«Жизнь ценою в сто миллионов вон: часть 2»

Её руки были заломлены и заведены за спину, силой двух красных комбинезонов, стоящих по обе стороны от девушки. Для большей театральности Ию можно даже на колени поставить.  Такой вид, наверное, лучше. Для него.  Нет. Блять. Нет же.  Как бы она ни выдумала о нем самые гадкие мысли, Ия тут же одергивала себя. Потому что он, на самом деле, ни черта не такой…  Не такой подонок. Девушка вздыхает и устало прикрывает глаза, чтобы хотя бы на секунду оказаться не в этом чертовом кабинете с запахом кожи и дорогого алкоголя.  Это оказалось сложнее, чем Ия представляла у себя в голове. Раньше она думала, что просто задаст вопросы, убедит бывшего мужа прекратить делать все то, что она увидела и плевать она хотела на его взгляд, но все было так чертовски сложно.  Особенно начать.  Особенно, когда они не виделись уже более двух лет. Два с половиной года, если быть точнее. Черт.  Черт. Черт. Черт. Так все по-дурацки. Ни плана, ни Ки-Хуна рядом, который и был главным связующим звеном в этой ситуации. Только этот черный тяжелый взгляд из-под нахмуренных бровей со складкой между ними. И ему тоже было сложно. Потому что он продолжал буравить ее взглядом. Многозначительным, конечно, по большей части, злым, не в меньшей степени озадаченным и абсолютно точно, сожалеющим. Ему было трудно смотреть, как его же охрана заламывает ей тонкие запястья, крепко держа девушку смирно. Как будто она была готова накинуться на него как гончая собака. А у девушки была лишь дурацкая мысль в голове, что было бы не плохо организовать рядом с ней табличку: «Осторожно, злая Ия».  И эта мысль вызывает в ней лишь жалкий уставший смешок, что отбивается в его каждом нервном окончании. Но Ин-Хо решается, сделав предварительных глубокий вдох. Давая лишь секунду на раздумия. — Что ты здесь делаешь? — четко проговаривая каждое слово. Глаза в глаза. Нарушая тишину. Срывая занавес двух с половиной лет молчания. Делая первый шаг.  — Хотела проверить, остался ли смысл в твоем имени, – боязно, но с такой отчаянностью в радужках глаз. Честно, как и всегда. И его не смешит такой ответ. А выворачивает наизнанку. Будто он сейчас физически мог ощущать ломоту в мышцах, как во время лихорадки.  Он смотрит долго, рассматривая каждую деталь лица и признается самому себе, что он чертовски скучал по ней. По взгляду, внимательному и понимающему. Только сейчас он сменился на ненавидящий. По их диалогам, будто они не спорят, а сражаются на смерть. По тому, как она умудрялась вклинивать подтекст в каждое слово.  Ему требуется время, чтобы собраться. Чтобы достойно ответить.  Чтобы в принципе ответить ей. — И какое у тебя заключение? Вздергивает бровью вверх. Как будто бы все равно. И это действительно выбивает у Ии опору из-под ног.   — Тебе однозначно забыли приписать приставку «бес», – она язвит, злится, выплевает каждое слово, не собираясь останавливаться, — ты бесчеловечный, Ин-Хо, ты просто...  Она набирает больше воздуха в легкие, пытаясь собраться с мыслями. А он слушает с упоением, не различия смысла.  Последний раз, когда они виделись, в ней даже не было эмоций.  Сейчас же это был взрыв. Самый дорогой коктейль из ее эмоций и его нервных окончаний, которые приятно показывали под кожей мужчины.  Просто пусть она продолжит. Пусть ненавидит ярко, чтобы глаза искрились от злости. Чтобы форма его охраны была содрана, а её частички были под её ногтями. Чтобы она убила его своей яркой ненавистью. Что угодно, только не… — Ты… плохой человек, – она выдыхает, осознавая, что все, что она говорила не имело смысла. Не доносилось до него.  У неё больше не было сил.  Но именно этим она и убивала его.  Затухающим взглядом, ровным дыханием, и слегка приоткрытыми пухлыми губами, когда едва выдыхала с абсолютно разочарованным видом.  И это отрезвило его. Потому что она снова теряет эмоции, обессилено вынужденная продолжать диалог только по его приказу.  Блядство. — Я повторяю: что ты здесь делаешь?  Ин-Хо поддается вперед, опираясь локтями о край массивной дорогой столешницы, надавливая на неё.  Все же заставляя быть Ию… участливой. Хотя бы притвориться ради него.  — Ответ тот же. Ровно.  И это его чертовски раздражает. Потому что на её лице не читается ни-че-го.  Ин-Хо долго смотрит, выжидающе, пока она продолжит, но Ия молча стоит, склонив голову к ногам. И он знал, что это не от страха, как обычно происходило посреди этих стен.  Это от её нежелания смотреть ему в глаза.  Почти.  Это, как казалось Ии, от бесполезности этого диалога. Она сглатывает, собирая где-то из гортани застрявшую несколько лет назад обиду, и на выдохе начинает:  — Что бы я ни ответила, ты же все равно поверишь кому угодно, кроме меня, – жмет плечами, облизывая пересохшие губы, — Чье мнение ты ставил в приоритет, когда сомневался во мне?  Поднимает уставший взгляд на мужчину и вопросительно-умоляюще сводит брови, готовая уйти отсюда ни с чем, кроме как одного единственного ответа.  А ведущий лишь опускает взгляд на стол, не в силах выдержать её убивающую искренность. Он видит, как белеют костяшки на руках от давления о стол. И как нервно подрагивают фаланги пальцев.  И черт.  Кадык вздрагивает, когда он тяжело опускается в кресло и одним жестом ладони приказывает охране отпустить девушку и покинуть помещение.  Ия больно трет запястья. Она старается изо всех сил, надеясь, что чем дольше она затягивает этот процесс, тем дальше откладывается их разговор.  Потому что она всё ещё не готова. Потому что стоять на месте, лучшая альтернатива всем её желаниям. Потому что она правда не хочет нарушать границу, выстроенную между ними.  Уже поздно.  И это так глупо: быть неготовой к тому, что уже произошло. И тем не менее, Ие казалось, что они начинают ковырять давно захороненное прошлое. Даже не начав толком говорить.  Одним лишь взглядом, который они так старательно прячут, когда разговор переходит в их личное. Девушка ждет, пока Ин-Хо поднимет на неё глаза, но его долгое молчание не оставило ей другом выбора, кроме как начать в пустоту. — Скажи, что ты сожалеешь, – не подходит, а только ещё глубже хмуриться, пытаясь уловить хоть какое-то движение от него, — скажи, что запутался, что не знаешь, как это все исправить, – сглатывает и делает жест доброй воли, выбирая его, — и я помогу.  Девушка слышит лишь собственное рванное дыхание, граничащее с асфиксией, потому что она и правда задыхается, когда осознает, что он не смотрит на неё. — Я предлагаю тебе помощь, что угодно, но мне просто нужно знать, что ты все ещё человек, Хван Ин-Хо.    Ни-че-го.  Ровная мокрая дорожка по правой щеке буквально кричала о её чувствах, что Ие не было все равно на мужчину,  сидящего перед ней.  Но он как обычно ничего из этого не увидел. Пропуская суть. Теряя её.  Ладно. Боже.  Ладно.  — Хорошо. Я не просила тебя о многом, – начинает Ия, не выдерживая, —  но сейчас я правда прошу, пожалуйста, отпусти ребенка и меня и продолжай жить в этой игре, как угодно. Ты плохой человек, но… сделай для меня это в последний раз. Продолжай слежку, – сглатывая застрявший будто бы поперек ком, — я ни слова не скажу, но не ввязывай сюда детей. Они не при чем. Пожалуйста, Ин-Хо. — Нет.  Больнее, чем нож, протыкающий ещё кожу у ребер на шахматах. Страшнее, чем любая встреча с вип-гостями. Отрезвляющей, чем любой нашатырь.  Безапелляционно.  Бесполезно.  И он поднимает свой уже спокойный, подвластный его же контролю взгляд на Ию. — Если я предложу тебе выбор: либо я отпускаю тебя, либо мальчика, что ты выберешь?  Ия замерла. Кажется, не поверив. Качает головой, как будто бы уклоняясь от его вопроса. А мужчина наклоняет голову вбок, будто бы его забавляет какая-то зверушка в его собственном зоопарке с полутысячей других животных.  — Я… – прикрывает глаза, скрываясь от его пустых радужек, обрамленных жутким интересом лишь по причине её реакции на вопрос, — я выберу себя.  И сдается.  А Ин-Хо встает. Резко. Движения такие странные, хаотичные.  Неконтролируемые.  Особенно на фоне Ии, когда она стоит неподвижно. Замерев. Потому что он не ожидал такого ответа.  Потому что какой-то страх начинает дырявить его грудную клетку. Потому что он ломает девушку. Потому что она даже не пытается храбриться.  — Я знаю тебя, ты бы выбрала не себя. Ин-Хо страшно, потому что он неуверен. — Нет, не знаешь, – она жмет плечами, а лицо, остуженное размазаннымм слезами, будто бы замерло, искажая эмоции, точнее маскируя их, — я хочу выбрать себя и… покинуть остров.  Нет. Это не Ия. Не могла ею быть. Он потирает переносицу, жмуря глаза и сводя брови. Эта чертова линяя, вероятнее всего, останется у них на всю жизнь после сегодняшнего разговора. Потому что бесконечно хмуриться нужно постараться.  — Почему дети, Ин-Хо?  — А какие у тебя догадки? – вопросом на вопрос, поведя бровью, будто обсуждая планы на день. Она приоткрывает рот и часто моргает. А он надеется, что поджег фитиль её эмоций. Но вместо это она шепчет:  — Это не игра, не вся жизнь игра, — надломленно.  — И всё же? — У меня… я не знаю, – она выдает честно, окончательно обессилев. Полушепотом, потому что во рту пересохло. — У тебя ещё будет время подумать над вариантами, – мужчина берет рацию и отдает кому-то приказ войти.   11 номер. Его снайпер.  Лучшая.  Преданная. Все, как ему нравится.  — Подготовь игрока 457, – уверенно, бросив беглый взгляд на Ию, — и  добавь в копилку сто миллионов вон из моих личных денег. Так будет… по правилам.  И смотрит на легкий кивок девушки под маской. И сам надевает свою. И больше ни разу не смотрит в её сторону. А она на него — да. С широко распахнутыми глазами и громко бьющимся сердцем, потому что она не ожидала этого.  — Нет, нет, нет, нет… – шепотом во время окончательного осознания, с новой волной слез, которая снесла плотину из её еле державшихся нервов, надломленно, как будто бы это было первое его предательство.  А оно и было первым. Мужчина мог ей лгать, не доверять и иногда пренебрегать ею. Но предавать… ради игры….  Когда ноги перестали держать её тело, Ия повалилась кому-то в руки, видя лишь очертания красной формы подошедших снайперов. Безжизненной массой её волокли по длинному коридору, унося дальше под руки от этого разговора из этого гребанного кабинета.  А в голове было пусто. Кроме одной мысли, которая как диск от видеопроигрывателя ударялась о рамки телевизора, отскакивая в другой угол наэлектризованного экрана.  Она не была особенной. Она была всё такой же стандартно-шаблонной, как и все остальные, потому что её жизнь он также равно, как и у всех, оценил в сто миллионов вон.  Даже фаворитка стоила больше.