Глава 3

“Стой, Гермиона! Тебе нельзя в мой портал!” закричал Гарри. Если честно, она и сама не знала, зачем сделала это. Это было опрометчиво и не в ее стиле, конечно, вот только что за последние годы жизни было хотя бы чуточку похоже на ее стиль? Кем она была? Мамой? Женой? Верховным чародеем? Скорее, усталой, стареющей женщиной, которая хваталась за любую соломинку, чтобы запить горечь разочарования минутным забытьем. Да нет, если честно, где-то глубоко внутри себя она как раз-таки очень хорошо знала, зачем сделала это. И это, конечно, было еще хуже. Дома ее ждал Хьюго, который должен был в следующем году уезжать в Хогвартс. На работе завтра ее ждала Мери, с которой они должны были пойти на шоппинг, на этой неделе ей надо было провести еще три магических суда, и присяжные, и истцы и ответчики тоже ждали ее. А портал — сияющая плоть и кровь, будто сотканная из сущности чьей-то души, чьего-то тела — кружил, кружил, словно живой. "Гермиона!" где-то за ее спиной кричал Гарри. Она не поняла, когда вдруг между ними возникла плотная пелена дождя, и лицо его стало таким нечетким, размытым. А потом она упала, и удар от падения ее тела тоже прозвучал как-то странно, как будто не сразу, она услышала пронзительный крик прежде чем поняла, что это ее собственный крик. Ладони обожгло кипящей водой, но только это была не просто вода. Сириус, Джеймс, Лили, Муди, Дамблдор склонили над ней внимательные лица, и что-то в них было такое страшное: нет, не асимметрия, нет, не то, что это были лица людей, давно умерших. Недовольство. Гермиона почувствовала, как недовольство, исходящее из души каждого мертвого, проникло в нее. "Гарри..." прошептала она, задыхаясь, “он живой. Это не просто магия... он живой…” “Что? Живой?” “Не заступай за грань…” Но на что она надеялась? Это же был Гарри, на раздумье у него ушло меньше секунды. Она ждала, что он закричит от соприкосновения со своим отражением, когда он сделал шаг за, вот только ему было не больно. Ни ожога от горячего дождя, ни страха перед всеми этими лицами. На мгновение она даже подумала, что, может быть, он не видел лица, как видела их она. А потом он просто взял ее на руки и быстро вынес назад. Темная материя замка обрушилась на нее пластами реальности, как плохо прогруженная компьютерная игра из мира маглов. Лучше бы он оставил ее там, лучше бы никогда так сильно не торопился… “Гермиона! Поговори со мной!” Что-то стало с ее мышцами, с мышцами рук, ног, щек, языка. Говорить было тяжело, но она сделала над собой усилие, она смогла: "Гарри… там твоя плоть. Твоя кровь. Этот занавес... он связан с тобой. С твоей душой," ее голос дрожал, и каждое слово давалось с трудом. Что-то темное... древнее... будто ты сам заточен там." "Как крестраж? Я ничего не видел”. “Как …ферро…магнит”. “Ферро что?” Там за занавесом через все ее тело прошла волна энергии, оставляя после себя отпечаток. Чужой отпечаток. Чужая душа. Не ее. Душа Гарри. Она дернулась. Все вокруг быстро темнело, но в груди оставалось тягучее, щемящее ощущение утраты. У него была теплая, такая мягкая душа живого человека, мужчины, героя войны. “Гермиона, говори со мной”, Гарри пытался растирать ее ноги и руки, как если бы не понимал, что ей было не холодно, что ей было жарко. Зачем он?.. Что он делает?.. “Что такое ферромагнит? Гермиона?” “Что?” “Ферромагнит! Что это? Говори мне, рассказывай!” “Ферромагнит - это… ” “Гермиона!” “Занавес - как металл… котор… который… который временно ста…новится намагниченным при…” “При?” “...контакте. С магнитом. И. "Магнитное заражение". Потом… сохра… сохраняется потом… некоторое время после воздействия”. “Что?” “Ты - ма… магнит, Гарри. Занавес - металл. Ты… магнит его оживил. Металл. Дракмор… его оживил, все, кто прикасается к кольчуге… ожи…вляют Занавес и напитывают. Меня… обожгло… тобой”. Даже в том полуобморочном состоянии, в котором она пребывала, Гермиона увидела, как Гарри замер и побелел. А потом резко дернул ее на себя, обнял, чувствуя, как она трясется. Так странно: почему ей стало стыдно вдруг, что он почувствует ее дрожь? Что ее дрожь станет его дрожью? "Мерлин, я не должен был, я не должен был позволять тебе подходить…" "Мы… до… должны изоли…ровать это место," от него слегка пахло потом, он был так близко, теплый. Живой. Родной, как вся его душа. Душа Гарри. Гермиона попыталась подняться, но он удержал ее, “мы должны, пока… с ним… не стол…кнулись другие…” "Ты будешь лежать спокойно, пока я не разберусь с этим," голос Гарри был твердым, даже немного грубым. "Гарри… там Дамблдор…” “Дамблдор?” он резко развернулся и посмотрел на нее — взгляд у него был и полон решимости и внутренней борьбы, “там Дамблдор? Если это моя плоть и кровь, Гермиона, то, возможно, только я могу закрыть портал. Не ходи за мной." Но на что он надеялся? Это же была Гермиона. На раздумье у нее ушло меньше секунды. И когда он шагнул за Занавес, где руны начали вновь вращаться вокруг него, утягивая внутрь силу портала, Гермиона собралась с последними силами, чтобы встать, и шагнула за ним. Ладони снова обжег незримый след магии, будто связь с Занавесом никуда не девалась. И тут же реальность, в которую они шагнули, смешалась с ее собственным сознанием, словно поры Занавеса впитывали все, что было внутри нее, а затем возвращали обратно, переработанным, чужим. Гарри стоял перед ней, но что-то в его облике изменилось. Он был все тот же: силуэт, голос, его магия, но теперь он казался тяжелее, словно он был не просто здесь, а везде. "Гарри, что ты делаешь?" голос Гермионы звучал срывающимся эхом, будто сам Занавес вытягивал слова прямо из ее рта, превращая их в ткань реальности. "Я не знаю," в его тоне было что-то почти механическое. Он сделал шаг вперед, и руны на поверхности его кожи начали светиться, как будто их сжигал тот же самый огонь, который пронзил Гермиону за минуту до этого. Они оба ощутили это одновременно. Слияние. Это было не просто физическое соприкосновение или магическое взаимодействие. Они стали одним целым. Души, сознания, магия — все спуталось. Гермиона почувствовала, как воспоминания Гарри обрушиваются на нее, как его боль, его сомнения и воспоминания о том, что он терял, прошивают ее тело, проникают в ее кровь. Она видела свою жизнь через его глаза: сцену их первой встречи в поезде, их ссоры, ночи, проведенные за подготовкой к войне. "Нет!" Гермиона попробовала отступить, но плоть Занавеса удерживала их, словно смыкаясь вокруг, пока они оба не превратились в одно целое. Ноги оказались словно прикованы к странной пульсирующей материи, которая теперь была и Гарри, и ей. "Это… слишком," его эмоции поглощали ее. Она чувствовала, как он борется, как пытается удержать свою суть, чтобы не раствориться, и как ее душа нужна ему, чтобы вернуть себе былую целостность. Перед глазами у нее мелькнуло лицо Хьюго. “Мама!.. Мама?” “Хьюго…” Она просто не могла разделить с Гарри то, что принадлежало только ей. Ее память, ее чувства, ее слабости. Хьюго был сыном Рона. "Мы должны выбраться отсюда," сказала она, цепляясь за остатки здравого смысла, но ее голос уже дрожал. "Гарри, ты должен остановить это. Немедленно!" Она так и не поняла, кто из них, в итоге, сделал правильный выбор и шагнул за пределы Занавеса, за пределы того, в чем ему так хотелось остаться навсегда, где они сплелись корнями. Скорее всего, шаг сделала она. Потому что вдруг мысль о них показалось ему такой естественной и простой, такой очевидной. А ведь она слышала все его мысли. С нескрываемым ужасом выслушивала все его мысли, которые текли теперь через нее так же, как через него… Я и Гермиона. Гермиона и я. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… Что-то начало опалять ей горло, так нельзя, так нельзя, я задыхаюсь. Я и Гермиона. С самого детства. Всю жизнь. За руки. Так естественно. Так просто. Очевидно. Нет. Рон. Что с тобой, Гарри? Что? Пожалуйста. Рон. Где ты, Рон? * Рону не понравилась новость о том, что из-за Занавеса Безвременья жизнь его бывшей жены оказалась в опасности. Но когда стало ясно, что она жива и здорова, и они вместе с Гарри лежат в одном отделении Святого Мунго, но в разных крыльях, для женщин и мужчин, соответственно, язвить стало легче. А он хотел язвить. Потому что как тут было не съязвить? Гермиона попала в больницу, фактически, за то же самое, за что недавно туда же упекла его самого. Занавес Безвременья. Интересно, а может ли Верховный Чародей Визенгамота, согласно биллю 1408, лишить лицензии сам себя? Интересно, а может ли Верховный Чародей Визенгамота, согласно биллю 1408, послать сам себя в Азкабан, или просто в жопу? Надо было решать вопрос с Хьюго, и Рон в первый же день, что мать его сына оказалась в больнице, отправился в Святого Мунго. У Гермионы была шикарная палата для одного человека — естественно, гребаная сучка пользовалась своими привилегиями в любой ситуации. Он притормозил у двери, недовольно цокнув языком. Придется с ней разговаривать, смотреть ей в лицо. Наверняка и с больничной койки она найдет, как бы так поучить его жизни, как бы так ему рассказать о том, что он делает не так. Знакомая девушка с лисьей мордашкой стояла у палаты и дернулась при виде Рона, но он бесцеремонно оттолкнул ее в сторону прежде чем она успела что-то предпринять. Так тебе и надо. Он пытался прикинуть, с каких бы таких слов зайти в палату, чтобы Гермионе было побольнее, и обдумывал несколько фраз, самым частым словом в котором было слово “блядь”. Он знал, что она не любит мат и планировал ругаться при ней матом. “...я могу просто попросить кого-то дизаппарировать Хьюго твоей матери, она будет счастлива”, Гермиона не смотрела на него, она смотрела куда-то в окно и мяла свои длинные пальцы. “Да я лучше въеду в твой коттедж снова, чем позволю своей матери провести с сыном лишние два часа”. “Какая жертва”, тихо проговорила Гермиона, она опустила глаза и теперь упорно смотрела себе на руки, “особенно с учетом того, что ты жил в моем коттедже лет десять”. Он дернулся так, будто она ударила его хлыстом. Он дернулся. От напоминания о том, сколько она зарабатывала, когда они жили вместе. От напоминания о том, что он, действительно, жил в ее коттедже. “Смотри на меня, когда разговариваешь со мной, сука”, проговорил Рон, и от того, как он ее назвал, ее словно обожгло. Она все еще удивлялась. Теплая волна удовлетворения пробежала по его теплу. Она удивлялась, а между тем, он только разогревался. “Хорошо, я поживу с Хьюго у тебя дома. Кто знает, может, он вспомнит, насколько веселее ему было с папой, и захочет уехать в Кэнсел Рис со мной”. Гермиона медленно подняла глаза.Это было даже смешно. Она могла предположить, что Хьюго захочет жить с папой. Вот только в том, что Рону был нужен Хьюго, она сомневалась. Сильно. “Когда ты успел превратиться в такого бессердечного ублюдка, Рон?” “Когда Лаванде это понравилось”, нехорошо усмехнулся Рон, ”в постели. А потом и в жизни”. “Значит, ты притворяешься? Играешь? Это все игра?” “О, нет, детка, играл и притворялся я только с тобой”. “Может быть, у тебя неплохо получается ловить вампиров, но в том, что касается здравого смысла… Какой смысл устраивать сейчас скандал? Мы можем пообщаться, как цивилизованные люди? Мы уже разведены”. ”Смысл?” он задумчиво нахмурился, “смысл в том, что век бы мои глаза тебя не видели, но ты все время находишь повод покрутиться на моей орбите. Закрадывается мысль, уж не специально ли ты делаешь это? Ты меня хочешь?” “Давай обговорим правила проживания с Хьюго”, Гермиона поджала губы. Что-то внутри нее захолонуло. С каждым словом Рона поддерживать тот самый цивилизованный разговор и дышать нормально становилось все сложнее и сложнее. “Я прекрасно помню правила проживания со своим сыном”, проговорил Рон, в его голосе звучали угрожающие нотки, “я приезжаю к нему домой после работы в 6-7, мы вместе ужинаем, он делает уроки, играет в волшебные горелки, я читаю ему на ночь. Все”. “Ты шутишь?” Гермиона ахнула, в ее голосе звучала примесь горького удивления, “у него плавание в 7-30, какие волшебные горелки?” “Ты, дрянь, хочешь превратить нашего ребенка в такого же дерганого невротика, как ты сама?” “Нет… ему нужен спорт… его позвоночник…” “Переломится от количества твоих ебаных факультативов”. Она сделала глубокий вдох. “То есть, ты не поведешь его в бассейн сегодня?” “Нет”. Она посмотрела на него, не веря собственным глазам: “Нет”, повторил он, “и ничего ты с этим не сделаешь. А знаешь, почему? Потому что контактировала с Занавесом Безвременья”. “Рон…” “А куда делся Рональд?” усмехнулся он, “я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Если бы не ребенок, я бы, блядь, ни одной минуты не провел в том доме. Потому что там же все пропахло тобой, а меня тошнит от твоего запаха. Меня тошнит от тебя. От твоих нотаций, от твоих многочисленных правил, от твоей маниакальной аккуратности, от стерильного одинокого мира правил, который ты создала вокруг себя и в который никого не пускаешь. Потому что кто достоин быть рядом с колдуньей, которая знает наизусть 1408 биллей, да?” “Что, даже не поцелуемся на прощанье?” попыталась пошутить Гермиона. “Я, скорее, выблюю и потом выпью стакан своей рвоты, ты поняла меня?” Она посмотрела, как он выходит из палаты, как всегда оставляя ее вот в этом вот состоянии абсолютного сметения... Всегда такого сильного, что это мешало просто взять и расплакаться. * Недели две спустя, окидывая взглядом ночной базарчик, Гермиона вела Хьюго к фонтану, где договорилась передать сына отцу ровно в десять. Волшебники и ведьмы, закончившие рабочую неделю несколько часов назад, шумно обсуждали что-то в ресторанах на улицах, музыканты играли мелодии, которые перекрывали общий гул. Базар был ярко освещен парящими фонарями, продавцы выкрикивали свои предложения, а дети бегали между лотками с магическими сладостями. Словом, глаза Хьюго разбегались. Мало того, что ему предстояло провести первые выходные за год вместе с папой, так они еще отправятся в Ирландию, его первую заграничную поездку в жизни. Гермиона смотрела на сына и тихонько улыбалась. Ей, конечно же, не хотелось отдавать его Рону - турка кофе на столе, презервативы, алкоголь - она помнила образ жизни бывшего мужа. Но после Занавеса Безвременья силы ее еще не были восстановлены до конца: мышцы до сих пор походили на желе, и она боялась, так боялась, что если не отдохнет, то энергии на полноценную заботу о ребенке у нее может не достать. А кто знает, не воспользуется ли этим тот новый Рон, который был, кажется, готов на любую подлость, чтобы ее уязвить? После того, как репортер на суде упомянул о том, что бывший муж собирается судиться с ней за детей, она испугалась и теперь планировала сделать все, чтобы задобрить его. Два дня в Ирландии лучше, чем вся жизнь без Розы и Хьюго, так? Сейчас она увидится с ним. Сейчас они увидятся. По ее телу, словно она было прошито золотыми нитями, то и дело пробегал электрический ток. Нет, она не боялась его, просто все эти его оскорбления, которые он выплевывал ей в лицо - каждый раз после таких бесед ей приходилось часами пить успокоительные чаи, жечь свечи и слушать инструментальную тихую музыку. Они с Хьюго подошли к фонтану с чарующей водой, в которой вспыхивали фигуры разных животных. На лотках продавцов рядом с фонтаном игрушечные гиппогрифы махали крыльями, ароматно пахли пирожные, меняющие вкус, в зависимости от предпочтений покупателя, варились в переносных котлах ингредиенты для зелий. Все это было так весело и так радовало Хьюго: он не спал в десять часов вечера, они с мамой гуляли, он увидится с папой и они отправятся в Дублин, - но Гермиона, разумеется, не могла забыть, что сейчас здесь появится Рон, сейчас он появится… Он возник прямо из толпы, как-то незаметно пробравшись через лотки торговцев. На нем была простая белая футболка и шерстяной пиджак. Отросшие волосы, которые он как-то модно остриг, неряшливо падали на лоб с одной стороны, лицо заросло бородой, и внутри у Гермионы что-то екнуло. А все-таки как же сильно он похудел, подумала она, наверное, перестал есть нормально с тех пор, как съехал. Увидев ребенка, Рон затушил сигарету и подошел к фонтану, не глядя на бывшую жену. Высокий, злой, тощий 33-летний человек. “Папа!” радостно закричал Хьюго, и Рон легко, словно пушинку, подхватил сына на руки. Гермиона быстро отвернулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Давно она не видела, чтобы ее муж делал так. Ни словом, ни взглядом Рон не показал ей, что заметил ее. Она была для него пустое место. “Привет, чемпион! Готов к поездке?” “В Ирландском магическом зоопарке недавно был инцидент с драконом”, нервно начала Гермиона, не зная, как отреагирует Рон на попытку его предупредить, “пострадал какой-то местный магл. Можете не подходить к клетке близко?” “Мы едем как раз ради драконов”, коротко бросил Рон, “так что если думала начать компостировать мне мозги, побереги энергию”. Хьюго светился от счастья: “Мама, папа сказал, там показывают настоящих лепреконов и даже позволяют кормить грифонов!” “Не совсем грифонов, лунных рогачей”, Рон поставил его обратно на землю, “зато они светятся ночью, как маленькие огоньки”. “Слушай, я еще хотела зайти в аптеку, купить ему леденцов, он пожаловался мне на горло”. Рон без лишних слов пожал плечами, и они отправились в один из маленьких темных переулков, убегающий в тишину ночи и прочь от базарчика. В глубине переулка светился неоновый плакат с надписью “Волшебная Аптека”. Гермиона нервничала. Идти в тишине им вдвоем было бы, наверное, сложно, очень сложно, но, слава богу, рядом семенил Хьюго и все время что-то говорил. Он явно соскучился и дергал руку отца то тут, то там. Ей даже стало страшно: а вдруг Рону, отвыкшему от сына, это скоро надоест? А вдруг ему это надоест в Ирландии и что он сделает тогда? Каждый раз, когда Хьюго говорил что-то, она вздрагивала, переводила взгляд на широкую спину, маячившую впереди. Разумеется, ее бывший муж намеренно слегка ушел вперед, чтобы не идти рядом, не смотреть ей в глаза. В плохо освещенном переулке показалась темная фигура в плаще. Гермиона выдохнула, должно быть, просто прохожий. Просто какой-то волшебник шел к базарчику, заблудившись по дороге. Или нет. Сердце ее екнуло. Волшебник остановился в шагах десяти от них и склонил голову влево. “Рон?” позвала она, но Рон уже и сам все понял. “Это вампир?” “Нет”. “Откуда ты?...” “Знаю”. В тишине, которая внезапно поглотила все вокруг: отдаленный шум базарчика, звук автомобильных шин, рассекающих лужи где-то неподалеку, - раздался голос: “Вы посмотрите-ка только, кто здесь! Малфоева шлюха и ее рогатый муженек! Следишь за мной, Уизли?” “Ты”, угрожающе проговорил Рон. “Рон, кто это?” пробормотала Гермиона. “Заткнись”, бросил он ей, “а ты следи за своим языком, когда разговариваешь с главой департамента по борьбе с нерегулируемыми темными элементами и верховным чародеем Визенгамота, Декантор. Извиняйся. Можешь уже начинать”. Человек в переулке посмотрел на Рона, но ничего не сказал. “С другой стороны, да”, Рон покачал головой, “не извиняйся, я просто устрою тебе парочку ночей в Азкабане за нарушение магического правопорядка в Кэмдене вчера ночью”. “Ну или ты просто пойдешь на хуй, Уизли…” “Рон!” закричала Гермиона, приближаясь к нему, потому что тот выпустил руку испуганного до полусмерти Хьюго и набросился на Декантора, вдалбливая его в стену с убийственной силой. Что-то оборвалось в его груди в эту минуту. Все исчезло — жажда счастья, уважение к людям, самообладание, все вдруг затрещало, рухнуло в порыве злобы, и Рон вдруг увидел как бы со стороны, что он бьет Декантора, который свалился на землю от первого же удара. А он стоял возле негн на коленях и бил его кулаком по остренькому личику, бил по своей жизни, по своему разочарованию в жизни, бил самого себя. “Что ты творишь?!” кричала Гермиона, “тут же наш сын!” “Не лезь!” крикнул он ей и направил на сердце кашляющего Декантора волшебную палочку, “впредь тебе лучше следить за своим грязным ртом, Питер. Теперь, когда ты его открыл, у тебя почти не останется зубов”. “Господи, Рон, прекрати!” кричала Гермиона, “Прекрати! Тут наш сын!” Она подбежала к Рону, чтобы схватить его за плечи и оттащить от Декантора, но тот ее проигнорировал. “Я хочу услышать извинения”, Рон вдавил кончик палочки в грудь Декантора, который тяжело дышал и мрачно смотрел Рону в глаза. Струйка крови бежала у него изо рта. “Из… извини”. “А теперь скажи это ей”. “Рон, пожалуйста…” Гермиона чувствовала, как дрожат ее руки, как дрожит ее сын, закрывший лицо ладошкой. Хьюго прижался к ее груди и молча плакал. “А теперь скажи это ей!” повторил Рон, “Громко и четко”. “Извините”, проговорил Декантор. “Рон, прошу тебя, отпусти его”, беспомощно бормотала Гермиона, в ее глазах стояли слезы, “пожалуйста”... Рон приподнялся, и Декантор взметнулся вверх: хлоп — в переулке никого не осталось. Выдох облегчения вырвался из груди Гермионы, и она повернулась к Рону. Тот стоял у стены, лицо у него было перепачкано брызгами крови Декантора. “Что смотришь? Идем”. Она попыталась дотронуться до него, чтобы хотя бы вытереть кровь — чтобы просто вытереть кровь, когда он отпрянул от нее так, как если бы его пронзило током. “Я просил тебя о чем-то?” “Что?” растерянно переспросила Гермиона. “Я просил тебя о чем-то? Ты зачем до меня дотрагиваешься?” “У тебя кровь, Рон, на лице, на футболке…” “Мне не нужна твоя помощь”, рявкнул он, “ты поняла меня?” “А то что? Изобьешь меня до полусмерти, как этого человека?” она выпустила вспотевшие от страха ладошки Хьюго, который подбежал к ней, когда отец начал колотить Декантора, “ты хоть понимаешь, что теперь он, скорее всего, подаст на тебя в суд? А заодно на меня!” “Я научил его уважать себя. И тебя”, Рон качнул головой, выражение его лица стало каменным, “чего делать сама ты, судя по всему, так и не научилась”. “Пошел ты”, Гермиона покачала головой, “пошел ты, Рон! Я могу защитить себя сама”. “Да? А, по-моему, не можешь”. “То, что я не хамлю людям, не значит, что я не могу себя защитить!” ”Значит, я хам?” Что-то в этом замечании задело его. Она увидела это и невольно отступила на шаг назад. “А еще? Ну кто я еще?” Гермиона не ответила. Да и что тут было отвечать? Она взяла плачущего Хьюго за ручку и поспешила прочь от Рона вдоль по переулку на свет волшебного базарчика. “Я хочу провести выходные с сыном!” “Не сегодня, Рон! Завтра утром! Он в шоке!” “Я сказал, что проведу с ним выходные, и я проведу с ним выходные”, Рон догнал их и приподнял сына на руки. “Мама!” крикнул Хьюго. “Отпусти его! Что ты делаешь? Рон! Отпусти Хьюго!” “Нет, я сказал”, он докоснулся до ее руки, и все трое дизаппарировали в коттеджв Гилдфорде. Она посмотрела на него с ужасом, когда они приземлились на лужайку. Ветер поднимал высокие стебли травы, на небе светилась луна и звезды. Хорошо, что коттедж располагался несколько в отдалении от основного массива, на холме, где соседи не могли их ни видеть, ни слышать. Маленький автомобиль, которым она пользовалась для своих магловских дел, стоял у калитки и даже в темноте слегка блестел боками. “Ты просто не в себе, Рон”, она взглянула на него, взяла у него плачущего Хьюго и направилась к двери, “я не приглашала тебя, но ты ведь все равно войдешь, да?” Рон вскочил на ноги. Разумеется, Декантор побесил его, но все равно он побесил его не больше, чем она, которая контролировала всю его коммуникацию с сыном, всю его карьеру, все его сексуальные позиции, да всю его гребаную жизнь последние лет десять. Его тошнило.“То, что я не хамлю людям, не значит, что я не могу себя защитить!” То есть, он хам, а она, естественно, вся в белом. Это напомнило ему о Молли, обо всех ее надеждах на него, обо всех ее словах, которые он слышал за годы, в течение которых так и не оправдал тех самых надежд. Ее слова напомнили ему о других словах, темных, древних, заскорузлых, вшитых в его плоть с самого детства, текущих по его крови с самого детства. ”То, что я не делаю тебе замечаний относительно твоих так называемых волшебных талантов, не значит, что я не могу их сделать, Рон”. Молли. В его 12 лет. Забавно, забавно. Такая вот рифма двадцать лет спустя. Ни разу в жизни он не позволил себе ни одного дурного жеста по отношению к матери или к жене, но этого они не замечали. Зато всегда замечали дурное, всегда замечали только ошибки. Как удобно. Как удивительно удобно. Воспоминания о том, как мать начала пилить его сразу после развода вместо того, чтобы элементарно поддержать, обрушились водопадом.“Ты виноват в том, что она обратила внимание на Малфоя, Рон, такая девушка, как Гермиона, требует внимания. Надо было заботиться о ней лучше”. Надо было заботиться о ней лучше… Рон сглотнул, горло пересохло, и горькая слюна обожгла пищевод. Его мысли вернулись к бывшей жене, потому что он увидел, как ее тень мечется за кухонной занавеской. Каждый божий день он ненавидел ее все больше и больше. И надо было что-то с этим делать. Ему нужен был хоть какой-то план, нужен был какой-то хоть какой-то выхлоп. Она должна была заплатить ему за все эти его мысли, за все эти его чувства, потому что даже ни один из пожирателей во времена войны не заставлял его кровь бурлить так сильно, как она. Нет, он знал, что у него уже что-то получается, что она невероятно нервничает каждый раз, когда они пересекаются. Но ему нужно было больше, он чувствовал, что не ограничится какими-то там мелкими ссорами, просто не сможет, потому что был перейден некий водораздел. Внутри него, внутри нее. И надо было, чтобы она рассказала ему об этом, чтобы сама сказала, своим телом, своими глазами, своим мерзким языком — как сильно он ее ранил, как сильно напугал, как сильно она от него зависит и как он ее сломал. * Она что-то готовила для Хьюго на кухне, который сидел за столом и так увлеченно играл в волшебные горелки, что даже не поднял головы, когда в дом вошел отец. Ну надо же, разрешила ребенку поиграть раз в жизни. В честь пережитого шока. Рону стало интересно, что она готовит, он давно не ел ее еды, и он понял, что она почувствовала его присутствие буквально кожей. Хотя не повернула головы в его сторону, не взглянула на него — просто поплотнее запахнула халатик цвета крем-брюле, в который успела переодеться и на который он запретил себе смотреть еще со времен больничной палаты — прикрыла длинные ноги — где она загорела? Где? Это было лучше, чем если бы она делала вид, что не замечает его, как делала вид весь последний год, хотя он знал, что она замечает его, еще как замечает. Плохая актриса, плохая жена, плохой верховный чародей… “Я смотрю, Хьюго уже лучше. Я хочу дизаппарировать в Дублин через час”, Рон облокотился поясницей о разделочную поверхность кухонного островка и сложил руки на груди. Она ничего не сказала, просто продолжила делать банановые блинчики, замешивая яйцо и муку с ложкой греческого йогурта. “Сделай ему ночную овсянку на утро или что ты там ему обычно даешь, и все”, сказал он, “все остальное будет в отеле”. Гермиона окунула банановый кружочек в получившуюся смесь и бросила его на сковородку, потом второй, потом третий, пятый, десятый, быстро, быстро — ни единого взгляда в его сторону, ни единого звука. “Ты же не думаешь, что будет лучше, если сначала пообещать что-то ребенку, а потом не сделать? Он ждал этой поездки две недели, я сказал ему, что мы поедем, когда ты еще лежала в больнице”. Она слегка шевельнула плечом, ему показалось, как будто бы в его сторону. Но нет, тишина. Он приподнял бровь, глядя на ее движущееся отражение в темных кухонных окнах. Упрямая, как все они, как он сам, как Джинни, как Молли, как Гарри, как Артур. Гребаная отличительная черта всей их гриффиндорской семейки — непоправимое упрямство, которое сейчас ему было совершенно не в кассу. Он терял терпение, “Декантор сам навлек на себя эти последствия”, сказал Рон, “и будет платить за свое безрассудство дальше, я заведу на него дело по происшествию в Кэмдене, и сегодняшний инцидент просто потонет в бумажной волоките. Я не собираюсь убеждать тебя в том, что жалею о чем-то хоть каплю. Гребаный ублюдок посмел оскорбить меня, никто не смеет оскорблять меня”. Может быть. Может быть, она издала легкий вздох. Он был неуверен. “Ну признай”, сказал Рон, глядя, как она убавляет огонь, как переворачивает банановые кружочки на сковороде, “ну признай, что тебе понравилось, как я вмазал его в стену”, его голос стал слегка хрипловатым, опустился чуть ли не до шепота, “ты бы и сама сделала это, если бы у тебя хватило сил”. Выражение ее лица слегка изменилось, и он подумал, что вот так-то, а вот так-то. Подожди, это я еще даже не начинал. Это я еще даже не начал. “Признай, что там в переулке это завело тебя”. Она резко повернула к нему лицо, глаза у нее горели, отчего ему показалось, что сейчас от этого взгляда на лице его зардеется кожа. Рон мысленно усмехнулся. “Что? Угадал?” “Тебе понравилось бить человека, да, Рон?” ее губа дрожала, “ты же получил удовольствие от каждой секунды этой драки, да? Да что с тобой происходит? Ты сам на себя не похож!” “Я бы не задумываясь сделал это еще раз”, сказал он твердо, так твердо, чтобы до нее наконец дошло. Вот только смотреть на нее не нужно, отвернись от нее. Отвернись. Он отвел от нее взгляд. Ему было плевать на то, как горько искривился ее рот, едва она услышала, что он сказал. Ему было плевать уже ровно год как на каждую появившуюся новую морщинку на ее лице, на каждую ее трещинку. Он был рад, что освободился от этого всего, от зависимости от этого всего. Только ее глаза, глубокие, карие, больные, он знал их, хорошо знал, поэтому их взгляд его, нет, не пугал, настораживал, только ее глаза смотрели на него, он все еще мог ощущать их на себе, и это раздражало. Когда-то именно после такого взгляда она запустила в него стаей своих кровожадных птичек. “Хьюго,” сказала она, обратившись к сыну, “маме с папой надо поговорить, “иди поиграй в свою комнату, пожалуйста”. “Ну мама!” захныкал мальчик, отрываясь от волшебных горелок, “я хочу остаться здесь, с папой”. “Вы с папой поедете в Дублин завтра, он никуда не денется, я тебе обещаю. Пожалуйста, поднимайся в свою комнату. Можешь взять горелки с собой”. Хьюго сделал недовольное лицо, глубоко вздохнул и засеменил из кухни на своих маленьких ножках. И только убедившись, что он ушел, Гермиона медленно подняла взгляд. “Я, что же, типа, должен сейчас очень сильно испугаться?” усмехнулся Рон. Он ожидал подвоха каждую секунду, каждую минуту. Она встала у плиты, упершись основаниями ладоней в механические переключатели. “Почему ты защитил нас?” “Я защищал ребенка”, в ту же секунду ответил Рон, словно отбиваясь от атаки, машинально, “чтобы ты знала: я защищал ребенка, защищая его мать. Я защищал себя, на тебя мне пофиг”. “Тогда почему ты здесь?” ”Что?” “Я тебе сказала, что отдам Хьюго только утром”. “Я тебе сказал, что хочу быть в Дублине уже через час”. “Ты думаешь”, она подняла глаза и что-то сказала дрожащим голосом, видимо, это далось ей с трудом, Рон видел, как ее трясет. “Говори громче, я ничего не слышу”. “... я… сказала, ты думаешь, что раз твой наигранный мачизм действует на других, он подействует и на меня? Я тебя слишком хорошо знаю, Рон. Я знаю, что это не ты, это не можешь быть ты. Это гребаная маска, которую ты нацепил…” “Следи за своим языком…” «… она меня не обманет. Тебя не беспокоит это?» Гермиона показала свою руку, подняла рукав своего халатика ровно на столько, на сколько было нужно, чтобы он увидел. Там была рана, она ее как то быстро перевязала, видимо, успела взмахнуть палочкой, прежде чем он вошел в дом. Но бинты были не ровные и красноватые. «Я пыталась оттащить тебя от Декантора. Ты меня оттолкнул». Рон почувствовал, что перед глазами у него темнеет. Мерзкая, манипулятивная сучка - хочет заставить его думать, что это он виноват. Что это по его вине у нее там кровь. «Но, конечно, тебе плевать, Рон. И когда я лежала в больнице, а ты прилетел туда первым, тебе тоже было плевать. И когда сидел с сыном все выходные, и когда бил по лицу этого человека, который назвал меня… ш… ты знаешь… тебе тоже было плевать. Потому что ты не человек, а робот. Взял и сжег в один миг все детские воспоминания, которые нас связывают, и все те годы, что мы с тобой были вместе, сжег. Люди же - такие, когда нам что то не нравится, мы просто убираем это под замочек, и не чувствуем ни боли, ни горечь утраты. Никогда, да? Я долго думала о том, почему ты так ведешь себя», Гермиона остановилась перевести дыхание, «так вот, после развода я тоже скорблю, мне тоже плохо…» Рон усмехнулся: «Какую красивую историю ты себе напридумывала только чтобы не столкнуться с жесткой реальностью, да, малыш? Только чтобы не дай бог не увидеть вещи такими, какими они есть». Это вот его “малыш”, которое он употребил в извращенном контексте, заставило ее вздрогнуть, посмотреть на него вопросительно. Когда-то Рон называл ее так, в самом начале отношений, сразу после свадьбы, когда хотел быть нежен. Но сейчас он не хотел быть нежен с ней, сейчас он хотел резать по больному. И он резал. «О чем ты?» Ее губы дрожали, он так явно видел, что она вот-вот расплачется, и тут оставалось только довести ее до конца. До предела. «О том, что я веду себя с тобой соответственно. Только так себя с тобой и надо вести”. “Значит, я заслуживаю…” ее дыхание сбилось, “по-твоему, я заслуживаю такого… обращения?” “Да”, произнес Рон, “но поскольку ты верховный чародей, никто никогда не осмеливается открыть свой рот, чтобы элементарно сказать тебе об этом. Все лижут тебе жопу”. Гермиона смотрела на него, как будто не веря своим глазам. Кончики ее ушей слегка порозовели, руки теребили рукоять сковороды. “Но за что? Почему?.. Всё, что я делала и делаю, — это пытаюсь помочь”. “Помочь?” Рон усмехнулся, “кому нужна твоя “помощь”? Кому нужен твой бесконечный контроль?” Гермиона опустила глаза. “Правильно мне сказала как-то раз твоя мать, Рон: дай тебе волю, и мы отменим все правила… Правила приличия, правила поведения за столом, да? Зачем они, ну, на самом деле? Зачем себя сдерживать? Зачем нужен контроль?.. Эмоциональный, интеллектуальный…” “Еще раз упомянешь мою мать и пожалеешь”, он сделал шаг ей навстречу, и Гермиона инстинктивно схватила палочку, которая лежала на обеденном столе. Он потянулся к своему карману. “Только посмей сделать что-нибудь со мной в моем доме, Рон”, воскликнула она, “и, клянусь Мерлином, я наведу на тебя порчу, не посмотрю, что сын рядом!” Рон пожал плечами. “Мне не нужна палочка, чтобы причинить тебе боль”, он поднял на нее глаза, светлые и почти прозрачные. В них был холод, столько холода, но главное - обещание, которому она поверила. И внутри нее что-то замерло. “Подтверди”, сказала она тихим голосом, “что тебе не плевать”. “Сначала подтверди, что то, что было в переулке, завело тебя”. “Ты такая сволочь…” “Которую ты хочешь”. “Да где тут логика, Рон?” закричала она, “Ты же не упускаешь ни единого шанса, чтобы показать мне, насколько тебе на меня плевать!..” “Значит, тебе нужна логика”, Рон уже стоял так близко к ней, что кончик ее палочки почти дотрагивался до его футболки, “ну тогда ответь, и я объясню свою логику: тебе понравилось?” “Понравилось?” она моргнула, “как мне могло понравиться то, что ты бьешь человека?” “Значит, нет?” “Нет!” “Ты лжешь…” “Подойдешь ко мне еще на шаг, ублюдок, и я использую заклинание”, ее трясло. Господи, перестань трястись, перестань, он же видит все, ему же нравится доводить тебя. “Я видел, как ты дышала там”, сказал он низким голосом, “как ты дышишь сейчас”. “Потому что я злюсь. Уясни эту простую вещь своей тупой башкой”. Он смотрел на нее не моргая, словно думал о чем-то, внимательно изучал. Гермиона вздохнула. Горячий воздух проник в ее легкие, прошелся волной по телу, заставил немножечко прийти в себя. Она так хотела высказать ему все то, что в ней накопилось за прошедшие 12 месяцев. Неужели настал момент? “Посмотри на себя, во что ты превратился. Спишь со всем, что движется, пьешь, катишься вниз по наклонной, ты катишься вниз, Рон, и закончишь, как пес, под забором. Потому что это естественный исход жизненного пути, который ты для себя выбрал. Вседозволенность, отсутствие эмоционального и интеллектуального контроля. Хочу спать с Лавандой, буду с ней спать. Хочу упарываться новой наркотой, буду упарываться. И не надо, слышишь? Не надо мне говорить про то, что у тебя есть ребенок, который нуждается в отце и ради него ты как-нибудь, но под конец сохранишь себя. Потому что тебе плевать на Хьюго, и на самом деле сейчас приехал ты к нему просто чтобы поиздеваться надо мной. И только поэтому, Рон, слышишь, только поэтому у меня еще есть надежда, что тебя можно вернуть к свету. Тебе не все равно. Где-то глубоко внутри ты еще способен переживать. Ты хочешь причинить мне боль, потому что тебе больно! Но это нормально. Слышишь? Нормально. Мне бы тоже было больно, если бы мой брат умер, если бы я развелась, если бы моя мать всю жизнь рассказывала мне про то, насколько сильнее любит других сыновей…” Ее палочка взмыла в воздух, и через несколько мгновений Гермиона почувствовала, как спиной прижимается к прохладной поверхности черного холодильника, огромного, как мерседес. Чертов Визенгамот, чертова должность верховного чародея, которая позволяла ей покупать гигантские дорогущие вещи как волшебников, так и маглов. Не в силах унять кипящую под кожей ярость, Гермиона откинула голову назад и сделала несколько глубоких вдохов. Рон схватил ее за плечи и теперь крепко держал за них, не позволяя вырваться, не позволяя шевельнуться. “Ну ударь меня”, сказала она и засмеялась, “все же давно уже шло именно к этому. Осталось только довести дело до конца, наказать меня: ударить меня, Рон, и давай уже заверши это свое грандиозное падение на самое дно”. Он тяжело дышал, и она чувствовала его дыхание на своем лице, видела прямо перед собой два огромных пылающих гневом зрачка. Он был в бешенстве, настолько ощутимом, что ей казалось будто эта энергия отделяется от его кожи, заползает ей под кожу. “Ну ударь же”, снова сказала она, видя, как его челюсть двигается рядом с ее лицом, - рядом, настолько рядом, что ее сердце начало заходиться, “разве не этого всю жизнь боялась твоя мать?” В его глазах играло ее отражение, а в ее сердце плескался ужас. Ужас от того, что вот сейчас Рон перейдет грань. И в то же время - откуда, откуда, скажите это желание? - ей хотелось, чтобы он перешел грань, “разве не она говорила, что ты превратишься в маленького тирана, как только тебе наконец-то в кои-то веки достанется кусочек власти, кусочек контроля? Ну вот он же, кусочек власти, кусочек контроля, о котором ты так долго мечтал, ну, чего ты ждешь?” Он был в каких-то дюймах от нее, пока она стояла, прислонившись горячей спиной к холодильнику, чувствуя, как все внутри нее бьется от ужаса, как ее спина колотится мелкой дрожью о прямую прохладную поверхность. “Ударь меня, Рон”, повторила она, желая, чтобы это просто закончилось, чтобы все просто поскорее завершилось, и прикрыла глаза, “давай”. И тогда он сделал что-то, что не планировал, чего не хотел делать - просто потому, что им обоим была нужна развязка, какой-то катарсис. Просто потому, что ему надо было куда-то деть накопившуюся энергию, иначе он бы и правда ее ударил — Рон ее поцеловал. И это было так просто, как же просто это было, поцеловать ее, чтобы подчинить себе, укротить. Как он не догадался об этом раньше, как он?.. Его губы смяли ее губы, ему показалось, разбили в кровь - как он разбил в кровь об асфальт голову Декантора незадолго до этого. Она едва успела подавить тихий вскрик. Тихо, тихо. Он должен быть осторожным — чтобы не испугать Хьюго, чтобы Хьюго не прилетел на ее крики вниз. Но она, похоже, тоже понимала это, потому что начала отбиваться. Без единого звука. Терпеливо и неумолимо, отворачивая от него свое лицо. Куда же ты, успел подумать он в смятении и тут же удивился этой мысли, так удивился, потому что она была ему не нужна. Уже давно. «Убери от меня свои руки», прошептала Гермиона, когда он ухватил ее за подбородок, заставил посмотреть на себя, «убирайся… из моего… дома». Она чувствовала тепло его дыхания на коже своего лица, на коже своей шеи, пока он судорожно искал ее, пока что-то внутри нее, горячее, темное, неведомое ранее восставало из глубин ее души, заставляя волоски на руках подниматься. Она снова попыталась его оттолкнуть, из последних сил, потому что он был сильным и крепко держал, но он только сильнее ухватил ее за плечи, заставляя прижаться к прохладной поверхности спиной. И еще раз, медленно и сильно поцеловал ее, чтобы не смотреть в ее глаза, огромные, как круги озер, зовущие, штормящие. Что это, думала Гермиона, что это с ним, что это с нами. Она подняла голову и посмотрела на него. Рон дышал тяжело, как зверь, которого ранили, в сущности, он и был раненым зверем, которому попалась в руки очередная жертва. Что-то было между ними, что-то, что еще не до конца умерло, пока они вот так вот стояли и смотрели друг на друга. «Ненавижу тебя, Рон Уизли», сказала Гермиона, почти буднично, словно мирилась с неизбежным давно известным им фактом, «ты испортил мне жизнь». И тогда Рон поцеловал ее еще раз. В последний. И она сдалась, позволяя этому дикому танцу увлечь ее; падая, как в темную пропасть, в жар его горячего рта, в плен его твердого языка. Из ее горла вырвался легкий оборванный вздох, когда одну руку он запустил в ее волосы, заставил ее откинуть голову назад, она была близко, невозможно близко к нему, но он все еще не понимал, как кто-то может быть нужен ближе, еще ближе. Он злился на себя за то, что сейчас, в эту минуту, она была ему необходима, и целовал ее, чтобы сломать ее, чтобы сломать что-то внутри себя - дико, отчаянно, неистово. Чертова сука оказалась права. Права. Как всегда, права. Ему было не все равно. Это он был тем человеком, который кусал ее за нижнюю губу, возбужденный, голодный. Это он всасывал в себя ее жар, горький и острый, стремясь насытиться, насыщая ее этим же самым жаром, но уже своим, чтобы она только просила, умоляла его не останавливаться. Но остановиться не мог он сам, выталкивая из нее всю эту ее дурь, заставляя ее расслабиться и отпустить контроль, хоть раз в жизни. Ему надо было, чтобы она забыла кем была она и кем был он, на одну минуту, на один час, чтобы впервые за 12 лет он смог, наконец, избавить ее от нее самой. Избавить самого себя от себя. А Гермиона не понимала, в какой момент ей стало неважно, что они могут не остановиться. Растворяясь, вспыхивая в его руках, она боялась открыть глаза и сжимала в руке комок его рубашки, тая рядом с черной, прохладной сталью, притягивая Рона к себе, словно боялась, что он исчезнет, едва она откроет глаза. Он снова укусил ее, сильнее, голоднее, ему было стыдно, злость кипела под кожей, словно черная, взбеленившаяся кровь. Все равно... Плевать. Гермиона сдавленно выдохнула, но он крепко держал в своих взмокших от пота руках ее лицо - может быть, слишком крепко, слишком грубо. Зато она не могла бы пошевелиться даже если бы захотела. Ему снова показалось, что на своих губах он почувствовал привкус крови, и он слизнул эту каплю, наслаждаясь вкусом, соленым и сладким одновременно. Да как такое вообще возможно? Но он хотел еще. Таким не может быть простой поцелуй, пронеслось в его голове, есть что-то, есть тут что-то еще. Им нужен был воздух, он вдруг понял, что если не отпустит ее сейчас, им не хватит воздуха, но он так давно мечтал сломать ее, что когда настал момент, он не мог просто взять и отпустить. Он хотел, чтобы она задохнулась в его руках, и тогда контроль бы вернулся к нему, он бы доказал, что способен победить ее, что он - сильнее. А потом она начала брыкаться. Толкаться, упираясь в его грудь – она не могла дышать – и извивалась, двигала локтями, ускользала от него, так, что он не мог ее удержать, стонала что-то в его язык, который скользил по натянутой коже ее лица в бешеном ритме. И Рон вдруг понял, что все не просто плохо, а катастрофически плохо — потому что когда это она вдруг стала против? Она же целовала его, целовала в ответ, он был уверен. Рон сильнее вдавил ее в черную сталь за ее спиной, руки пришлось оторвать от ее лица, чтобы держать крепче, но губы… он накрыл ее рот своими губами все так же жадно, будто не пил из нее эту ее жизнь миллионы лет, но ведь он правда не… сколько они не были вместе? С той ночи гребаного бала? Ему было плевать, что она стонала и вырывалась. Он хотел расколоть её, разорвать – что угодно, лишь бы она не смогла его остановить. И он был уверен, что еще несколько секунд назад она целовала его в ответ. Она же целовала? А теперь он ничего не понимал, но держал в своих руках, словно в плену, он должен был её чувствовать, прижимать ее, показать ей, кто настоящий хозяин ее тела, ее души. Их бедра соприкоснулись, и от этого прикосновения он застонал, представив, как, должно быть, тепло внутри нее, тепло, узко, влажно. Гермиона теперь отбивалась еще сильнее, пытаясь закрыть рот, сжать губы, но он был так зол на нее, так ненавидел её, что остановиться было невозможно. Она стонала - когда? Когда она перестала целовать его в ответ? И ему становилось всё сложнее её удерживать, просто он был сильнее, сильнее её, сильнее целого мира, который не смог бы ему сейчас помешать. Ничего она не может сделать: слабая, глупая, несмотря на все свои регалии, слабая и глупая. Просто не прекращай её целовать, не дай ей закричать, не прекращай пить из нее ее вкус, не открывай глаза, не признавай, не принимай, что это твоя бывшая жена, которую ты бросил, которую не хотел, которая вызывала у тебя только отвращение. Ее имя, ее гребаное имя, снова и снова, и вдруг — “Папа?” “Хьюго! Выйди сейчас же!” “Ма-ам?” Реальный мир накатил на него волной, как штормящий океан. Отбросил на берег реального мира. Она что-то кричала. Так, будто увидела страшное. Их сын говорил. “Поднимись в свою комнату! Сейчас же, я сказала!” “Что вы делаете? Папа? Что ты делаешь с мамой?” “А ну марш наверх!” рявкнул Рон, несколько придя в себя, “быстро, я сказал”, и увидел только, как ножки их маленького сына мелькнули на лестнице вверх где-то за пределами кухни. “Убирайся вон из моего дома!” закричала Гермиона, едва Хьюго исчез из вида. Ее лицо пылало, “пошел прочь! Сейчас же! Если ты сделаешь хоть один шаг, Рон, клянусь, я не знаю, что… я себя не контролирую!” “Если ты не заметила”, процедил он сквозь зубы, все еще ощущая стыд за свое возбуждение, за покрасневшее лицо, за дрожащие руки, “смею напомнить, что ты поцеловала меня в ответ”. “Я пыталась тебя оттолкнуть!” воскликнула она, ее губы дрожали от гнева, или там было что-то еще? Что еще было в ее лице? “Ты меня принудил!” Его смех превратился в гримасу отвращения. “Ты поцеловала меня”. “Хватит повторять одно и то же”. “Я повторяю это, потому что ты должна признать…” “Что?” “Что хочешь меня, что ты меня поцеловала, что..” “Что случилось с твоим решением развестись со мной год назад, Рон?” “Развод сексу не помеха”. “Ты хоть понимаешь, что чуть не изнасиловал меня?” “Только не надо драматизировать, ты поцеловала меня…” “Я тебя не целовала!” закричала она. “И чтобы уж прояснить все до конца: тебе не было больно, тебе все понравилось”. Она всхлипнула. У него получилось. Давай, слеза номер раз, сказал он про себя, давай слеза номер два. Она должна сломаться, должна позволить ему проникнуть за эту свою гребаную Китайскую стену, которую отстраивала все 12 лет. “Никогда больше”, сказала она, вытирая лицо бумажной салфеткой, “это ничего не значило”. “Именно”, со зловещими нотками в голосе сказал Рон, “поэтому это останется между нами, и если ты хоть словом обмолвишься своим подругам, или Гарри, или кому-нибудь еще, я позабочусь о том, чтобы преподать тебе еще один урок”. “Что?” ее сердце остановилось, “ты мне угрожаешь?” “Я не угрожаю, я обещаю, малыш”. “А если я расскажу Гарри?” “Что ты расскажешь Гарри?” “Что ты меня принудил, что ты меня заставлял...” “Будешь врать нашему золотому мальчику?” “Ты меня принудил, ты меня заставлял!” закричала она. “Ты поцеловала меня в ответ”, прорычал он, “и мне неважно, сколько раз мне придется повторить это прежде чем до тебя дойдет”. “Знаешь, Рон, сегодня был отвратительный вечер, но самое отвратительное даже не в том, что ты чуть не изнасиловал меня прямо в моей кухне. Самое отвратительное - это то, сколько мерзости обнаруживается в тебе букально каждый раз, когда мы..." "Когда мы?.." "...общаемся! С кем я жила все эти 12 лет?” По ее щеке, наконец, стекла крупная слеза, и что-то внутри Рона дернулось. Радуйся, сказал он себе, радуйся. “Плачь не плачь, но фишка в том, что, может быть, впервые за много лет я тебе по-настоящему нравлюсь, малыш, признай это”, Рон развернулся и подошел к выходу, “я вернусь за сыном завтра утром. Достаточно бедняге впечатлений для одного вечера”. Она захлопнула за ним дверь, отгораживаясь от его голоса, от его запаха, от его рук и тела, рыдая, задыхаясь, соскальзывая вниз по дверному косяку, пока её голова не оказалась на коленях. Стыдно, Мерлин, как же стыдно. Из ее горла донесся глухой стон. Но самое ужасное в том, что он был прав. Она, действительно, его поцеловала.