Глава 1

Гермиона Грейнджер увидела, как Рон Уизли слегка повернулся и посмотрел на нее прежде чем зайти в лифт, летящий в недра Министерства. В далекие подвалы, внутри которых клубилась и ждала своего часа магия. Знакомые рыжие волосы, светлые глаза, равнодушный взгляд. Она помнила теплоту его рук, его плеч, но, господи, как один человек может быть одновременно таким родным и чужим? Он смотрел на нее, намеренно не скрывая своего истинного отношения, и Гермионе казалось, что эти глаза прожигают на коже ее лица огненные рвы. Осуждающие глаза, глаза человека, который все про нее понял и спокойно принял решение уйти. Ее сердце упало, как падало всякий раз, когда он на нее смотрел вот так, когда они случайно сталкивались на работе. Она помнила, каким сильным мог быть Рон ночью в постели и каким упрямым в своем решении не разговаривать с ней больше нигде и никогда он стал сразу после развода. Нигде и никогда не разговаривать, конечно же, у него не получилось, у них все-таки были дети. Но в этом вопросе, надо отдать ему должное, он вдруг оказался удивительно напорист и почти держал слово. Гермиона почувствовала, как на щеках загораются красные пятна стыда, гнева и, главное, желания. Она так скучала по нему и так хотела, чтобы он дотронулся до нее, обнял ее. Хотя бы раз. Они развелись год назад. Никто никому не изменял. Просто у него лопнуло терпение жить рядом, как он сказал, с Мисс Совершенство. А потом на ее место как-то быстро и тихо прискакала Лаванда. Словно давно ждала. Двери лифта открылись и закрылись, но Рон успел поднять на Гермиону тяжелый взгляд. Она почувствовала, как руки у нее дрожат. Когда она стала такой старой? Такой ненужной? Мисс Совершенство, которая сначала пахала, чтобы быть достойной жизни рядом с ними, с волшебниками, которым все давалось так легко от рождения. А потом пахала, чтобы быть идеальным верховным чародеем Визенгамота, идеальной женой, идеальной мамой. Горячими пальцами она дотронулась до кирпичной кладки стены, намеренно глядя себе под ноги, свежий ветерок из какого-то камина подул ей на шею: не дай бог сейчас кто-нибудь из подчиненных увидит ее глаза. Она подошла к лифту. Перестанет ли Рон когда-нибудь ее ненавидеть? Может быть, через год, а может быть, через два года? Сколько нужно времени, чтобы этот упрямец простил ее за все свои неудачи, за все свои несовершенства и ошибки, которые она наблюдала в течение всего их детства, а потом и в течение всей их взрослой жизни вместе? Ей казалось, что если и был он в чем-то сильнее ее, так это в своем намерении никогда не возвращаться к ней, никогда не прощать. В этом и оказалась его самая главная сила. Ее он черпал в своей нелюбви к ней. Он ее разлюбил. В сущности, если разобраться, Гермиона вошла в лифт и кивнув половине знакомых лиц, уставилась в пол, в их паре она всегда была тем человеком, который любил больше. И кто, кто эта усталая женщина с кругами под глазами и вялыми, почти прямыми волосами, которые как будто бы поседели за один год? Почему вместо того, чтобы думать о том, как защитить новый билль о правах эльфов или пытаться продавить инициативу о программе обмена между волшебниками и маглами она сейчас думает о таких вещах, как психология? Нет, это не она. Это же просто не может быть она, Гермиона Грейнджер. “Тебе необязательно говорить с ним”, сказал ей Гарри после того, как все трое случайно столкнулись в кафе рядом с Министерством. Волшебники часто захаживали в этот магловский ресторанчик на ланч. Но Гарри не понимал, что в жизни существовали вещи, которые сложно было не делать даже впику чувству собственного достоинства, даже если это могло бы разрушить ваши и без того дышащие наладан отношения. “Ты знаешь, некоторые люди врастают друг в друга”, сказала Гермиона, глядя, как белое пятно - спина Рона, ослепительная новая рубашка, видимо ее купила Лаванда - маячит среди магловских пальто и платьев, стремительно удаляясь вниз по улице, а точнее подальше от нее. Но эта спина все еще была его, эта его опущенная голова, его запах, и он вместе со всеми этими своими косточками - он не изменился. Он принадлежал ей когда-то. Даже в этой чужой рубашке, и никто не мог этого изменить. Гермиона жалела, что этого нельзя было изменить. Она бы хотела. Выкорчевать его из себя, как выкорчевывают из карьера глину, страшную темноту, которая пожирает все вокруг. С тех пор как Темный Лорд пал, Уизли стали пользоваться влиянием. У Рона появились связи. Гарри посодействовал, и ее муж, точнее, бывший муж, занял высокий пост главы одного из департаментов по борьбе с нерегулируемыми темными элементами, которые то тут то там все еще да возникали на территории магической Британии. Остатки сект, воспевающих Темного Лорда, вампиры, оборотни, недообращенные фестралы. Гермиона как-то раз задумалась над тем, а не объявит ли Рон войну и Гарри в отместку за то, что тот так много сделал для него в свое время? Это мысль была свежей. Показалась ей интересной. А он внезапно оказался мстительным, Рон. Объявит, подумала она, он еще как объявит войну, дай ему только повод. Не секрет, что зависть к лучшему другу съедала его с самого детства. “Так душно”, сказала Гермиона, оборачиваясь к Гарри, “мне кажется, еще чуть-чуть, и я просто задохнусь,”. “Так, выйди на свежий воздух”, Гарри оторвал взгляд от бумаг, которые изучал, пытаясь хоть чуть-чуть подготовиться к суду. Под глазами у него были круги. Они вернулись в Министерство и теперь спускались вниз на лифте на очередное дисциплинарное слушание. На другом лифте, не на том, на котором улетел куда-то в бездну Рон за секунды до них. “Я не про зал суда”, Гермиона ласково улыбнулась, “ты хоть спал сегодня?” “Изучал чертов Занавес Безвременья. Осенние ночи в старых шотландских замках не для тех, кому за 30”. “Рон контактировал с Занавесом?” “Да”. Гермиона выдохнула. Ровно 12 месяцев после развода, и вот им наконец придется поговорить, хочет он того или нет. Ему придется сделать над собой усилие и сказать ей хотя бы что-то, хотя бы ничего не значащие, официальные слова. Ему придется смотреть ей в глаза, ему придется выносить ее взгляд, ее присутствие. А самое главное, ей снова придется смотреть в глаза ему, столкнуться с этим оглушающим презрением, с этой лишающей надежды пустотой. “Гарри, я прошу тебя”, она легонько удержала друга за рукав, позволяя потоку колдунов и колдуний в алых мантиях утечь в зал. Кровь шумела у нее в ушах, “мне придется говорить с Роном напрямую. Пожалуйста, помоги”. “Да, конечно”, его глаза потемнели. Между бровями залегла морщинка. А ведь ему было тяжело. Может быть, очень тяжело оттого, что два его лучших друга уже на протяжении года не могли обменяться хотя бы одним добрым словом. “Как?” просто спросил он, и они вошли в зал суда. “Постарайся на все мои вопросы отвечать сам, чтобы Рон говорил как можно меньше”. “Тебе правда будет от этого легче, Гермиона?” Гарри положил руку на ее плечо, “Что это меняет?” “Я…” она потерла виски, “понимаешь, теперь дело в мелочах. Теперь стали важны мелочи”. Он нахмурился. “Я не понимаю”. Она едва не усмехнулась. И дай бог, ты никогда не поймешь. “Как он смотрит”, Гермиона пожала плечами, “как он дышит. Это все, что у меня есть. Каждое слово - как нож. Чем меньше таких слов, тем меньше прольется крови, понимаешь. Ночами. Когда я останусь одна и будут только воспоминания”. Он кивнул, неспеша отпустил ее, и она подошла к величественной кафедре, которую когда-то занимал Улик Гамп, Альбус Дамблдор, Корнелиус Фадж, а теперь вот она сама. Интересно, а можно ли как-то улизнуть, прикинуться больной? Эта мысль почти заставила ее рассмеяться. Как? Как тут прикинешься больной? Под десятками пар глаз, под фотоаппаратами репортеров, которые впервые за долгое время нашли интересную историю и буквально ждали, что она оступится, следили за каждым ее шагом. Его шагом. Рон сидел на месте свидетеля вместе с Гарри и смотрел себе под ноги. Но даже так, даже так, ей казалось, что она читает на его лице признаки пренебрежения. Что я сделала, в который раз подумала она, господи, что я тебе сделала? Она чувствовала холод каждый раз, когда он оказывался с ней в пространстве одного помещения, и вот сейчас ее снова будто облизнуло языком адского пламени, ледяного, как снега Арктики. Идеальная жена, идеальная мать. Это все полетело в печку бессмысленности, зря прожитых 12 лет. Захотелось съежиться. Впервые за много лет их знакомства на протяжении всего года она, наконец, как он хотел, и чувствовала себя меньше его. Такой зависимой от него. Он заставлял ее чувствовать себя так, будто она со всеми ее достижениями не представляла из себя ровным счетом ничего. И тоненький, очень тихий голос где-то в глубине души говорил ей о том, что, возможно, ее бывший муж очень даже прав. Возможно, он не ошибается. Иначе почему ей так важно было получить от него хоть кусочек одобрения? Хоть один теплый взгляд? Она, наверное, сошла с ума. Правда. Она никогда не боялась старого Рона, того, каким он был раньше, но теперь она смертельно боялась нового Рона, того, каким он стал. Гермиона подавила импульс взглянуть на Гарри прямо с кафедры, спросить его здесь и сейчас, а изменился ли ее муж за год только в ее глазах или нет? Или он на самом деле стал таким? Грубым, злым, мстительным? Гарри перехватил ее взгляд и кивнул ей, словно посылая незримые лучики тепла. На душе на миг стало гораздо легче. Гарри. Но только на миг, потому что потом она перевела глаза: лицо Рона было осенью, и небом, на котором взошла луна - мрачная, больная. Лучи солнца в ее душе погасли так же стремительно, как и все осветили. “Вперед”, сказал ей Гарри одними губами, показывая на волшебные часы на высокой стене. Стрелка указывала на “Начало слушания”. Гермиона невольно поправила волосы и тряхнула головой. Она хотела быть красивой, по крайней мере, в тот момент, когда Рон поднимет свою упрямую рыжую башку и все-таки взглянет на нее, она хотела, чтобы он вспомнил, глядя на ее лицо, чем оно было для него когда-то. Всем. И это ее желание, которое разрушит, в большей степени, ее, чем его, обожгло легкие волной. Рону так шла его белоснежная рубашка, тихо облегающая ключицы. Когда-то она могла дотрагиваться до его ключиц там, где сейчас была эта белоснежная ткань. Она знала, что он знает, какое впечатление оказывает на нее, и именно поэтому не смотрел на нее. Люди стали заглядываться на Гермиону, начиная со второго класса, сначала потому что она была другом Гарри Поттера, потом превратилась в красивую женщину, потом заняла должность верховного чародея Визенгамота. А он не смотрел на нее и тем самым показывал, что знает ее лучше всех остальных. Знает ее лучше всех и именно поэтому предпочитает не смотреть. От него так явно исходила неприязнь, что репортеры сделали пару вспышек, а потом еще пару, и Гермиона наконец поняла, что пора начинать слушание. Я заставлю тебя посмотреть на меня, подумала она, ты посмотришь, слышишь? Ты посмотришь. * “Приветствую, дамы и господа. Открываем заседание волшебного суда Великобритании Визенгамота. Слушается дело “Занавес Безвременья”, в котором сторона истца в лице Визенгамота предъявила иск против стороны ответчиков в лице Департамента по борьбе с нерегулируемыми темными элементами, который возглавляет мистер Рональд Уизли, и в лице Аврората, который возглавляет мистер Гарри Поттер. В зависимости от итогов слушания будет решен вопрос о наличии темной магии внутри Занавеса Безвременья, и Занавес будет либо утилизирован на месте, либо доставлен в Министерство для дальнейшего изучения. Перед тем как мы начнём, я прошу стороны представить себя. Я, Гермиона Уи… Грейнджер, буду вести это дело и вместе с волшебным судом представлять интересы Визенгамота и волшебного населения Британии. А теперь, пожалуйста, ответчики, назовите себя…” По лицу Рона скользнула улыбка. “Тебе серьезно нужно, чтобы я назвал свое имя?” громко спросил он, и по залу, особенно по той части, где собрались репортеры, прокатился тихий смешок. “Мистер Уизли, прошу вас соблюдать регламент”, проговорила Гермиона с невозмутимым лицом, хотя сердце ее упало. Она ожидала от него чего-то такого, она ожидала от него… “Прежде чем я начну соблюдать регламент, мисс Грейнджер, мне бы очень сильно хотелось уточнить, а достаточно ли компетентен наш верховный чародей для того, чтобы делать какие либо заключения о природе Занавеса?” Гермиона почувствовала, что дышать на миг ей стало сложнее. Нет. Не может быть. Неужели он намекает на то, что она полукровка? Даже он не может опуститься до такого уровня… Гарри, сидевший рядом со своим другом, толкнул его в бок и что-то прошептал на ухо, но лицо Рона осталось невозмутимым. Он все еще не смотрел на нее. Он смотрел куда угодно, на совет, на стоящие торчком черные волосы своего друга, себе под ноги, но только не на нее. “У вас есть право подать апелляцию, если вы будете не согласны с итоговым решением суда, но уже после суда, мистер Уизли. На данный момент вам необходимо представить отчет о произошедшем, чтобы суд начал рассмотрение… ” “Я отдыхал со своей девушкой, мисс Лавандой Браун, в отеле “Cherry the Pie” в немагической части Лондона”, прервал ее Рон, и в его глазах пробежала нехорошая искорка, “если верховный чародей и уважаемый совет понимает, о чем я…” По залу суда снова пробежал тихий шепот, и все взгляды обратились на Гермиону. На глазах у всего мира, подумала она с ужасом. Зачем он устраивает этот цирк, кому от этого легче? Ведь ему же это наверняка должно быть равно отвратительно. “... когда мне поступила сова от моего коллеги мистера Гарри Поттера, который был в ночной смене, и получил отчет о происшествии в старом шотландском замке Глендру. По словам мистера Поттера”, Рон посмотрел на Гарри, который сидел рядом с ним, скрестив руки и поджав губы, и хмуро наблюдал за всем со своего места, “старый смотритель замка мистер Колум Дракмор открыл проход в не известные до сего момента палаты замка и обнаружил там странный предмет, который оказался Занавесом Безвременья. Занавес свел старика с ума при первом же контакте. Мистер Дракмор был помещен в крыло для душевнобольных в больнице Святого Мунго, как только был обнаружен мною и мистером Поттером в подвалах Глендру”. ”Вы закончили, мистер Уизли?” спросила Гермиона, чувствуя, как губы ее дрожат. “Я закончил, миссГрейнджер”, ответил Рон. “Не спешите присаживаться”, осадила его Гермиона, “я еще не закончила с вами. Вы контактировали с Занавесом Безвременья, я вас правильно поняла?” “В той мере, в которой это было необходимо для того, чтобы изъять из арки мистера Дракмора, да, все верно. Я контактировал с Занавесом Безвременья”. “Мистер Поттер, вы контактировали с Занавесом Безвременья?” “Нет, мисс Грейнджер, я лишь использовал три заклинания, которые гарантируют, что Занавес до момента экспертизы в последующие, по крайней мере, 24 часа никому не навредит и будет бездействовать”. “Вы сделали все правильно, мистер Поттер”, сказала Гермиона, “а вот вы, мистер Уизли, подвергли всех нас опасности одним тем, что появились в зале суда не пройдя тест на наличие темного отпечатка на вашей душе”. На мгновение в лице Рона проскользнуло что-то. Чего там давно не было и чего она давно не видела в этом его замкнутом, сердитом лице. И будь она старой Гермионой, более уверенной в себе, менее разбитой, может быть, могла бы считать это выражение как легкую искорку восхищения, которое ее бывший супруг никогда не пытался скрывать, если она вдруг проявляла свое удивительное внимание к деталям. Но уже через секунду лицо Рона снова приняло презрительное выражение - или, может, было таким всегда? “Что за бред,” он обратился к членам суда, “с каких это пор взаимодействие с волшебными предметами требует последующего теста на темный отпечаток?” “С тех пор, как вышел билль 1408 от 12 августа этого года, требующий пристального внимания ко всем новым и неизвестным магическим артефактам”, сказала Гермиона, хотя он обращался не к ней, “и если бы вы читали газеты, то, может быть, были бы в курсе, мистер Уизли, что такой билль существует. Но, как известно, незнание закона не освобождает от ответственности. Суд постановляет, что вам необходимо пройти полное магическое обследование в больнице имени Святого Мунго и побыть в изоляции до того момента, пока мы не удостоверимся, что ваше нахождение в обществе не вредит ни одному живому существу - волшебному или нет. А до того момента, если верховный совет не против, заседание суда объявляю закрытым”. Ни одна рука среди присутствующих чиновников не поднялась в знак протеста. “Отлично”, она деловито захлопнула папку. “Мелочная сука”, очень отчетливо сказал Рон и прежде чем поднять голову, Гермиона услышала, как рядом кликнуло несколько фотовспышек. Внутри у нее все похолодело. Рон никогда не позволял себе с ней этого тона. Он, наконец, поднял глаза и хотя был совсем не рядом с ней, о нет, далеко не рядом и его от нее загораживала целая стена из кафедры, огромная стена, на мгновение ей стало страшно. На мгновение показалось, что он сейчас что-то сделает. Ярость, чистая, как вода, бушевала под его голубоватой, почти белой кожей, как если бы под ним скрывался, царапался и пытался вырваться наружу дракон. Неужели она испугалась его? Это же был Рон, это был ее бывший муж, отец ее детей. Нет, она не испугалась его, не могла испугаться. Гермиона попыталась усмехнуться: “Не велика трагедия, это всего лишь 3-х дневный карантин. Я передам вашей девушке, что вы явитесь в следующий раз, мистер Уизли”, она ступила с кафедры и направилась к выходу из суда, пока три сотрудника охраны медленно подходили к Рону и готовились дизаппарировать в больницу Святого Мунго. “Гермиона”, крикнул ей Гарри, пытаясь нагнать ее у выхода из зала суда, “Гермиона, надо поговорить!” “Мисс Грейнджер!” репортер из “Пророка” увязался за нею следом, “Говорят, между вами и мистером Уизли все-таки состоится суд за опеку над Розой и Хьюго! Это правда?” Гермиона почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. “Не сейчас, МакКинли!” воскликнул Гарри, опережая репортера, чтобы подхватить побелевшую Гермиону за локоть, “вы что не видите, момент неподходящий?” “Иди домой, Гарри”, тихо прошептала она ему на ухо, “и заклинаю чем угодно, вывернись наизнанку, но ради собственного же блага сделай Джинни Уизли очень-очень счастливой”. * “Никуда я не пойду, пока цвет твоего лица перестанет быть …эээ… короче”, Гарри тащил ее сквозь толпу волшебников и репортеров, чтобы как можно скорее пробраться к лифту, “тем более, нам надо поговорить”. Не сопротивляясь его напору, все было лучше, чем оставаться под взглядами десятка волшебников, она позволила главному аврору увлечь себя в небольшой, забитый бумагами кабинет почти на уровне земли. Это, кстати, была, пожалуй, единственная привилегия, которой за многие годы воспользовался знаменитый Гарри Поттер. “Зачем ты это сделала?” спросил он, выплескивая остатки золотистого чая из графина ей в полупрозрачный стакан, “лимон?” “Сделала что именно, Гарри?” “Зачем надо было его провоцировать?” “Да, лимон. Одну дольку, пожалуйста”. “Гермиона?” “Господи, Гарри, да он…” “Что?.. Что он?” “На его душе может остаться темный отпечаток!” “Ну и кто же его оставил, этот отпечаток?” по лицу Гарри проскользнула усмешка. Он завалился в старое скрипящее кресло с гибкой спинкой, откинулся назад, положил ноги на стол и сделал глоток чая из собственной чашки. Пара перьев и исписанных бумаг слетела с заваленного стола на пол. Пара неотправленных писем птичками кружили под потолком. Гермиона подняла бумаги с пола и снова водрузила их на огромные кипы папок. Странно. Странно, что Гарри вдруг решил поговорить с ней о них с Роном, хотя было очевидно, что на протяжении всего предыдущего года он предпочитал делать вид, что ничего не происходит. Может, он просто устал в не меньшей степени, чем она? “Гермиона, хватит убираться, пожалуйста, поговори со мной”. “О чем ты хочешь поговорить?” она впервые честно взглянула на своего друга, “о том, что любовь превращается в поле боя после развода? Что больно не только двоим людям? Но и их детям? Их родителям? Их друзьям? Прости меня, что я невольно стала причиной твоих страданий, но…” “Но?” Гарри поднял бровь. Он как будто бы слушал ее очень внимательно, и Гермиона удивилась. Подумала, что а он же, наверное, ждал этого разговора. И, судя по всему, ждал давно. Но хотя она и была благодарна ему за то, что Гарри пытался помочь ей и что от их хрустального, удивительного детства в ее жизни остался хотя бы один человек, он не мог ей помочь. Он был последним существом на этой планете, которое бы могло давать ей советы насчет отношений с Роном, потому что он был предвзят. Чертовски предвзят. И наверняка очень хотел, чтобы все снова стало как раньше: золотая троица, эгегей. Но, к сожалению, смелый, добрый и храбрый Гарри Поттер просто не понимал какой-то частью своей невыросшей души, что как раньше уже никогда не будет, что они уже не дети. И не всегда во взрослой жизни у людей получается сохранить то, что им было важно хранить в детстве. Более того, иногда это не нужно. Она не знала, что сказать. “...так бывает в жизни, Гарри. Люди расходятся, друзья перестают быть друзьями...” “Это несправедливо,” сказал он. “Почему?” “Потому что ты снова не дала ему шанса!” “Я не дала ему шанса?” Вот тут у Гермионы и закончились все аргументы, “я не дала ему шанса? Да я много месяцев подряд не оставляла попыток поговорить, ты сам сказал: хватит. Потому что он не хочет”. “Я сейчас про сегодняшний суд”. “А что сегодняшний суд? Он нарушил закон”. “Ой, да брось, Гермиона! Перестань быть такой уж занудой. Ты прекрасно знаешь, что это ерунда. Проблема в том, что ты ведь ни разу за всю нашу долбанную жизнь не спустила ему с рук буквально ничего, за много лет ничего. Ни единой ошибочки, ни единой оплошности. И теперь твой перфекционизм отразится не только на нашей дружбе, на вашем с ним браке, но и на нашем департаменте. Созывать Визенгамот, чтобы члены волшебного совета стали свидетелями вашей ссоры - это безумие. К тому же, нам сейчас очень нужен хороший аврор. Ты пойми, я боюсь за тебя”. “И почему же?” “Потому что остановись уже, пожалуйста. Потому что ты уже начала разрушать не только себя, но и все вокруг себя”. “О”, холодно обронила Гермиона, “о. Не знала, что ты позвал меня, чтобы я выслушивала нотации. По бумажке сейчас так красиво читал? Я думаю, на этом можно заканчивать”. “Гермиона, да господи. Подожди. Я хочу сказать, будь выше, перетерпи, он вернется”. “Что?” она на секундочку замерла, “будь выше, перетерпи, он вернется” Ты какой-то плохой фильм сейчас цитируешь или что?” “Он перебесится.” Внезапная догадка осенила Гермиону. Она отставила чашечку чая в сторону. “Подожди, подожди. Он тебе говорил, может быть, что-то, да? В Глендру? Гарри? Он просил тебя поговорить со мной?” “Да ничего он мне не говорил”. “Почему я должна терпеть его поведение? Почему я должна ждать, пока он перебесится?” “Потому что ты любишь его. И он любит тебя”. В ее сердце что-то екнуло. Вспыхнула и погасла вывеска отеля “Cherrie the Pie”, перед мысленным взором промелькнула картинка у лифта, его глаза, такие холодные, такие злые,“мелочная сука”. “Он сказал так? Этими словами? Что любит меня?” “Мелочная сука”. Гарри опустил глаза. “Гарри?” “Нет. Нет, он мне это не сказал”. Она усмехнулась. “А знаешь, ты прав. Я люблю его. Я его очень люблю. Но я устала быть единственным человеком, который принимает в семье взрослые решения. Пытается перетерпеть и быть выше. У меня уже есть Роза и Хьюго, Гарри. Мне нужен мужчина, а не еще один ребенок”. Она вышла из кабинета, услышав, как Гарри недовольно пробормотал что-то себе под нос про Малфоя или не про Малфоя? Этой сплетне было сто лет в обед, так не все ли равно? В самом деле, что он мог сделать? * Трое. А нет, двое. Стольких девушек он трахнул за эту неделю, пока не попал в изоляцию, которую ему устроила его же собственная бывшая женушка. Лаванда Браун - не в счет, она прибежит к нему по первому зову, стоит лишь позвать. Какая эта победа? Это давно не победа. А значит, их двое. В сущности, со времен школы Лаванда, эта легкая на передок шлюшка, бегала за ним и была готова отдаться. Неинтересно. А вот те двое новых в баре у моста - это другое дело. В понедельник - Алисия, в четверг - малышка Катрин с высокими сапогами и маечкой на тонких веревочках, натяни и увидишь то, что так хочется увидеть. То, чего не было у его жены, грудь. Рон потряс рыжей головой. Хорошо, что ему хватило ума сделать глотка три огневиски до суда, огневиски пока еще работало. Одиночная палата в больнице Святого Мунго была холодной, но, кстати, совсем не напоминала тюрьму. Из окна виднелась луна, и рельеф далекого леса на светлом фоне был идеально черным, как на картине. У подоконника сидел сторожевой филин, Рон чуял, что это был обращенный министерский сотрудник. За дверью бродил лис, еще один министерский. Идиоты. Он не хотел бежать. Конечно, он бы ни за что не признался в этом, но такое наказание от Гермионы внезапно оказалось ему очень кстати. Ему надо было устроить себе детокс, он пил, как не в себя. Пил всю последнюю неделю, да что там, все последние месяцы, чтобы не думать. Жену было не жалко, ему было плевать на бывшую жену. Что-то в нем с некоторых пор отключилось. Даже забавно, как это бывает, зато Рон жалел себя, до одури, до черной меланхолии в груди, которую хотелось выскребывать из себя ногтями. 12 просранных лет с женщиной, которая превратила его в ничтожество, в тряпку. “Гермиона, сколько кусочков сахара положить в твой кофе? Гермиона, тебя назначают верховным чародеем, я всегда верил в тебя, Гермиона”. Блять, как же он унижался, стараясь угодить ей, чтобы в какой-то момент она просто перестала его замечать, чтобы в какой-то момент он просто превратился для нее в пустое место. У нее ничего не было с Малфоем, но он знал, что у них могло бы что-то быть, если бы она была менее идеальной, его мисс Совершенство. Все говорили об этом, после бала ветеранов второй магической, на который он купил смокинг, такой красивый смокинг, а она обрядилась в синее платье, как в детстве, в память о прошлом, в память о войне. И все для кого? Для этого белобрысого драчуна, который пустил слюни, едва увидел ее. Потому что он, ее муж, перестал существовать для нее как мужчина лет 10 назад. Да и существовал ли? Господи, каким униженным он себя чувствовал, когда на глазах у всех она просто ушла в объятия к другому - бам: танец с Малфоем раз, бам: танец с Малфоем два, бам: танец с Малфоем три. Это было хуже измены. Все знали, что он ей не пара, рыжеволосый бедный идиот, который всю жизнь выезжал за счет протекции своего лучшего друга, а потом жены. А этот ублюдок был красив, и богат, и породист, талантлив, и он подходил ей, и газетчики словно взбеленились, писали о них много дней подряд после. И хотя ничего не было, и хотя он знал, она ничего не сделала, это, очевидно, стало последней каплей. Он собрал вещи и ушел. К Лаванде, для которой он был всем. Которая смотрела ему в рот, пока не надоела до смерти. Рон поднялся с постели и направился в ванную, филин у окна беспокойно задергался, но ему было не о чем волноваться. Впрочем, может быть, было. Рон был пьян. Он ополоснул лицо и посмотрел на себя в отражении зеркала. Что ты за человек? Он узнал за последний год. Он был человеком, который заставлял тех блядей корчиться от удовольствия под собой, извиваться под своим телом. Ему нравилось ощущать полный контроль, а они так хотели его, для них он правда был настоящая звезда, и не номер второй, и не тряпка, подкаблучник своей жены, а Рон Уизли, герой светской хроники, герой войны, герой. Герой. Что бы он там про себя в глубине души на самом деле ни думал, эти несколько секунд дарили забвение. И пока он бился своим телом об их тела, словно отгоняя от себя старых призраков, разбивая вазы их тел, он хотел их разбить, жизнь была выносимой. Без ее карих глаз с их вечным осуждением, с их вечным немым вопросом, который он не понимал, так и не разгадал. Конечно, это была не та самая настоящая любовь, от которой он теперь шарахался, как от ожога, которой сторонился теперь, о которой старался не думать. Господи, не смешите меня, ну какая любовь, с этими шлюхами - но это была своего рода любовь к себе хоть на минуту. Забвение. Катрин нравилось говорить “Рон, Рон, Рон, кончи в меня, Рон”, и в какой-то момент он нашел забавным, что может закрывать ей рот на словах, которые ему не нравятся, оставлять звучать лишь свое имя. Она позволяла ему. Он мог делать с ней все, что хотел. Оказывается, он мог делать все, что хотел, последние двенадцать лет. Поэтому когда он в четверг с Катрин кончил в нее и она надоела ему, он выставил ее за дверь, а потом отослал сову Алисии, ни минуты не сомневаясь, что та придет. Сюрпрайз, сюрпрайз, и оказался прав. Он смотрел на себя в зеркало и не понимал, что они находят в нем, почему они не видят очевидных вещей, которые видела Гермиона. Ну да, он подкачался за последний год, пока жил один, но разве этого достаточно? Ну да, он похудел, сходил в барбершоп и накупил кучу модных маггловских шмоток, но разве этого достаточно? Ведь есть столько очевидных вещей в нем, которые так четко видела Гермиона, и которые делали его недостаточным. Всегда недостаточным. Впрочем, к черту эту суку, прочь из моей головы. Я сказал, вали из моей головы. Когда это вдруг ее глаза стали его собственными глазами? Ее мнение стало его? И какое у нее, в сущности, было право монополизировать его душу? Монополизировать его тело? Говорить ему, как одеваться, что есть, кем работать? Может быть, для других он как раз был достаточным. Может быть, для других он на самом деле был героем. Рон вышел из ванной, выключил свет, лег на кровать и подскочил от того, что на стене появился квадрат с бегущей строкой широких титров. “Магический Билль №1408. В связи с растущей угрозой от неконтролируемых магических объектов и артефактов, а также учитывая их потенциальное влияние на структуру времени, пространства и магических процессов, Визенгамот Великобритании вводит новый акт, требующий немедленного внимания и расследования всех новых и неизвестных магических артефактов. В соответствии с данным Биллем, каждый вновь обнаруженный или созданный артефакт должен быть немедленно зарегистрирован в Министерстве магии, а его свойства — тщательно исследованы и протестированы с использованием разрешенных методов магической безопасности. Особое внимание следует уделить артефактам, демонстрирующим нестабильные магические характеристики, а также тем, чье влияние на магическую и немагическую реальность не поддается полному объяснению. В случае выявления потенциальной угрозы, любые предметы, попавшие под подозрение, подлежат немедленной изоляции и, если необходимо, уничтожению в интересах безопасности магического сообщества. Маггл или волшебник, вступивший во взаимодействие с неизвестным предметом, в котором может содержаться темная магия, обязан быть помещен в лечебницу Святого Мунго на период изоляции для наблюдения и исследования воздействия данного предмета. Это исследование будет направлено на оценку влияния темной магии на психику и физическое состояние того, кто взаимодействовал с предметом. Несоблюдение настоящего Билля влечет за собой уголовную ответственность, включая лишение лицензий на проведение магических экспериментов и исследований”. Он спрыгнул с кровати и подошел к двери палаты, бешено стуча костяшками пальцев о деревянную поверхность. Так, выходит, это она еще над ним и сжалилась, она его пожалела, тогда как билль в его ситуации предполагал лишение лицензии и даже Азкабан. Узкий прямоугольник окна в левой части двери закрыла рыжая тень, а потом в ней показалась лисья морда. “Верните мне мою палочку! Я имею право на то, чтобы провести ночь без указаний этой стервы”. Лисья морда в окошке двери недовольно моргнула и исчезла. “Я понял”, прорычал Рон, “я понял, я прочел, а теперь дай мне палочку”. “О, вам не нравится билль?” проговорил человеческий голос ироничным тоном и в окошке появилось остролисое личико совсем молоденькой девушки, “или это просто белая горячка?” “Я сказал, хватит. Либо верни мне палочку, либо вырубай эту дрянь прямо сейчас самолично”. “Самолично”, девушка усмехнулась, “какой большой… словарный запас. Мисс Грейнджер и впрямь повезло с вами”. “Если не откроешь дверь и не выключишь это, мне придется принять меры”. “О, правда?” девушка хмыкнула, “даже интересно, какие”. “А вот смотри”, Рон сделал несколько больших прыжков через палату и схватил за шею ничего не подозревающего филина, который сидел за открытым окном. Раздался визг, и от дерущихся в разные стороны полетели перья. Министерский чиновник обернулся человеком и попытался сделать так, чтобы пальцы Рона на его шее расцепились. Но не тут-то было. “Пьяная скотина”, кричал чей-то голос на заднем плане, “ступефай!” но проклятия летели мимо, “Ступефай!” Лети к мисс Грейнджер, скорее! Он же его убьет". Серебряная струйка патронуса вылетела из палочки девушки с лисьей мордашкой, и вскоре в палате Рона появилась растрепанная Гермиона в шелковом халате цвета крем-брюле. Глаза у нее были большие, как блюдца. Но он смотрел на ее ноги, не смог не заметить эти ее ноги, длинные, загорелые ноги, когда и где это она успела так загореть? Небось, белобрысый возил в Италию или Францию. “Захотел в Азкабан к дементорам, Рон? Я могу тебе это устроить! Отпусти мистера Бродерика!” “Мистер Бродерик идет широкими шагами в жопу, дорогая женушка, я не собираюсь ночи напролет слушать весь тот бред, которым ты накачала эту стену. Мне хватило последних 12 лет”. “Если ты не прекратишь сейчас же, я вызову охрану, которая доставит тебя в Азкабан”. “Останавливай эту дрянь”, проговорил Рон, указывая на стену, “я серьезно, останавливай”. “Да что это на тебя нашло? Ты ведешь себя, как безумец!” “О, ты не знаешь, ты даже не подозреваешь, насколько я безумен. Останавливай эту дрянь, иначе, поверь, сдерживать себя я не буду”. Гермиона отступила на пару шагов назад. В ее глазах снова мелькнул страх, как днем в суде, такой голый, такой откровенный, что Рон чуть не засмеялся от удовольствия. Контроль. Наконец-то он мог ее контролировать, и что с того, что в этих карих глазах так много боли? Боль. Ему плевать на ее боль, как ей много лет подряд было плевать на его боль. “Я повторяю тебе, Рон”, голос ее заметно дрожал, “я тебя не узнаю, давай поговорим, как цивилизованные люди, отпусти мистера Бродерика”. “А вот мне интересно”, он цокнул языком, “а ты что у нас единственный полицейский во всем королевстве? Почему решать проблемы со мной позвали тебя?” “Ты под моим личным контролем”. “Так вот послушай меня, моя милая”, он внезапно отпустил мистера Бродерика, и тот камнем, кажется, едва не потеряв сознание, упал на гладкий пол палаты, “послушай меня внимательно. Я не хочу иметь с тобой ничего общего никогда. И если меня наказывают, я хочу быть под чьим-то еще контролем, но только не под твоим. И если меня когда-нибудь колесуют, как последнего маггла, я хочу, чтобы меня колесовал кто-то, кого назначишь не ты. А если ты еще раз вмешаешься в мою жизнь, своим биллем, своим контролем или гребаной заботой, мне насрать, как, то я придумаю способ сделать тебе так больно, чтобы до тебя наконец дошло: пошла вон из моей жизни. Ты поняла меня? Я буду наказывать тебя и делать тебе больно столь долго, сколько нужно, пока до тебя наконец не дойдет. Убирайся на хуй, мне не нужны твои подачки, мне ничего от тебя не нужно. Больше никогда. Ты меня поняла? Ты меня хорошо поняла?” Она ничего не сказала. Просто стояла и смотрела на него своими огромными, испуганными глазами, которые почему-то казались прозрачными, а потом: хлоп - и исчезла, вместе с мистером Бродериком и лисичкой. Рон рванул ручку двери в надежде на то, что дверь палаты была открыта, и она правда оказалась открытой, но в следующую секунду на него навалилась такая апатия, что он просто завалился на кровать. В самом деле, какая разница, где теперь проводить ночи, если в соседней комнате не ворочаются дети, если внизу его жена не готовит завтрак. В больничной палате, где он лежал, закрыв голову руками, стоял странный аромат, знакомый аромат дождя, который накрапывал снаружи. Что-то знакомое, теплое, дымчатое. Нет, господи, нет, это не дождь, это ее шампунь. Она не могла просто оставить его в покое, да? Обязательно нужно было сделать так, чтобы теперь его преследовал этот запах. Рон встал с кровати, подошел к окну и заглотнул охапку свежего воздуха, побольше свежего воздуха, словно задыхался. Его красное, почти рыжее сердце билось. В последний раз они были так близко друг к другу год назад в моменты финальных ссор. И сейчас, когда она появилась рядом, он не мог не заметить внутри себя, где-то глубоко внутри, тянущее чувство, которое убивал в себе весь последний год: девками, алкоголем, да и, честно говоря, темной магией, от которой ее волосы встали бы дыбом, если бы она только о ней узнала. Он не скучал. Просто дело привычки. Наверняка она трахалась с Малфоем весь этот год, как он и предполагал. Втихаря, так, чтобы не поняли дети или, хуже, газетчики. О, как бы они были рады, газетчики. Впрочем, он знал ее. Она была пуританкой. До него у нее никого не было, он забрал ее девственность себе и на секунду ему стало любопытно, а каково это, когда тебе 32 года, а в твоей жизни был только один мужчина. Наверняка она захотела попробовать с Малфоем, потому что он так смотрел на нее, когда она шла к нему в этом своем платье на балу, вся такая красивая, такая охуительная, и ткань струилась под ее руками и по ногам. Смог бы сам Рон переспать с ней сейчас? От мысли об этом ему стало невыносимо. Что-то сломалось в нем после всех этих лет и он, правда, имел в виду то, что говорил ей секунду назад. Невозможно захотеть женщину, которую ты расхотел, которую много раз отвергал, которая много раз отвергала тебя, променяла на Малфоя на самом важном публичном мероприятии в году, которая днями и ночами компостировала тебе мозг на предмет того, как надо жить, что надо есть, по каким принципам строить карьеру. Единственное, в чем он был уверен, и, пожалуй, чего по-настоящему хотел, так это сделать ей больно. Рон слегка повернулся и увидел вторую башню мужского больничного крыла, внутри которого тенями раскачивались полубезумные пациенты Святого Мунго, такие же, как он, поджаренные темной магией, правда, не до конца. Его лоб пересекла морщина. Не то чтобы он был против мужчин, просто ему хотелось быть там, где было много женщин, с которыми можно было бы переспать. А значит делать здесь долго особо нечего. Квадрат с биллем на стене молчаливо квакал, все еще выплевывая буквы, бессмысленные, сухие, официальные, такие же, как она сама, воплощение канцелярита, бюрократии, ничего не значащих терминов. Она хотела, чтобы он изучил билль. Зачем? Господь, какое ей до него дело после всего, что между ними произошло? После всего, что было сказано? Сделано. Жалкое. Она все еще пыталась думать о нем, хоть и в этом своем перфекционистском стиле, который сломал их семью, сломал его. Что-то в этом всем было такое жалкое и какое-то грустное, что ли. Вот всегда так: там, где она, грусть, и от этого надо бежать подальше, бежать просто как от чумы. Рон взял чернильницу, которая стояла на столе и со всей силы бросил ее о стену. Темные пятна расплылись по белым буквам, закрыв их на четверть от его взгляда. В палате стало чуть темнее. Он упал на кровать, и через какое-то время смог, наконец, закрыть глаза, забылся тяжелым сном. * “Гермиона, плохо выглядишь”, сказал Гарри, запихивая в себя круассан с булочкой в магловском ресторанчике на Пикадилли. Лили и Хьюго играли в детской, Джинни отошла в туалет припудрить носик. Они решили сесть в машину в субботу утром и отправиться на экскурсию в Гринвич, показать детям маггловскую обсерваторию. Да и Гарри на прошлой неделе не раз намекал Гермионе, что ей самой не помешало бы слегка проветрить голову, оторваться хоть ненадолго от бумаг. “Не удалось нормально поспать”, ответила Гермиона, растирая сонно глаза, поздно спохватилась, достала зеркальце. Едва заметные стрелки на глазах стали огромными, “боже, господи, что я делаю”. “Что на это раз занимало твою прекрасную голову всю ночь?” Гермиона смутилась, но не из-за комплимента. Сейчас всплывет правда. “Изучала прецеденты, похожие на кейс с Занавесом.” “Зачем?” Она посмотрела на Гарри: “Ты так говоришь, будто не знаешь меня. Как зачем?” “Я так говорю именно потому, что очень хорошо тебя знаю. Все эти прецеденты давно описаны и ты наверняка их изучила сильно раньше, пока готовила билль 1408. Что не так, Гермиона?” Она вздохнула: “Вчера Рон чуть не убил своего охранника в Святом Мунго, мистера Пола Броддерика…” “Что?” Гарри подскочил на месте, пролил кофе и пара маглов повернула к нему свои головы. “Я подумала, что это Занавес. Что Занавес сделал его особенно жестоким”. Она почувствовала, как ее щеки заливает румянец смущения. Вот сейчас. Сейчас он догадается, что именно этим она пыталась объяснить себе вчерашнюю жестокость Рона по отношению к ней в суде. Что именно этим она пыталась всю ночь, в поисках доказательств, объяснить себе, почему он позволил себе так говорить с ней, так на нее смотреть. “Все нормально закончилось?” “Можно и так сказать”. “Все живы?” “Да”. “Ты прекрасно знаешь, что Рон сам не свой весь последний год”, Гарри пожал плечами, “и что так было до Занавеса”. “Ну вот я и снова с вами”, проговорила Джинни, усаживаясь на стул рядом с Гарри, и как всегда когда она появлялась рядом, на лице у зеленоглазого волшебника буквально на секунду возникло какое-то идиотское выражение счастья. Гермиона почувствовала укол зависти. Спустя столько лет. Спустя столько лет. Правда, оно тут же исчезло, это выражение, Гарри со временем научился верить тому, что Джинни выбрала его, что она была с ним рядом. Рыжеволосая колдунья кинула легкий озабоченный взгляд в сторону детской, убедилась, что все в порядке и углубилась в меню. А Гермиона слегка пожала плечами, давая Гарри понять, что, видимо, на этом разговор о Занавесе закончен. Она не хотела расспросов Джинни о брате. С тех пор, как они развелись с Роном, ее единственной тихой гаванью был Гарри. Он был единственным куском того, что было ее нормальностью всю ее жизнь и оставался таким куском нормальности после ее развода с Роном. Но как бы Гермиона ни любила Джинни, она должна была признать, что едва оказывалась в компании этой парочки, чувствовала себя третьей лишней, третьим колесом. Они все-таки были мужем и женой. А она стала осколком от пары, осколком, который они пригрели по доброте душевной, но то, что они решили делать вид, что она не осколок, не меняло того факта, что она была осколком. Чувствовала себя осколком, как если бы рядом с ней всегда был холод, и черное пятно от отсутствия Рона так и зияло, фонило пустотой. “Как там у тебя дела с этим фашистом?” спросила Джинни, подзывая официанта, “еще один кофе, пожалуйста. Спасибо. Ты уже видела репортаж Мии?” “Что за репортаж?” спросила Гермиона, и внутри у нее все похолодело. Она все время забывала, что Джинни работает в “Пророке” и не лишена скандалезной журналистской жилки. И хотя рыжая колдунья никогда не компрометировала ни Гермиону, ни любого другого человека, с которым дружила, кудрявую волшебницу не оставляло чувство, что Джинни вечно раскапывает информацию. Используя любой разговор, любую возможность для последующих идей. “Гермиона, ты хоть иногда интересуешься чем-то кроме работы?” Джинни тряхнула своей шикарной огненной гривой, “Вышел же нашумевший репортаж в "Ведьмаполитене" про Малфоя на прошлой неделе”. “И… и чем же он нашумел?” “Эта была отличная финалочка”. “Ты можешь объясняться по-человечески, Джин?” “Нет, я поражаюсь!” Джинни всплеснула руками, “ты одна из героинь этой истории и ты даже не в курсе!” Гарри, молчаливо сидевший все это время рядом, усмехнулся и одарил жену взглядом а-ля “я же говорил”. Они обсуждали ее. Они точно ее обсуждали! “Я одна из героинь?” “Ну конечно! Все говорят, что ты ему нравишься, очень нравишься, Гермиона. Я понимаю, что ты выше сплетен, но разве тебе не интересно порой прочитать хоть что-то, что пишут про тебя и про Малфоя?” “Господи, ты можешь получше объяснить? Пожалуйста, Джин?” Гермиона повернула голову в сторону детской, потому что Хьюго громко засмеялся, но там было все хорошо, там было все нормально, поэтому она быстро вернулась в разговор. “Что за финалочка?” “Драко Малфой, - и это конфиденциальная информация останется между нами, я надеюсь, да? - на протяжении всех 12 лет после войны сначала очень осторожно, а потом все активнее и громче занимался восстановлением своей репутации, а также репутации своей семьи. Вкладывал ресурсы во всевозможные инициативы, такие как, например, инвестирование в светло-магическую промышленность, наращивал дистанцию между собой и темными элементами прошлого, создал новую волшебную корпорацию “MAAG”: Malfoy, Aristocracy, Alchemy и Gold… “Ну допустим про это все в курсе…” “Но вот а в курсе ли ты про то, что на протяжении всех последних лет Малфой проплачивал репортажи о себе в крупнейших волшебных медиа страны, создавая сериал о своей жизни в том ключе, в котором ему было выгодно? И “Пророк” и “Ведьмаполитен” и ряд других СМИ с удовольствием печатали эти репортажи за огромный барыш. Так вот, по моим сведениям, на прошлой неделе вышла давно запланированная финалочка. 12 лет Малфой осторожно приучал волшебную публику к тому, что ему можно верить, постепенно рассказывая о себе во все более и более хвалебном ключе, дрессируя аудиторию. И после репортажа Мии, абсолютно хвалебного, хвалебного до абсурда, я не удивлюсь, если он будет баллотироваться на должность министра магии, а волшебное население Британии не моргнет и глазом”. ”Финалочка, да?” Гермиона прикусила губу, “а почему ты говоришь, что я героиня репортажа?” “Почитаешь в машине”, Джинни достала журнал из сумочки, с обложки которого на них взглянул знакомый светловолосый мужчина в черной футболке и с богатыми черными татуировками на руках, в общем узоре которых давно затерялась черная метка. Ничего лишнего, только подкачанные бицепсы, только базовый шик, “я специально взяла с собой журнал, была уверена, что ты еще не видела. Хватит интересоваться моим братцем, Гермиона”, она усмехнулась, “и да, я, его сестра, говорю тебе про Малфоя. Рон никогда не понимал, кто ему достался, пусть пожинает плоды, может, поумнеет. Зато Малфой…” она мечтательно прищурилась. “Я сейчас не понял этого сладострастного выражения на лице”, буркнул Гарри. “Я просто люблю красивые истории”, Джинни засмеялась, “эти двое подходят друг к другу”. “Что? Ты с ума сошла?” “Они одной породы, понимаешь, они одинаково одарены”. “Господи, Джин…” Гермиона подозвала к себе Хьюго, а вслед за ним к их столику подбежала и Лили, “пора идти, дорогие, если мы хотим успеть зайти в обсерваторию в одиннадцать”. “Так, ты будешь читать репортаж или нет?” Джинни встала из-за стола, стряхнула крошки с красного платья и кивнула на журнал. “Ну конечно”, Гермиона взяла журнал под мышку, чувствуя, как гладкая поверхность страниц слегка щекочит ей кожу. Она с детьми села на заднее сиденье серой, как асфальт, Audi, Джинни запрыгнула вперед, и когда Гарри завел мотор и погнал за город, используя чуть-чуть магии, чтобы пробиться сквозь утреннюю пробку, Гермиона открыла “Ведьмаполитен”. * Малфой: Путь от изгнанника до завидного холостяка Автор: Мия Стаут Мало кто мог бы предположить, что спустя двенадцать лет после окончания Второй магической войны имя Драко Малфоя зазвучит вновь — не как олицетворение темного прошлого, а как символ перемен, стратегического мышления и, возможно, даже будущего магической Британии. Сегодня он не только один из самых влиятельных магов своего поколения, но и завидный холостяк, чье имя вызывает шепотки на званых ужинах и в кулуарах Министерства магии. От изгнанника до бизнесмена После войны Драко Малфой оказался в положении, близком к изгнанию. Репутация семьи, утяжеленной связями с Волдемортом, оказалась под угрозой. Но вместо того чтобы опустить руки, он выбрал другой путь. Как и многие другие бывшие чистокровные маги, Малфой начал с восстановления своего имени. Первые несколько лет он работал в тени, вкладывая немалые средства в благотворительность и поддержку пострадавших от войны. Затем он рискнул публично заявить о своей новой инициативе — корпорации MAAG (Malfoy, Aristocracy, Alchemy and Gold), которая сосредоточилась на разработке светло-магических технологий и инноваций для волшебного мира. Сегодня MAAG — мощный игрок в магической промышленности, известный своей экологичной и социально направленной магией, что позволило Малфою не только вернуть доверие, но и заработать уважение. Гермиона Грейнджер: Часть его истории? Слухи о теплых чувствах Малфоя к Гермионе Грейнджер ходят уже давно. И хотя Гермиона, героиня войны и одна из самых ярких политических фигур современности, никогда не давала поводов для сплетен, журналисты неоднократно отмечали их профессиональные пересечения и личные беседы на различных магических форумах. Многие утверждают, что Малфой восхищается Гермионой уже много лет, и, по словам одного из близких к нему источников, она — “самая впечатляющая женщина из всех, кого он знал”. К слову, после её развода с Роном Уизли Гермиона не раз говорила о том, что в её жизни сейчас на первом месте дети и карьера. Но можем ли мы исключить возможность, что в будущем её ждёт нечто большее? Источник, близкий к Малфою, добавляет: “Он невероятно уважает её и никогда не предпримет ничего, что поставит её в неудобное положение. Но отрицать его интерес невозможно”. Последняя точка? На прошлой неделе “Пророк” опубликовал, возможно, самую амбициозную колонку Драко Малфоя за последние годы. В ней он подробно описывает свой путь: от падения до возвышения, включая все ключевые моменты — от первых инвестиций в светло-магическую промышленность до грандиозных успехов MAAG. Финалом колонки стала откровенная мысль о том, что Малфой, возможно, готов сделать следующий шаг — шаг в политику. “Всё это время он методично доказывал свою полезность обществу. И если завтра он решит баллотироваться на пост министра магии, стоит ли этому удивляться?” — заключает представитель Отдела обеспечения магического правопорядка, Миранда Болт. Завидный холостяк Малфой в свои 33 года — один из самых богатых и влиятельных мужчин магической Британии. Его стиль, харизма и обаяние сделали его популярной фигурой как среди деловых кругов, так и на светских мероприятиях. Пока что он официально не состоит в отношениях, но это только подогревает интерес к его личности. Кто знает, возможно, в его жизни уже есть кто-то особенный? И хотя будущее Драко Малфоя остаётся загадкой, одно можно сказать наверняка: он сумел превратить своё прошлое в урок, своё настоящее в триумф, а своё имя — в символ надежды на перемены.