле. Он здесь. Он сделал это. Надежда, что он ее не заметил, была жалкой и беспомощной. А Вова заметил ее сразу. Он искал ее глазами с той самой секунды, как встал в строй. Все лето он не переставал о ней думать, пока зубрил уставы и историю КПСС. Он стал гордостью отца и Диляры — сын-курсант! Самые высокие баллы на физподготовке! Он давно забыл те детские мечты о совместной учебе. Теперь это была не мечта. Это была цель. Он просто шел за ней. И когда его взгляд наконец выхватил из толпы ее стройную, прямую как стрела, фигуру, на душе стало тихо и спокойно. Его Женя. Она была здесь. Они снова в одном мире. В одном строю. Как раньше. Но их миры, сведенные на один плац, больше не соприкасались. Они сосуществовали рядом, как две параллельные вселенные. На лекциях по криминалистике, в столовой, на тактических занятиях — их взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Они делали вид, что не знакомы. Но всегда, всегда искали друг друга в толпе. Как точку опоры. Простая необходимость знать, что кто-то рядом. Будни Жени выстроились в четкий график: подъем, зарядка, строевая, лекции, самоподготовка. Она завела полезные знакомства — с дочерью райкомовского работника, с сыном полковника из Москвы. Они ходили вместе в библиотеку, обсуждали конспекты. Но духовного родства не было. Ее настоящей отдушиной были письма. Длинные, сокровенные письма Загире и смешные, нелепые открытки Маринке, ловя в них отголоски беззаботной юности. Когда она еще могла быть такой. Там были новости о старых одноклассниках, сплетни, поддержка. Здесь же была только она сама, ее воля и ее тихая, ноющая тоска. В таком ритме они просуществовали достаточно долго. А потом все рухнуло в один момент. Вове пришла повестка. Осенью 1983 года шла обычная плановая призывная кампания. Отсрочка для курсантов МВД была, но не абсолютной. Его могли забрать. Не на все могли закрыть глаза даже влиятельные знакомые отца. Его забирали. В Афганистан. В его личном деле, видимо, оказалось достаточно «особых отметок» — и школа, и характер, и, возможно, внимание со стороны военкомата после истории с Чижом и Клыком. Его отчислили «в связи с призывом в Вооруженные Силы СССР». Женя узнала об этом случайно, от того самого сына полковника, который имел доступ к подобным слухам. Внутри у нее что-то надорвалось. Резко, болезненно. В ее пустой, израненной душе, которую она так тщательно цементировала работой и дисциплиной, затрепетало дикое, иррациональное беспокойство. Все обиды, вся боль, вся ярость — на миг отступили, смятые одним простым, животным страхом: его могут убить. Она не смогла сдержаться, когда узнала, что ему дали короткую отсрочку — уехать в Казань, проститься с родными. Он уезжал навсегда, и она это знала. Рубцова сорвалась вслед, солгав начальству о болезни матери. Она нашла его на площади у вокзала. Он стоял уже не в форме, в простой куртке, с другими ребятами, курил, что-то говорил, глядя куда-то вдаль. Она стояла в толпе прохожих, в двадцати метрах, и не могла пошевелиться, сжимая в кармане пальцы до боли. Подойти? Посмотреть ему в глаза? Сказать… что? «Не умирай»? «Вернись»? «Прости»? Перед страхом за чужую жизнь ее собственная гордость оказалась жалкой и ненужной. Но сломать себя, переступить через пропасть вырытую из прошлой боли, она так и не смогла. И Женя не подошла. Эти ненавистные ей чувства сковали ее по рукам и ногам, вцепились в горло мертвой хваткой. Она не нашла в себе силы вымолвить и слова. Она так и простояла, смотря как его семья провожает его. Как его отец пролил единственную, скупую мужскую слезу. Как крепко сжимают его в объятиях его друзья. В отчаянии ее взгляд нашел в толпе знакомую ухмыляющуюся рожу — Кощея. Тот стоял поодаль от своих пацанов. По-видимому, после того вечера Вова и его старый приятель так и не смогли решить разногласия. Самый неподходящий из всех вариантов. Но смелости передать послание Марату, который наверняка смутно, но был в курсе событий, или, упаси Боже, самому Вове в ней не было. Женя, не думая, подошла к Кощею, вызывая у того удивленное и похабное изумление. — Передай ему. Пожалуйста, — прошипела она, пихнув парню в руку сложенный вчетверо листок. Кощей, усмехнувшись, сунул конверт в карман, что-то ляпнул непристойное. Рубцова же отвернулась, не слыша, и растворилась в толпе, не оглядываясь, давясь слезами ярости на саму себя. Письмо не дошло. Кощей, посмеявшись над «сантиментами генеральской дочки», порвал его и выбросил в урну у перрона. Он и не подумал передавать что-либо тому, кого уже считал пушечным мясом. Поезд тронулся. Вова стоял у окна, вглядываясь в мелькающие лица на перроне с бессознательной, безнадежной надеждой. Ее там не было. Они расстались, даже не попрощавшись. Разорванная нить так и повисла в воздухе на долгие два года.

***

Февраль 1988 года. Перед ним стояла Женя. В длинном, тонком и выцветшем халате цвета слоновой кости, запахнутом на тонкую талию. Волосы были собраны в небрежный узел, из которого выбивались светлые пряди. Под глазами залегли глубокие, сиреневые тени усталости. Она смотрела на него не испуганно, не зло — смотрела с такой бездонной, измученной покорностью судьбе, что у него сердце сжалось. — Как же ты меня достал, — произнесла она тихо, без тени злобы, лишь с констатацией факта, и, не дожидаясь ответа, отступила, пропуская его внутрь. Он вошел в темноту прихожей, сбивая с ног снег с ботинок. В доме было темно и тихо, только из гостиной в коридор лился теплый, густой, почти осязаемый свет лампы. Он прошел вслед за ней, подмечая, как мягко струится по ее бедрам ткань халата, как обнажена хрупкая линия шеи. Он не ожидал увидеть ее такой — уязвимой, домашней, по-девичьи нежной. Эта хрупкость била в солнечное сплетение. Он сглотнул. В горле пересохло. — Чай будешь? — ее голос донесся из гостиной, ровный, бытовой.

— А? Да… давай, — пробормотал он, даже не расслышав толком вопрос.

Он сел в глубокое кресло у стены, она исчезла на кухне. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и отдалённым шумом воды. Его взгляд блуждал, цепляясь за детали. И остановился. На стене, напротив, был большой, почти прямоугольный участок обоев, заметно ярче, свежее окружающей их потёртой поверхности. Чёткая тень от чего-то тяжёлого, что долго висело там. От портрета. Он видел мельком. Женя вернулась, поставила перед ним дымящуюся кружку, села напротив, в другое кресло, поджав под себя ноги. Молчание повисло снова, но оно не было пустым. Оно было густым, наполненным несказанным.

— А портрет… куда делся? — спросил он, просто чтобы нарушить молчание.

— Убрала, — равнодушно ответила она, поправляя складки халата на коленях. — Мешал. Больше она ничего не добавила. И он не стал спрашивать. Они снова погрузились в тишину, каждый — в свои мысли. Вова уставился на резной комод из красного дерева, пытаясь унять странную, щемящую дрожь внутри. Ему вдруг, с мучительной ясностью, привиделось, что будь они мужем и женой, всё могло бы быть именно так. Вот так они сидели бы вечерами, уставшие после службы. Он — в милицейской форме. Суворов бы окончил академию, поступил с ней в одно управление, дослужился бы до звания, доказал бы её отцу, что он чего-то стоит. Она — вот такая, в халате, домашняя, его. У них была бы пышная свадьба. Маленькая, но своя квартира. Семья. Глупые, наивные, юношеские мечты. Жаль, думалось ему сейчас с горькой усмешкой, именно им — наивным и чистым — сбыться было не суждено. Его глаза, сверлящие дырку в полированном дереве комода, не могли заметить, с каким вниманием на него смотрела Женя. Как она изучала его сосредоточенное, осунувшееся лицо — резкую линию скулы, тень от ресниц, знакомый изгиб брови, рассеченной шрамом. Во взгляде её была та же нежная, щемящая тоска, с какой он предавался своим фантазиям. Она любила его. Искренне. Тепло. Он был её первым и самым страшным чувством. Её самым близким человеком. И он же нанёс раны, которые ныли до сих пор. Её раздражало, как он цеплялся за неё, как лез в её жизнь, нарушая все границы. Но и она сама не могла прожить и дня, чтобы не подумать о нём. Алексей… она любила Лёшу, или, быть может, того, кого он умело изображал. Но это было другое. Не то всепоглощающее, болезненное, родное чувство. Она устала. Устала от внутренней войны, от вечного выбора между болью и этой тягой. Вове внезапно захотелось посмотреть на неё. Он поднял глаза и поймал её взгляд. Рубцова не отвела его сразу. Они просто смотрели друг на друга через полуметровое пространство, наполненное чайным паром. Он растерялся, увидев в её глазах не отторжение, а ту же усталую, выстраданную сложность, что была в нём самом.

— Жень… — начал он, и голос сорвался.

Она не ответила. Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поставила свою кружку на столик. Потом встала. Не сказав ни слова, подошла к нему. Её движения были лишены резкости, в них была какая-то неизбежность. Она остановилась перед его креслом, и он, затаив дыхание, смотрел на неё снизу вверх. Женя склонила голову. Её пальцы коснулись его виска, провели по шраму на брови, по ссадине на скуле. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но он вздрогнул всем телом. Потом её ладонь легла на его щёку, шершавая от работы, но невероятно тёплая. — Вечно ты весь избитый, — прошептала она. Женя наклонилась. И поцеловала его. Нежно. Без ярости их последней встречи. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй. Поцелуй прощания с чем-то и приветствия чему-то новому. В нём была горечь прошлого и солёный привкус слёз — он не сразу понял, чьих. Его руки сами нашли её талию, притянули её ближе, и она не сопротивлялась, а лишь глубже погрузилась в поцелуй, запустив пальцы в его отросшие волосы. Он поднялся с кресла, не разрывая контакта, и они, сплетясь в единый силуэт, медленно отступили к краю широкого дивана. Всё происходило тихо, почти беззвучно, нарушая тишину квартиры лишь прерывистым дыханием и скрипом старого паркета. Не было спешки, не было жадности отчаяния. Была медлительность, будто они боялись спугнуть это хрупкое перемирие между телами, которое словами заключить так и не смогли. Он снимал с неё халат и каждый освобождённый участок кожи встречали его губы и ладони с благоговейной осторожностью. Лёгкий шёлк разошелся без усилий, и под ним оказалась… нагота. Гладкая, тёплая от недавнего душа кожа. От неё пахло чистотой, простым мылом и чем-то неуловимо женственным, её собственным запахом, который он вспоминал в кошмарах и самых сокровенных снах. Он замер на мгновение, ослеплённый этой внезапной откровенностью. Она не пряталась, не пыталась прикрыться. Женя стояла, глядя на него, и в её взгляде читался вызов и та же уязвимость, что была в её голосе. Его взгляд скользнул вниз, по дуге ключицы, изгиб ее груди, к плоскому животу… ниже. Она ответила тем же, стянув его свитер и майку алкоголичку. Ладони скользнули по его груди, по животу, по старым шрамам — твёрдым, белым полосам на загорелой коже. Она касалась их, словно читая по ним его историю — историю, в которой она так долго отсутствовала. Её прикосновение было одновременно нежным и изучающим, и он закрыл глаза, позволяя этому чувству затопить его. Они опустились на диван. Спешки не было. Каждое движение взвешенное, полное немого вопроса и такого же ответа. Губы Суворова опустились на ключицу, на то место, где пульсировала вена. Она вздрогнула, и её пальцы вцепились в его волосы — не отталкивая, а прижимая сильнее. Он целовал её грудь, чувствуя, как её тело выгибается навстречу, слыша сдавленный стон, вырывающийся из её горла. Его руки скользили по её бокам, по рёбрам, ощущая под ладонями каждый вздох, каждую дрожь. Она была вся — живая, тёплая, отзывающаяся на его прикосновения с такой непосредственностью, которая сводила с ума. Он вошёл в неё медленно, преодолевая сопротивление, и она резко вдохнула, выгнув спину. Её ноги обвили его бёдра, пятки упёрлись в его ягодицы, притягивая его ближе. Комнату наполнило тяжёлое, прерывистое дыхание, смешивающееся в такт движениям, приглушённые звуки кожи о кожу. Он двигался внутри неё, и это было не просто физическое соединение. Это было возвращение домой. В самое пекло боли и самое пекло любви. Каждый толчок стирал годы разлуки, каждый уход — напоминал о пропасти между ними. Её руки то сжимались на его плечах, то разжимались, скользя по влажной от пота спине. Он видел, как её лицо искажается то от боли, физической или душевной — он не знал, то от нарастающего, неконтролируемого удовольствия. Она закусила губу, чтобы не закричать, и это зрелище свело его с ума. Он изменил угол, ритм, стал глубже, настойчивее. И вот она уже не могла сдерживаться. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон отчаяния, чем на наслаждение. Он почувствовал, как её внутренние мышцы спазмически сжались вокруг него, и это стало последней каплей. Его собственное тело натянулось, как тетива, и сорвалось в свободное падение. Он погрузился в неё в последнем, глубоком толчке, резко вышел, приглушив свой крик в её плече. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Он лежал на ней всем весом, чувствуя, как их сердца колотятся в унисон — бешено, неистово. Постепенно дыхание начало выравниваться. Трепет в её теле утих. Его рука, всё ещё зажатая между её спиной и диваном, онемела, но он не двигался. Боялся пошевелиться, боялся разрушить этот хрупкий, невозможный миг. Он почувствовал влагу на своей щеке. Не свой пот. Она плакала. Беззвучно. Слёзы просто текли из её закрытых глаз и растекались по вискам, попадая в её волосы и на его кожу. Он не спросил, почему. Суворов знал. Просто все это было слишком. Вова осторожно приподнялся. Она не открыла глаза, лишь повернулась на бок, к спинке дивана, подтянув колени к животу. Он нашёл сброшенный на пол халат, накинул сначала на неё, потом подняв, расположил тело девушки сверху, после утягивая в объятия. Она позволила. Её тело всё ещё мелко дрожало.

— Женечка… Завтра на службу? — наконец прошептал он в её волосы, голос его был хриплым от напряжения и нежности.

Женя вздрогнула в его объятиях, будто вынырнув из глубины. — М-м? — её голос был сонным, голос был сиплым, и она ответила глухо, дыша ему куда-то в шею, — Воскресенье… Выходной. — Помолчала, потом, не открывая глаз, невнятно, но с отчётливым раздражением добавила. — Не даёшь выспаться. Всю извел… Это несерьёзное, почти капризное ворчание после всего, что произошло, ударило по нему неожиданной теплой волной. Глухой, сдавленный смешок вырвался из его груди. Женя почувствовала вибрацию и обозлилась ещё больше. — Чего ржёшь?

— Ничего, — в последний раз хмыкнул Суворов.

Не спрашивая разрешения, он легко подхватил её на руки, халат сполз на пол. Она ахнула от неожиданности, машинально обвила его шею, но не сопротивлялась. Её тело было удивительно лёгким в его руках. — Вова, да что ты делаешь, пусти! — она зашипела, но без настоящего гнева, больше от неловкости.

— Где тут спальня твоя, командир? — никак не отреагировал на ее восклицания парень.

— В конце коридора дверь слева, — буркнула Рубцова, уткнувшись лицом в его плечо. В спальне он бережно опустил её на широкую двуспальную кровать, застеленную простым бельём и уже примятую.

— Я сейчас, — сказал он тихо и вышел.

В ванной он включил воду. Почти ледяную. Струи колкими иглами ударили по коже, заставив вздрогнуть и прочищая сознание. Он стоял, опершись ладонями о кафель, и смотрел в воду, утекающую в слив. Мысли накатывали, холодные и чёткие, как эта вода. Она. Только что Женя была в его руках. Не как памятник его боли или объект мечтаний, а как живой, уставший, ранимый человек. Она ругалась на него, как на своего. В этом не было пафоса вечной любви или трагедии. Была странная, непривычная обыденность. Он не просто хотел её. Он хотел этого — вот таких утраченных, простых моментов: уложить спать, послушать её сонное ворчание, быть рядом, когда она слаба. Его чувство к ней перемалывалось, теряя романтический флёр юности и обрастая новой, более жёсткой и взрослой субстанцией — ответственностью. Не «я тебя люблю», а «я здесь, и дальше тоже буду». Дело. Кощей, Желтый, Наташа, этот чёртов проигрыватель — всё это вдруг показалось ему пошлым, мелким, грязным. Он барахтался в этой луже, пытаясь казаться значительным, а она в это время в одиночку шла против настоящих волков — Грекова, «Горизонта». Его игра в «старшего» была жалкой пародией рядом с её опасной работой. Наташа была ошибкой, которую он, кажется, загладил, но осадок оставался — осадок собственной слабости и использования чужого чувства. Расследование. Сорокин. Этот гад знал слишком много. Быть между ним и Женей — всё равно что быть между молотом и наковальней. Но отступать было нельзя. Теперь он был внутри этого не по её милости, а по собственному выбору. Будто сбрасывая с плеч тяжелый груз, для себя Суворов решил: с этим дерьмом покончено. С ОПГ, с полулегальными «делами». Он вытащит оттуда своих пацанов, которые ещё не окончательно замарались, и уйдет. Но эта двойная жизнь — кончена. Он не может приходить к ней с запахом улицы и воровства. Не в эту квартиру, не в любое другое место, которое они назовут своим домом. Он вытерся грубым полотенцем, первым попавшимся под руку, и вернулся в спальню. Женя не спала. Она сидела на кровати, прислонившись к изголовью, и смотрела в тёмное окно, обхватив колени руками. Силуэт её был хрупким и одиноким. Он подошёл сзади, сел на край кровати, и, не говоря ни слова, обнял её со спины, притянув к своей ещё прохладной от воды груди. Она сначала напряглась, но потом, через несколько долгих секунд, позволила спине расслабиться, откинулась на него. Её голова нашла удобное место у него на плече.

— Всё нормально, — прошептал он куда-то в её волосы. — Всё утрясётся.

— Глупости говоришь, — так же тихо ответила она, но в её голосе не было прежней отстранённости. Была просто усталость. Вдруг она аккуратно высвободилась из его объятий. — Мне надо… душ, — сказала она, уже вставая и направляясь к двери, не глядя на него. Он остался сидеть, слушая, как включается вода в душе. Долго. Когда она вернулась, в полумраке он увидел лишь белый силуэт, тускло освещаемый светом луны. Она легла на край кровати, отвернувшись. Он потянулся, накрыл её одеялом, а потом, после паузы, перетянул к себе в центр кровати, прижимая спиной к своему животу, обвивая рукой. Она вздохнула, но не стала сопротивляться. Её дыхание постепенно становилось глубоким и ровным. Он лежал, чувствуя, как она засыпает в его руках, как её тело становится тяжелее, безвольнее. И в этот момент, глядя в темноту над её головой, он сказал то, о чём думал под ледяной водой. Не как мечту. Как план. Как обещание, в первую очередь, себе.

— Как всё это закончится… Съездим к твоей маме. В Крым. А потом…

Женя не ответила. Она уже спала, её дыхание было тихим и спокойным. Но он знал — она услышала. И то, что она не ответила резкостью или смехом, уже было ответом. Хрупким, как лёд в феврале, но ответом. Он прижался губами к её макушке и закрыл глаза, впервые за долгие годы чувствуя не тревогу, а странную, выстраданную определённость.

***

Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался серый, утренний свет. Женя открыла глаза по привычке — рано, задолго до будильника, который она даже не заводила на выходной. Тело было тяжёлым, но отдохнувшим. И чужим. Она поняла это не сразу. А когда поняла — замерла. Её спина прижималась к чьей-то груди, чья-то рука тяжело лежала на её талии, пальцы расслабленно, но цепко сжимали край ночной рубашки, которую она успела натянуть ночью. Дыхание за спиной было глубоким и размеренным. Вова. Неловкость нахлынула мгновенно — жаркая, колючая, до мурашек на коже. Та самая, давно забытая, почти стыдная. Как в юности, когда он впервые взял её за руку, а она не знала, куда деть глаза. Она вдруг остро, до сведения скул, почувствовала, как близко его тело, как его дыхание шевелит волосы на её макушке, как его сердце бьётся ровно и сильно прямо в её спину. Она осторожно, почти по-пластунски, попыталась выскользнуть из его объятий. Подняла его руку, сдвинулась на пару сантиметров… Но рука вернулась, сжав её талию крепче, почти собственнически. Он даже не проснулся. Просто рефлекс. — Вова, — позвала она шёпотом, голос прозвучал сдавленно, жалобно — так, что самой стало стыдно. Тишина. Только его ровное дыхание. — Вова, пусти, — громче, уже с ноткой раздражения. Она снова дернулась, пытаясь высвободиться. Он не открыл глаз. Вместо этого одним резким, кошачьим движением подмял её под себя. Она ахнула, оказавшись на спине, а он навалился сверху всем телом, уютно устроив голову у неё на груди. Тяжелый, горячий, сонный и абсолютно бессовестный. Женя замерла, глядя в потолок. Парализованная. Сердце колотилось где-то в горле. Потом, от нечего делать, начала теребить край простыни, теребила, теребила, пока не поняла, что ведёт себя как нашкодившая девчонка. Она тихо заворчала — беззлобно, скорее для порядка. — Ты невыносимый, — прошептала она. — Ты это знаешь? Самый невыносимый человек… В ответ — только сопение. Она выждала ещё минуту. Потом её рука, будто сама собой, поднялась и запустилась в его волосы. Короткие, жёсткие. Пальцы зарылись в них, нащупали макушку, начали медленно массировать кожу головы. Круговыми движениями. Легко, но настойчиво. Сначала робко, потом увереннее. Вова замычал. Глубоко, довольно, почти мурлыча, как сытый кот. Стон удовольствия вырвался из его груди, и он плотнее прижался к ней, вжимаясь лицом в ее мягкость. Потом ещё один. И ещё. В них было столько неприкрытого, животного удовольствия, что Женя невольно улыбнулась. Тепло разлилось где-то в груди, растеклось по телу. Когда-то она мечтала о таких утрах. Чтобы он был рядом. О его объятиях, о его тепле, о месте, где можно чувствовать себя в безопасности. Чтобы она могла просто водить пальцами по его голове, ощущать его тепло. Она погладила его по затылку, чувствуя под пальцами крепкие мышцы шеи. Он вздохнул. И вдруг — поцелуй. В живот. Легкий, едва ощутимый, но заставивший ее вздрогнуть всем телом. Она вздрогнула, перевела взгляд вниз. Вова смотрел на неё снизу вверх, приподняв голову. В его глазах плясали чёртики. Хитрый, довольный прищур, как у мартовского кота, который наконец-то добрался до сметаны. Его руки, до этого лежавшие на простынях, скользнули ей на бёдра. Пальцы сжали мягкую ткань футболки и кожу под ней, начали медленно поглаживать — снизу вверх, от коленей к талии.

— Доброе утро, — прохрипел Суворов.

Женя выдохнула. Внутри поднималась волна — смущение, почти паника, смешанная с тем самым, уже знакомым по вчерашней ночи, томным жаром. Она вдруг остро, до красноты в ушах, застеснялась своей наготы под тонкой тканью. Ночью, в темноте, в водовороте чувств, это было неважно. Сейчас, при тусклом утреннем свете, она чувствовала себя обнажённой. Уязвимой.

— Ты чего? — хрипло спросил он, заметив её замешательство. Но в голосе была не насмешка, а скорее удивление.

Она не успела ответить. Его руки продолжили путь. Одна замерла у неё на талии, пальцы вцепились в край футболки. Вторая скользнула выше, легла на затылок, притягивая её лицо к своему. Он потянулся к её губам. Женя резко накрыла его рот ладонью. — Ну уж нет, — выдохнула она, чувствуя, как пылают щёки. Его глаза расширились от неожиданности, а потом снова сузились в хитром прищуре. Он не стал убирать ее руку. Вместо этого его язык скользнул между ее пальцами, влажный и настойчивый. Женя взвизгнула — возмущенно, наигранно — и отдернула руку, вытирая ее о простыню с преувеличенным отвращением. — Фу, Суворов! — воскликнула она, отдёргивая руку и вытирая её о простыню с демонстративным отвращением. — Ты что, собака? В ответ — только довольный смех. И он тут же, пользуясь моментом, утянул её в поцелуй. Это было не то, что ночью. Не яростно, не отчаянно. А мягко, испытующе, почти нежно. Он целовал её медленно, будто пробуя на вкус, изучая. Его губы касались её губ, уголков рта, щеки, возвращались обратно. Она почувствовала, как её сопротивление тает. Как тело расслабляется, как руки сами собой обнимают его за шею. Как где-то в глубине живота завязывается тугой узел. Поцелуй был коротким. Скорее приводящим в чувства. Или, наоборот, лишающим остатков разума. Вова резко, с лёгкостью, которой она от него не ожидала, перекатился, меняя их местами. Она ахнула и оказалась сверху, сидя на нём верхом. Рубашка задралась, волосы рассыпались по плечам. Она растерянно моргнула, пытаясь понять, как это произошло. Он лежал под ней, улыбаясь во весь рот, руки на её бёдрах. — Удобно? — деловито спросила она, стараясь придать голосу строгость.

— Вполне, — кивнул он, обхватывая ее бедра широкими ладонями и притягивая к себе. Его голос сел, стал ниже, хрипловатым. — А тебе удобно?

В его голосе сквозила такая неприкрытая, наглая двусмысленность, что она не сразу поняла, о чём он. А когда поняла — почувствовала, как под ней, через ткань, отчётливо проступает его возбуждение. Твёрдое, горячее, требовательное. Место, где она сидела, постепенно наливалось жаром и силой. Кровь прилила к ее лицу. Она открыла рот, чтобы возмутиться, но слова застряли в горле. Только негодующий, сдавленный звук вырвался наружу. Она сверлила его взглядом, пылая от смущения и злости на саму себя за то, что не может взять себя в руки. Глубокий вдох. Выдох. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал. Улыбался. Смотрел на неё снизу вверх с таким обожанием и наглостью одновременно. И Женя сдалась. Она наклонилась и поцеловала его сама. Глубоко, требовательно, заставляя замолчать. Ее волосы упали вперед, занавесив их обоих от утра. В этом шатре из прядей, пахнущих сном и им, она чувствовала себя смелее. Её руки скользнули вниз, под одеяло, к его паху. Вова дернулся, выдохнул ей в губы. Она нашла его, твердого и горячего, и провела пальцами — неуверенно, но с настойчивостью. Женя чуть привстала, разрывая поцелуй, направляя его. Прижалась к нему, чувствуя, как он упирается ей в живот. Немного сдвинулась, поймала нужный угол. И опустилась. Медленно. Предельно медленно. До конца. Они оба выдохнули одновременно. Она — от ощущения наполненности, он — от того, как тесно, как горячо её тело приняло его. Несколько секунд они сидели неподвижно, глядя друг на друга. В его глазах — благоговение. В её — смесь смущения, нежности и той самой, разгорающейся страсти. Потом она начала двигаться. Плавно, раскачивая бёдрами, пробуя разные ритмы, прислушиваясь к его дыханию, к его рукам, которые то сжимали её талию, то скользили по спине, то запутывались в её волосах. Она чувствовала себя неловко, неуверенно — в этом движении сверху было что-то интимное, почти запретное. Но с каждой секундой неловкость таяла, сменяясь жаром. Она закрыла глаза, откинула голову назад, позволяя волосам рассыпаться по спине. Он застонал — глухо, с надрывом. Она смотрела на него сверху вниз — на его раскрасневшееся лицо, на полуприкрытые глаза, на прикушенную губу. И чувствовала себя… сильной. Властной. Желанной.

— Женечка… — прошептал он, и это имя в его устах прозвучало как молитва.

Она ускорилась. Теперь её движения стали резче, откровеннее. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как мышцы сжимаются вокруг него с каждым толчком. Он приподнял бёдра навстречу, входя глубже, и она вскрикнула — от неожиданности, от переполняющего ощущения. В какой-то момент её ритм сбился, она замерла, судорожно вдыхая, чувствуя, что вот-вот… И тогда он перехватил инициативу. Резко сел, прижимая её к себе, обхватив за талию, и начал двигаться сам — снизу вверх, сильно, глубоко, не давая ей опомниться. Она уткнулась лицом ему в плечо, кусая губы, чтобы не закричать. Его рука скользнула между ними, туда, где их тела соединялись, пальцы нашли то самое место, и это стало последней каплей. Её тело выгнулось дугой, по позвоночнику пробежал разряд, мир рассыпался на миллион осколков. Она слышала свой собственный, приглушённый его плечом крик, чувствовала, как её внутренности пульсируют вокруг него, как он в последний раз входит глубоко, замирает, и его тепло разливается внутри. Они сидели сплетённые, тяжело дыша. Её лоб упирался в его плечо, его губы — в её мокрые от пота волосы. Тишина была плотной, тёплой, как одеяло. И в эту тишину ворвался звонок. Резкий, требовательный, электрический. Оба вздрогнули. Женя подняла голову, с расширенными глазами посмотрела на дверь. Вова замер, его руки на её спине напряглись. Звонок повторился. Длинный, настойчивый. — Чёрт, — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но он не отпустил.

— Не дергайся, — хрипло сказал он.

Она посмотрела на него. На его растрёпанные волосы, на следы её ногтей на плечах, на его взгляд — всё ещё мутный от страсти, но уже настороженный. Звонок не умолкал. Каждый новый трелью резал по напряжённой тишине спальни, и с каждым звуком тело Жени каменело всё больше. Лёгкость, только что наполнявшая её, испарилась, будто её и не было. Вова чувствовал под своими пальцами, как мышцы её спины стягиваются в тугие узлы, как дыхание становится поверхностным, прерывистым. Он провёл ладонью по её позвоночнику, медленно, успокаивающе. Бесполезно. Она вся превратилась в сжатую пружину. А потом до неё дошло. До конца. Она всё ещё сидела на нём. Он всё ещё был в ней… И это могло иметь последствия. Самые обыкновенные, самые страшные последствия, о которых в пылу страсти никто не думает, а после — боятся дышать. Она резко подскочила, едва не опрокинув его, и в одно мгновение исчезла за дверью ванной. Мелькнула только белая ночная рубашка, развевающаяся на ходу, и тихий хлопок двери. Вова остался сидеть на кровати, провожая её взглядом. В его глазах ещё плясали остатки страсти, но к ним уже примешивалось сожаление от внезапно оборванного мгновения. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. Звонок. С настойчивостью перфоратора.

— Твою мать, — процедил он сквозь зубы, поднимаясь.

Он быстро, стараясь ступать бесшумно босыми ногами по паркету, прошёл в гостиную. Одежда так и лежала там, где они её бросили вчера — на спинке кресла, на полу, на диване. Он натянул штаны, накинул майку-алкоголичку, свитер. Подошёл к двери. Прильнул к глазку. И тут же выдохнул с таким облегчением, будто с плеч свалили мешок с цементом. Он открыл дверь, и поток нецензурной брани, горячий и яростный, обрушился на вошедшего.

— Ты охренел совсем?! — зашипел Вова, втаскивая за шкирку Марата в квартиру и тут же закрывая дверь. — Какого хрена ты сюда приперся, дебил?! Время видел?!

Суворов-младший стоял, слегка съёжившись под градом ругани. Обычно нагловатый, сейчас он выглядел пристыженным. Глаза бегали по сторонам, цепляясь за незнакомую прихожую, за чужую обувь, за женские тапки у стены.

— Я искал тебя везде, — сказал Марат, стараясь звучать уверенно, но голос предательски дрогнул. — В гараже был, в спортзале, пацанов спрашивал. Никто не знал, где ты. Думал, ты в Жениной служебной… — он почесал затылок, соображая. — А это, получается, квартира ее родителей, да? Домашняя?

— И как ты сюда… — Вова осёкся, захлопнул дверь и развернул брата к себе. — Как ты меня нашёл?

— А где Женя? — спросил парень, полностью игнорируя вопрос.

— В ванной, — буркнул Вова, и в тот же миг отвесил брату увесистый подзатыльник. Тот охнул, потирая затылок. — Люди, дебил, по утрам зубы чистят. А не по чужим квартирам шарятся!

— Да ладно тебе… — Марат потёр ушибленное место, но спорить не стал. — Я по делу.

Вова, не приглашая брата, прошёл на кухню. Сам опёрся о косяк, скрестив руки на груди, давая понять, что гость здесь — временно и без особых прав. Марат вошёл следом, оглядел чужую кухню с незнакомой посудой, кружками, салфетками.

— Проигрыватель спёрли, — выпалил он.

Вова молчал.

— Ночью. Мы ж его каждый раз домой таскали, а вчера… ну, ты его забрал, наша же очередь была. А сегодня утром нет его нигде. Ни в гараже, ни в зале.

— Это я, — спокойно сказал Вова.

Марат уставился на него, не веря.

— Да понятно, — отмахнулся Марат, не соображая. — Дел-то ты его куда?

— Вернул. Законному владельцу.

— Ты чё, охренел?! — парень подскочил, в его голосе зазвучали бычьи нотки. — Это же наше! Мы…

Он не договорил. Вова сделал одно движение — резкое, неуловимое, и Марат вдруг оказался прижатым к стулу.

— Слушай сюда, — голос Вовы был низким, спокойным, не терпящим пререканий. — Мы уже давно не ОПГ. Мы — шайка разбойников. Воры, вымогатели, сброд. Наша «власть» — пустой звук. Чем мы реально занимаемся? Деньги на трассе выбиваем у таких же лохов, как мы сами. Проигрыватель спёрли, диски, чтобы видео-салон открыть? Хлеб у честного человека отобрали. А другие смотрят и смеются. Уважения мы так не заработаем. Никогда.

Он отпустил брата. Марат дернулся, но взгляд его был растерянным, а не злым. Он молчал, переваривая услышанное, и злость в нём постепенно сменялась тем неловким пониманием, когда правда бьёт по лицу, а возразить нечего. Вова помолчал, давая брату время. Потом сказал тихо, но твёрдо.

— Я женюсь.

Марат поднял на него глаза. В них читалось удивление, недоверие, но Вова не отвёл взгляда.

— Остепенюсь. Займусь делом. Настоящим. Стану человеком. Таким, которым можно гордиться.

Марат криво усмехнулся, в нём проснулась привычная наглость.

— А невеста-то твоя в курсе всех планов?

Подзатыльник был болезненным, но заслуженным. В этот момент на кухню вошла Женя. Волосы собранные в небрежный хвост, те же штаны и бадлон, что она обычно носит. Лицо — спокойное, но в глазах — лёд и раздражение. Она перевела взгляд с одного Суворова на другого. Оба замерли, как школьники, пойманные на месте преступления. Тишина затянулась. — Кто будет завтракать? — спросила она будничным тоном, проходя к плите. — Чай будете?

— Да, — одновременно сказали оба и тут же замолчали, косясь друг на друга.

Женя достала хлеб, нарезала, положила на тарелку масло, колбасу. Двигалась экономно, точно, не глядя на них. Суворовы сидели за столом, как на иголках. Бутерброды и сладкий чай появились на столе быстро. Ели молча. Чашки стукались о блюдца, но атмосфера была далека от уюта. Марат, непривычный к такой тишине и напряжению, вертелся на стуле, не зная, куда деть глаза.

— Слушайте… — начал он, не выдержав. — Я это… Айгуль вчера звонила. Сказала, что в училище её похвалили. Она на скрипке играет, ну, выступление у них было. Говорит, чуть не сорвала, так волновалась. А потом вышла и всё чисто сыграла. Ей аплодисменты были. Целых пять минут.

Он говорил о ней нежно, с какой-то мальчишеской гордостью, и это было так искренне, так неумело, что лёд в глазах Жени начал таять. Она отложила бутерброд. — На скрипке? — переспросила она, и в голосе мелькнуло что-то живое, тёплое. — Давно играет?

— С детства, — Марат оживился, чувствуя, что попал в точку. — Говорит, это как дышать, без скрипки не может.

— А что играет? Классику?

— Всякое. Она Чайковского любит…или Чехова. Как там его? Да-и… не важно, — махнул рукой Марат. — И ещё… не помню, как называется… «Мелодия» какая-то.

— «Мелодия» Глюка? — её глазах зажглось что-то давно забытое, почти детское. — Во-во! Она её! — Марат хлопнул ладонью по столу. — Ты знаешь? Женя улыбнулась. Слабо, смущённо, но искренне. Вова смотрел на неё, и сердце его сжималось от нежности и горечи одновременно. Он видел, как её лицо размягчается, как уходят морщинки напряжения, как она становится той самой девочкой, что бежала в библиотеку за стихами, что тайком учила гаммы у стариков. В её вопросах Марату, в её живом интересе к чужой, но такой знакомой страсти вдруг проступило что-то утраченное, но не до конца умершее. Когда чашки опустели, а тарелки опустели, Марат поднялся. Он многозначительно посмотрел на Вову, потом на Женю, и двинулся к выходу. Рубцова пошла проводить. У порога она остановила его. — Марат, — сказала она, и в её голосе была мягкость, которой Вова не слышал давно. — Приводи её. Айгуль. Пусть возьмёт скрипку. Я хочу послушать. Марат удивлённо моргнул, потом расплылся в улыбке.

— Хорошо. Обязательно. Она будет рада.

Дверь за ним закрылась. Женя стояла, прислонившись к косяку, глядя на закрытую дверь. В голове кружились обрывки — Марат, Айгуль, скрипка, её собственная, спрятанная где-то в глубине квартиры. Тёплый свет той, другой жизни. Она почувствовала его присутствие раньше, чем услышала шаги. Вова подошёл сзади, и его руки легли на её плечи. Она не обернулась. Он сгрёб её в объятия, прижимая спиной к своей груди, уткнувшись носом в её влажные волосы.

— Прости, — шепнул он ей в макушку. — Я не думал, что он… Я его сейчас…

— Не надо, — тихо сказала она, но не расслабилась. Он чувствовал это — её напряжение. Глубокое, старое. В его объятиях она стояла прямая, как струна, и он знал, что это не про Марата.

— Жень, — позвал он мягко. — Ты можешь меня отлупить, если хочешь. Я заслужил.

Она медленно повернулась в его руках. Подняла на него глаза. В них было всё — страх, разочарование, обида. Такие искренние, такие детские, что у него сердце сжалось в тугой комок. Она не злилась на него за Марата. Она боялась того, что у них началось. Боялась, что это снова рухнет. Боялась поверить. Боялась по неосторожности, по собственной недальновидности привести в этот мир еще одно хрупкое и беззащитное существо, которое не сможет уберечь. Она молчала, глядя на него, и он смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Потом его руки сами поднялись, обхватили её лицо, пальцы зарылись в ещё влажные волосы у висков. Он смотрел в её глаза — испуганные, уставшие, такие родные — и хотел сказать что-то главное, но слова застревали в горле.

— Только не плачь, — прошептал он, и в его голосе была такая мольба, что она невольно усмехнулась краешком губ.

— И не собиралась, — ответила она тихо, и её руки сами поднялись, легли ему на грудь, сжали шерсть. Не отталкивая. Притягивая. Он выдохнул, чувствуя, как напряжение в ней начинает отпускать, как она медленно, по миллиметру, тает в его руках. Он прижал её к себе, обхватив за плечи, и она, наконец, расслабилась, уткнувшись лбом ему в ключицу.

— Я справлюсь, — сказал он в её волосы. — Со всем справлюсь. Со всем. Только будь рядом. Пожалуйста.

Она не ответила. Только обняла его крепче, вцепившись пальцами в его спину, и он почувствовал, как мелко дрожат её руки. И понял, что это — ответ. Самый честный, какой она могла дать.