Без оглавления.

За шелковыми занавесками, в полумраке, сидел тот, чье имя почти не произносилось вслух. Все, кто его знали, интуитивно избегали смотреть в его глаза, ибо это могло стоить слишком дорого. Его присутствие ощущалось как давление, как угроза, которая висела в воздухе, словно нож на острие. В этой комнате царила тишина, даже шаги за стеной казались приглушенными, боясь нарушить ее. Дядько сидел в кресле, напряженно ожидая того, что не мог бы предусмотреть. Он чувствовал, как мрак с каждым мгновением сгущается, и от этого его мысли становились более туманными. Он знал, что этот разговор может стать последним, если не будет говорить и делать правильно. — Ты все еще не понимаешь, что не можешь управлять этим? — голос, который прорезал тишину, был ровным и холодным, как лед. Он исходил из-за ширмы, и Дядько знал, что не увидеть лицо говорящего было его единственным шансом сохранить хоть какую-то иллюзию контроля. — Я знаю, что мне делать, и что нужно для того, чтобы укрепить наш союз, чтобы не дать слабину, — отвечал Дядько, чувствуя, как его слова становятся неуверенными. Он не знал, сколько еще времени его хватит на храбрость. Все, что он делал, казалось мелким и ничтожным рядом с тем, что стояло за этими словами. — Союз, говоришь? — прозвучал вопрос, словно его не было. — Ты решил, что этот брак — твоя карта, не так ли? Но ты же понимаешь, что играешь с огнем, Дядько. Это не просто сделка. Это не просто свадьба. И тем более не простое соблюдение ваших долбаных традиций. Дядько сжал челюсти, и на мгновение его взгляд потемнел. Он знал, что этот разговор может перерасти в нечто большее, нечто, от чего не будет спасения. В голосе за ширмой не было злобы. Но было нечто гораздо опаснее — холодное презрение и непонимание. Это не было личным. Это было просто неизбежностью. — Тогда ты, конечно, будешь в восторге, когда увидишь, что мы запустим традицию с простынями, — сказал Дядько, не скрывая своего удовлетворения. — Пусть все видят. Пусть все знают, что я контролирую не только происходящее, но и… их будущее. — Он сам начал ощущать, как каждое слово, произнесенное им, отзывалось болью, но отступать не было смысла. Загадочный голос ответил с такой легкостью, будто весь разговор был лишь потоком бессмысленных слов: — Ты настаиваешь на выставке простыней, не так ли? — пауза. — Как бы не вылезло боком. Ты не понимаешь, на что идешь. Ты собираешься играть в смерть, и ты не можешь не заметить, что ты рискуешь всем. Эта девушка — не просто марионетка для твоих планов. Она не твоя. Она уже принадлежит Драго, а он бывает невероятно помешан на том, что его. В голосе ощущалась угроза, которая повисла в воздухе, как нечто осязаемое. Дядько ощутил, как его внутренности сжались в тугой узел. Наконец, тот, с кем он говорил, резко добавил: — А он принадлежит мне, а ты не захочешь узнать, что это значит. Ты не тронешь Драго. Ты вообще не посмеешь. Потому что если ты хоть каким-то образом соберешься — ты останешься собирать себя по частям. Голос звучал спокойно, но Дядько ощущал, как трещит его мир, как пальцы того, кто стоял за ширмой, сжимаются вокруг его шеи. Он сдержал себя, но понимал, что это была не угроза — это было обещание, вырвавшееся из уст того, кто мог уничтожить все, не поднимая и пальца. — Ты слишком многое себе позволяешь, — произнес Дядько, но это было пустое возражение. Он уже знал, что этот разговор не имеет смысла. Он не был готов рисковать. Не с этим человеком. С его помощью он мог контролировать все, что угодно, но чтобы осмелиться даже шевельнуться против его воли — это означало только одно: смерть. — Ты же не хочешь, чтобы я напомнил тебе, насколько я могу быть полезен в деле уничтожения всего, что тебе дорого? — прозвучал ответ, не требующий объяснений. С каждым словом голос за ширмой становился все более холодным. Он был равнодушен, словно каждое его слово могло разрушить несколько жизней за раз. — Я сделаю все, как ты сказал, — наконец сдался Дядько, и его голос прозвучал почти как признание в слабости. Он понимал, что ни одна из его манипуляций не сработает, пока этот человек не даст свое добро. В глазах этого неизвестного скрывалась вся сила, вся власть. За ширмой вновь настала тишина, и Дядько почувствовал, как его сердце все еще бешено колотится, а страх и напряжение не покидают его. То, что только что произошло, оставило неизгладимый след. — Ты понял меня? — прозвучало последнее слово. — Да, — прошептал Дядько, и он был уверен, что оно звучало слишком тихо. — Я понял. Загадочный голос больше не ответил. Только послышался легкий шелест ткани, и все вернулось в свою первоначальную стадию — тот мир, где его собственная власть уже не казалась такой неоспоримой.