Глава 14. Это личное

      Эвелин резко открыла глаза. Сердце билось в ускоренном темпе, ударяясь о тесные рёбра. Середина ночи… Совсем не то время, в которое хотелось бы проснуться.       Чёрт, как же холодно!       Палочка лежала на месте под подушкой, но стоило взять её, как Эвелин зашипела от рези в фалангах. Кости ломило так, будто она провела ночь в сугробе. Со взмахом древко выскользнуло из руки, стукнулось о камень и откатилось под кресло. Дыхание было частым, но оно не вырывалось облаками пара — в комнате было тепло.       — Что за… — горло перехватило от чего-то пережитого. Вот только чего?       Раньше такого не было. Она мёрзла, когда приходил страх, но сейчас светильники горели, а дементоры попасть в замок не могли. Тем не менее, холод не просто присутствовал — жёг кожу морозными иглами. Эвелин пыталась отыскать хотя бы обрывок воспоминания, который мог спровоцировать реакцию, но, если объяснение и было, оно потонуло в лиловом зелье, оставшись запертым в очередном кошмаре.       Одеяло было отброшено в сторону — ничего не должно мешать. Закрыла глаза — и сразу предплечья, плечи, спина… Внимание блуждало по телу, отмечая ключевые точки холода. Оледенение уходило под кожу, морозило мышцы, делая их твёрдыми и неподатливыми, сковывало сухожилия и доходило вплоть до магических каналов, тесно связанных с нервными окончаниями.       Осознанно замедленное дыхание должно было ослабить воздействие, но нет. Словно фантомная боль давно жила в теле, ожидая подходящего момента, чтобы проявиться.       Сон? Видение? — всё не то. Слух, зрение, осязание были в норме — Serum работал как должно, блокируя галлюцинации. Впервые за долгое время Эвелин не знала, что предпринять. Сидя на скомканной постели в пышущей отчуждением комнате, она перебирала варианты, но ничего… ничего… ничего…       Словно отвечая на зов, под веками закружились огненные потоки. Нежеланно, неправильно. Каждая клетка наполнилась жаром, словно пухлые соты — жгучим мёдом.       — Пус-сти… Дай помочь… — нашёптывал огонь. Собирался на кончиках пальцев. Оглаживал встревоженное сердце. Медленно пульсировал, готовый распуститься огненными лепестками.       Нет, только не ты! — взмолилась Эвелин. Соблазн был слишком велик. Сейчас, когда реальность казалась ненадёжной, хотелось ухватиться за возможность согреться.       Никто не поможет, а игнис рядом.       Эвелин не стала вглядываться в пламя. Вместо этого представила цветущую яблоню у родительского дома, умные глаза малиновки, шелковистую шёрстку Мара. Светлые воспоминания успокоили сердцебиение, разгладили оранжевое марево. Только холод всё так же сковывал тело, а под ним — там, где готова была проявиться магия, — лениво плыли лавовые потоки.       Внезапно, будто бы из ниоткуда, память нарисовала иную картину: звук дождя за окнами, запах чёрного чая. Не здесь, не сейчас, но так живо, будто и впрямь мужская ладонь накрывала её руки в придорожном кафе. Прикосновение в темноте запомнилось до мелочей — сухие, как пергамент, пальцы. Шероховатые, напряжённые. Тёплые, будто напитанные жаром чайника.       Как тогда Эвелин потянулась следом за его руками, так и сейчас ухватилась за воспоминание:       — Северус, — тихим шелестом мантии, шершавым росчерком пера.       Стало теплее.       Холод постепенно облазил с замёрзших конечностей подобно таянию ледяной корки на окнах. Задышалось свободнее. На смену молитвенному имени пришло ощущение… Пришло и застонало в сердце:       Как бы я хотела, чтобы ты был здесь!       Свесив ноги с постели, Эвелин потёрла лицо руками. Посидела немного и прошлёпала босыми ногами за палочкой, но вместо того, чтобы вернуться в постель, умостилась в кресле у тлеющих углей. Подтянула ноги, положив подбородок на колени.       Пульсирующее золото на чёрных углях приковывало взгляд, и она позволила себе размышления. О проклятии? Может, о скоротечности жизни? Нет… мысли тянулись к нему.       Ведь знала наверняка — Снейп не станет её спасением. Не тот человек. Он-то и будет тем холодом, что ранит равнодушием. Не потому, что хочет, а потому, что такова его природа. Вроде бы всё было очевидно, но как же хотелось опротестовать свою же уверенность, заявив, что он просто не знает, как вести себя иначе!       Эвелин тяжело вздохнула и уткнулась лбом в колени — ну что за наивность? Опрометчиво было думать, что за свои около сорока он ни разу не испытывал нежности.       Угольки насмехались, перемигиваясь. Время от времени дразнились огненными языками. И без них было понятно, что думает не о том, но переставать не спешила. Что он испытывает? Как поведёт себя при встрече? Вопросы — как сладкая мука.       Прислонилась к спинке кресла, склонив голову. Думала, представляла. Порой проваливалась в дрёму и улыбалась. Её обнимал сон, а казалось, что это были его объятия. Прикосновение к жаккардовой обивке чудилось застывшим на щеке поцелуем.       Когда сработало побудное заклинание и назойливые птицы облепили пустую кровать, Эвелин чувствовала себя абсолютно разбитой. Измученная невозможностью насытиться снами, которую ночь без отдыха, она срочно нуждалась в решении. Любом.       Птицы прыгали по скомканной простыне, выглядывали из балдахина и, в отсутствие жертвы, щебетали будто бы неуверенно. Но стоило одной из них обнаружить хозяйку комнаты, как все разом встрепенулись и устремились к ней. Своим неустанным чириканием они напоминали толпу студентов перед Святочным балом.       Стоило взмахнуть палочкой, как заклинание рассеялось, оставив после себя медленно гаснущие искры и одну неожиданную мысль: Квиддич! Сегодня. Если Северус зайдёт перед матчем — значит, не всё потеряно. Если нет… Так тому и быть.       Обретя уверенность, Эвелин вмиг оказалась на ногах. Прошла на середину комнаты и сложила руки у груди, начиная танец контроля над Хаосом. Однако сосредоточиться получилось далеко не с первого раза.       Немного позже нежась под потоками воды, она развлекала себя тем, что собирала обрывки сновидений. Ей так давно ничего не снилось — ни плохого, ни тем более хорошего, — что каждый фрагмент походил на драгоценность.       Где-то на периферии вспыхнуло опасение — Может, стоит увеличить дозу Сыворотки?       Вода стекала по лицу, и тревоги отступали. Нет… От этого она не откажется: пусть в бреду или в забытье, но желать и быть желанной было даром почти забытым. Там, где стиралась грань реальности, — можно было. Ненадолго. Ещё чуть-чуть, а затем снова в привычное русло.       Вернувшись в спальню, Эвелин кинула полотенце на кресло и заметила, что кто-то из эльфов уже позаботился о завтраке. На столике у камина стояло блюдо с круассаном и чашка чая с лимоном и мёдом. Эти обыденные вещи невольно заставили замереть. Казалось бы — выдохнула, успокоилась, а тут снова этот чай! В груди затрепетало: Северус запомнил, что она любит. Сделал это не показательно, а будто бы это ничего не значило. Заранее подумал про чашки…       Следом пришло сожаление — зачем рассказала о непростительном заклятии? Нельзя, Эвелин, слышишь — нельзя разбрасываться такой информацией только потому, что мужчина угостил тебя чаем!       Весь вчерашний вечер был смесью нелогичных решений и неожиданных откровений. Думала: раскроюсь, доверюсь — он оттолкнёт, и всё встанет на свои места. А что в итоге? — стою истуканом и пялюсь на чашку с чаем.       Фыркнув от несуразности происходящего, Эвелин продолжила маршрут и достала повседневный комплект одежды. Наряжаться для матча? Ещё чего. Но в зеркало посмотрелась. Поправила волосы, проверила макияж. Причёска казалась то излишне свободной, то чересчур чопорной, брови — подведёнными криво. В который раз взялась за карандаш, но раздраженно швырнула обратно в косметичку. Уселась в кресло, принявшись постукивать ногтем по подлокотнику:       Придёт — не придёт. Придёт — не придёт.       Как гадать на ромашке. Что там дальше? К сердцу прижмёт… Ммм… Куда пошлёт? Продолжение запомнилось в извращённой форме, но что-то в этом было.       Должно быть, сейчас ученики собирались к завтраку. Декану полагалось убедиться, что все покинули общежитие, но до этого оставалось как минимум полчаса. Значит ли это, что Снейп ещё у себя?       Эвелин порывисто поднялась, желая покончить с условностями и отправиться прямиком в кабинет декана.       Остановилась. Медленно уселась обратно. Хватит первых шагов. Захочет — придёт.       Время тянулось мучительно долго. Слух обострился, и каждый шорох казался громким. В какой-то момент вдалеке закрылись двери. Руки сжались на полированном дереве, и она прислушалась. Что за звук? Шаги?       Резкий хлопок заставил подпрыгнуть на месте.       — Что, страшно? — возликовало скукоженное создание в набедренной повязке, но увидев неподдельный испуг, спешно замахало руками, затараторив: — Доруг не хотел напугать! Доруг хотел развеселить! Теперь всё хорошо? Сердце не болит?       — А должно? — Эвелин бросила выразительный взгляд исподлобья. Но смягчилась, увидев, как съëжился и без того сморщенный эльф: казалось, он готов был расплакаться. — Доруг, да? Давай договоримся так больше не шутить, идёт?         — О конечно, конечно! — усиленно закивал тот. — А можно Доруг будет шутить, но не так?       Пауза была недолгой, но весомой.        — Понял. Доруг – понятливый эльф. А что мисс скажет насчёт конфет с сюрпризом? — его уши поднялись в предвкушении.       Чем дольше длился диалог, тем меньше Эвелин находила его целесообразным:       — Скажите, а почему вы не с остальными эльфами?       — Доруг не любит забавы на мётлах, — вдруг насупился эльф, — Доруг вернётся за посудой позднее.       Сказав это, эльф растворился. Ещё мгновение Эвелин смотрела в пустоту перед собой. Затем тряхнула головой и вновь прислушалась. В коридоре было тихо. Ни шага, ни шороха.       Почему я так себя извожу? — устало подумала она, не скрывая горькой усмешки. — Я же знаю ответ. Знаю, что он…       Внезапно в дверь постучали.       В ту же секунду Эвелин выпрямилась, готовая вскочить. В один момент сердце успело замереть, чтобы тут же зайтись в ускоренном ритме, но она не сдвинулась с места. Открыть дверь, будучи столь взбудораженной, приравнивалось к чистосердечному признанию. Северус наверняка успел вернуть своё саркастичное обаяние, и на его фоне она будет выглядеть как полная идиотка.       Стук повторился.       Эвелин поднялась. Без спешки, без суеты. Поправила мантию, пробежав пальцами по застёжкам. Проверила причёску. Только потом пошла открывать — также намеренно медленно. Прежде всего, нужно было держать лицо, а там видно будет.       Пальцы сжались на круглой медной ручке. Сейчас, ещё немного… И тут с другой стороны прозвучало бодрое:       — Мисс Эвелин, если вы заняты, я зайду попозже.       Спокойствие слетело, как и не бывало. Дверь распахнулась вместе с удивлённым:       — Энни?       В дверях стояла юная слизеринка. На ней был шарф в цветах факультета и шляпка, пошитая на шармбатонский манер. Она окинула Эвелин быстрым взглядом, и флажки в её руке поникли.       — А, так вы на матч не идёте…       — С чего вы взяли? — огорошенно переспросила Эвелин.       — Ну… Мне нравится ваша мантия, и вообще так… изящно, что ли, но…       — Энни, пожалуйста, я тут в ожидании… чуда, — поторопила ассистентка.       — Вы будете как гриффиндорка на трибуне. Красный на зелёном, понимаете?       Эвелин не сдержалась и всё-таки выдала ироничное:       — Профессор Макгонагалл в таком случае болеет за Слизерин?       — О нет! У неё гранатовая мантия из панбархата. Шикарная! Но вы подумайте, даже профессор Снейп сегодня в зелёном. Такой глубокий изумрудный. Ну, фэшн!       — Вы видели профессора Снейпа?       — Видела.       Обычно девочка не останавливалась, пока не выложит все подробности, но сейчас она была подозрительно немногословна. И не в меру довольна.       — А что он делал? — выдохнула Эвелин, без труда распознав провокацию.       Энни расплылась в хитрой улыбке. Мелкая ласка!       — Да ничего такого. Отчитывал какого-то бедолагу в Холле. А вы его ждёте?..       Вот тебе и держать лицо, — усмехнулась про себя Эвелин.       Злиться на Энни не получалось. За последнее время они уже несколько раз чаёвничали, как и было обещано, — с пряниками. Миллер, к её чести, ни разу не обмолвилась о слухах, витавших вокруг мисс Стоун. Это невольно повышало кредит доверия к юной слизеринке.       — У вас ко мне дело? — сменила тему Эвелин.       — Дело в том, что Драко всё равно не будет играть, а смотреть, как мы продуем… Ещё и Гриффиндору! Хуже только не участвовать совсем. Ещё и Кубок школы который раз отойдёт другому факультету... и вообще, вам не кажется, что нас сглазили?       — Мистеру Малфою нездоровится? — на фоне подавленного вида, замеченного ранее, отсутствие парня на ответственной позиции ловца вызывало опасения.       — Да вот заболел как-то так неожиданно, — погрустнела Энн. — Хотела сходить в больничное крыло, но там наверняка эта… Паркинсон караулит.       От Эвелин не скрылось, как девочка поправила кудри при упоминании Малфоя и как скривилась, говоря о Пэнси, но у неё и без того хлопот хватало.       — Та-ак… А ко мне вы пришли потому что?.. — мягко подтолкнула Эвелин.       — Отпросите меня с матча, мисс. Пожалуйста! — Энни придала лицу жалобный вид. — Мы могли бы продолжить разговор про магглов и магов. Я уже придумала пару аргументов в пользу волшебников, ведь если в отряде кто-то будет сгущать воздух, то пули будет проще отразить.       — Подождите, — перебила Эвелин, понимая, что не готова тратить силы на подобные разговоры. Можно было просто отказать девочке в просьбе, но обижать её не хотелось, а задерживать — и того больше. На помощь пришла хитрость: — Подумайте, что будет, если мистер Малфой спросит о результатах матча, а вас там не было?       — А думаете, спросит? — тихо проговорила девочка, взглянув на неё ясными голубыми глазами.       Легко было обмануться по-детски округлыми щёчками и списать надежду во взгляде на неопытность души, но разве искренняя доверчивость не делала переживания более острыми? Эвелин смотрела на неё и думала, что дети живут моментом — с лёгкостью огорчаются и столь же просто отпускают обиды, но в этот самый миг она не могла бы сказать, что переживания Энни чем-то отличаются от её собственных.       Стало стыдно.       — Я не знаю, милая, — слова получились такими же тихими. — Никто не знает. Вы девочка добрая, умная. Если не спросит он, спросит кто-нибудь другой.       — А если мне не нужен другой? — насупилась слизеринка.       — Слушайте меня, Энн, — серьёзно произнесла Эвелин. — Если не спросит, вы всегда сможете прийти ко мне и вдоволь обсудить, какие мальчики — гады. Идёт?       — Правда, что ли? — просияла девочка.       От её улыбки на душе посветлело. Все утренние размышления показались неважными. Вот оно — не иллюзия возможности, а простая магия слов.       — Правда. А теперь бегом на матч!       — Слизерин, вперёд! — радостно взмахнула флажками Энни. — А вы?       — Нет. У меня дела.       Больше не было смысла ждать — Северус не пришёл. В сущности, и не должен был. У него были свои обязанности, у неё — свои.       Попрощавшись с неожиданной гостьей, Эвелин подождала, пока затихнут шаги, и вышла в коридор. У её ног промелькнула тень. Вильнула длинным хвостом и, прежде чем дверь успела закрыться, прошмыгнула в комнату.       Не прошло и пары секунд, как из-за двери послышался лай и истеричные ноты застигнутого врасплох кота. Следом раздался грохот падающих предметов.       Прости, Кисель, не в этот раз.       Эвелин сосчитала до десяти, прислушиваясь к рычанию и такому же напряжённому урчанию, и только потом открыла дверь. Чёрный кот дыбился, стоя на письменном столе, а подле него сидел, сплетенный из света, ротвейлер.       — Ну всё, Призрак, отходи, — махнула палочкой Эвелин.       Собака выполнила команду, а кот стремглав вылетел из комнаты. Теперь о сохранности флаконов можно было не волноваться. Решётку на вентиляции поменяли, охранное заклинание работало отлично. Маленькая, но победа.       — Кто мой хороший пёсик? Кто моя умничка? — нахваливала хозяйка фантома, но тот стоял неподвижно.       И то верно, она ведь не закладывала в чары отзывчивость, так с чего бы иллюзии реагировать на голос? Повинуясь небрежному взмаху палочки пёс растворился, а Эвелин вернулась к своему маршруту.       План был до безумия прост — попасть в гостиную Слизерина и взглянуть на Печать Хаоса. Подобная затея зрела с того самого момента, как в руки попали листы, исписанные Дамблдором, и потому была лишь вопросом времени. Вот только почему-то казалось, что спускаться она должна была не одна.       Эвелин остановилась перед входом в общежитие, замаскированным под тупик. Пароли передавались по иерархии: от заместителя директора — деканам, а от них — старостам факультетов. По идее, ассистент должен был бы получать пароль тем же способом, что и старосты, но до текущего момента в этом не было необходимости. Честно говоря, девушка была более чем рада такому раскладу, тем более что добыть пароль оказалось не такой уж сложной задачей — стоило просто поинтересоваться у Энни.       Огромный змей на полу шевельнулся и заскользил по стене, открывая проход. Помедлив не больше вдоха, Эвелин прошла внутрь, и двери захлопнулись. Слышно было, как по ту сторону змей описал круг, вернувшись на законное место, и с лёгким потрескиванием сработали маскировочные чары, пряча массивные резные двери.       Как и в прошлый визит, волшебница прислушалась к ощущениям. Журчала вода, переливаясь в зелёном освещении светильников, но того же зовущего чувства, какое было тогда, не возникало.       Это ведь хорошо, да?..       Умей она работать с крестражами — знала бы ответ, но в университетах не учили, как расколоть душу и поместить её в предмет.       Времени было от силы часа два (это если повезёт и Поттер не поймает снитч в первые пятнадцать минут), поэтому Эвелин немедля достала волшебную палочку. Плавно повела ею перед собой в попытке уловить момент, когда кончик палочки начнёт едва заметно вязнуть в пространстве — это показало бы недавние всплески тёмной магии. Если слизеринцы не мучили никого крупнее крысы, можно было рассчитывать на чистоту эксперимента.       Однако сопротивления не ощущалось. Не удавалось уловить даже следы повседневных чар наподобие прихорашивательных. Словно диагностика проводилась не в школе волшебства, а в давно покинутой келье — пустота, чёртов вакуум.       Эвелин скривилась от негодования — инструмент был совершенно непригоден для ювелирной работы! Невольно вспомнилась прошлая палочка — идеальная во всех отношениях. Оливандер был мутным типом, но однозначно мастером своего дела. Жив ли он ещё?       Был ещё крошечный шанс, что дело вовсе не в свойствах зачарованной древесины, но тащить зеркала или окуривать помещение времени не было. Взгляд зацепился за фонтан. Высеченные из камня русалки по-прежнему казались слишком реалистичными, будто застывшими под взглядом василиска. Липкая влага рассеивала свет, и камень приобретал зеленоватый оттенок, становясь похожим на кожу почивших подводных созданий. Края чешуек на хвостах едва топорщились, а тончайшие перепонки между пальцами могли сойти за лепестки лотоса — настолько тонкими они были.       Не сосчитать, сколько страшилок про этот фонтан ходило между слизеринцами. Конечно, вероятность, что русалки пали жертвами какого-либо проклятия, была крайне мала, но затаившийся с юности интерес уже толкал в спину. Быстро сообразив, что можно совместить приятное с полезным, Эвелин приблизилась и, перегнувшись через мраморный бортик, коснулась влажной щеки одной из русалок. Водные потоки стекали по изогнутым телам и ударялись о тёмную воду бассейна. Мелкие капельки отскакивали, оседая на бархате мантии подобно прозрачным икринкам.       Один из главных постулатов работы с проклятиями гласил: «Избегать взаимодействия», что означало не трогать, не разговаривать, не принимать даров от проявленных явлений и, Мерлин упаси, не загадывать желаний. Но, как показывал опыт, дважды проклятых не бывает.       Эвелин успокоила дыхание и сосредоточилась на точках, где пальцы касались холодного камня. В тот же миг темнота под веками окрасилась мутно-янтарным цветом, и тело покрылось испариной от всколыхнувшихся огненных потоков. Потребовалось несколько циклов дыхания, чтобы они улеглись, а тепло сосредоточилось в груди.       Направляемая вниманием, магия заструилась вдоль по руке, соскользнула с пальцев подобно нагретому солнцем сатину и проникла вглубь материи. Перед окрашенным охрой внутренним взором сплелись тонкие чернильные нити. Они напоминали сосудистую сетку, только пожухлую, древнюю.       Любопытно…       Дело было не в фонтане. Если когда-то каменные изваяния и были живыми созданиями, то это было настолько давно, что уже невозможно было сказать наверняка. Эвелин повела внимание ниже, внутрь основания и глубже — в обширную скалистую породу под замком. Затихли звуки. Восприятие сместилось и расширилось, распластавшись по площади. Куда ни глянь — следы тёмной магии, как иссохшие водоросли, застывшие в янтаре.       Воспринимая всё вокруг и всё разом, игнис видела и Печать — плоские круги, образующие единый диск. А вот под ним… Под ним должен был быть крестраж. Всматриваясь сквозь острые символы, как через тонкие прутья решётки, она видела – нет, чувствовала! – отголосок живого, плотного, чего-то такого же горячего, как и она сама.       Это сходство мигом вывело её из равновесия. Вновь зажурчал фонтан, вернулся запах сырости и смеси дорогих духов. Закружилась голова, и пришлось опереться на бортик, чтобы не упасть.       Нет, невозможно! — стучало в висках.       Крестраж представлялся сгустком зла. Отвратительной, извращённой формой жизни для кусочка души. Но то, что увидела Эвелин, имело в себе больше от игнис, чем все встреченные ею проклятия. Она так долго мечтала найти хоть что-то, похожее на неё, но сейчас это пугало.       Когда впечатления несколько улеглись, Эвелин медленно выпрямилась и так же медленно направилась к лестнице в гостиную Слизерина. Каменные ступени закручивались, будто спиралевидная ракушка. Уходили глубже, забуриваясь в скальную породу под толщей Чёрного озера. Слегка покачивались магические светильники, напоминая болотные огоньки, уводящие в топь, а по стенам стекали редкие ручейки и выпирали толстые колонны, лишь наполовину выступая из камня витиеватыми капителями.       В отшлифованной поверхности потолка Эвелин видела себя — нечёткий силуэт, похожий на отражение в чёрной воде. Она спускалась, пытаясь дать разумное объяснение увиденному. Единственным и самым логичным ответом было искажение. Да, именно деформация, ведь смотрела она сквозь энергетический слепок Печати. Это понимание успокаивало. Можно было выдохнуть — показалось. Сходство было всего лишь эхом её природы, заключенной в Печати. Верилось с трудом, но пока лучшего объяснения не было.       Стоило взгляду проясниться, как сбоку что-то мелькнуло. Эвелин отступила, одновременно разворачиваясь. Рука с зажатой палочкой легла поверх другой, опорной, указывая перед собой. Но там не было никого и ничего, кроме глухой стены, омытой ручейками. Прислушалась — ни шагов, ни голосов слышно не было. Тогда Эвелин повела палочкой перед собой, будто убирала невидимую паутину, совместив жест с заклинанием:       — Revelio!       Магический импульс впитался в стену и массив камня ввалился внутрь, образовывая суженный кверху неглубокий альков высотой под три метра. Вода теперь огибала нишу, стекая по выступающей раме. В углублении, скрытая от посторонних взглядов, висела картина — мрачный пейзаж с небольшой церквушкой, утопающей в тумане. Тёмные облака поползли в стороны, и луна осветила мокрые надгробия, разбросанные то тут, то там.       Прежде чем двинуться дальше, колдунья окинула взглядом тоскливый пейзаж: сокрыть его или подождать, пока сокрытие восстановится самостоятельно? Время поджимало, и Эвелин не стала тратить его понапрасну.       Теперь картины в нишах следовали за ней по пятам, возникая на стене слева каждые пару метров. На фоне унылых пейзажей мелькал единственный житель — Густав по прозвищу Мокроглазый. Стоило Эвелин пройти мимо очередного зачарованного алькова, как высокий мужчина, своей худобой напоминающий вытянутый скелет, перескакивал в другую раму. Перо в его руке не замирало ни на секунду, внося заметки в потрёпанного вида блокнот. Подчёркнутые синяками огромные глаза неотрывно следили за каждым её жестом.       Эвелин пыталась не обращать внимания на Густава, размышляя о своих прямых обязанностях, но очередная мысль вильнула не в ту сторону. Ей вдруг подумалось, что обитатель картин доложит о её самоуправстве, и не директору, как было принято в надземной части замка, а напрямую декану Слизерина.       Губы сжались в досаде, а тихий стук набоек показался слишком громким. Раздражение вылилось в резкий жест палочки, заглушивший звук. Не помогло. С каждым шагом Эвелин всё больше распалялась. Быть может, причиной тому было то, что коллега сейчас сидел на трибуне, вырядившись в изумрудную мантию, и ни сном ни духом не знал о том, что должен был зайти? А может быть, этот тип, скачущий кузнечиком между картинами, оказывал такое воздействие. Да, наверняка второе.       Когда житель картины чуть ли не высунулся из рамы, срисовывая вышивку на её мантии, Эвелин ступила ровно на край ступеньки и две следующие проехала на подошве. Густав гаденько улыбнулся и уткнулся в записи, активно орудуя пером. Эвелин представилось, как часом позже посмеивается Снейп: «Поразительно, как не расшиблась по дороге», — и решительно повернулась:       — Может, не стоило это записывать?!       Перо прекратило трепыхаться, а сам доносчик выпучил глаза и отшатнулся, затем взглянул по сторонам и только потом указал на себя кончиком пера, уточняя, точно ли к нему обращались.       Эвелин цокнула языком, сетуя на то, что не сдержалась, и продолжила путь, но Густав уже поджидал её на следующей картине.       — Вы видите меня? — настойчиво вопрошал он.       Эвелин горестно выдохнула, и Густав расцвёл, как чертополох на могиле.       — О, чудесно! Как же чудесно! А вы не подскажете, какой нынче год? Меня не особо вводят в курс дела…       Эвелин миновала нишу, а из следующей уже доносилось жеманное:       — Нехорошо-о. Нехорошо, мисс, воротить нос. Воспитанность высоко ценится в высших кругах. Манеры.       Он уже успел где-то найти высокий белый парик не первой свежести и посадить мушку на скуле. Вкупе с потрёпанным видом смотрелось жалко. Эвелин продолжала игнорировать навязчивого собеседника, и тот уязвлённо взвизгнул, вкладывая в голос приказ:       — Смотри, девка!       Эвелин уже занесла ногу, чтобы поставить её на следующую ступень, но вернула на место. Какая-то ледяная ярость возобладала в этот момент, и губы растянулись в улыбке — ехидной, издевательской. Правда, замшелый аристократ принял её улыбку за чистую монету и приосанился:       — Поняла наконец, с кем разговариваешь? Я — сэр Густав… Густав… Э-э…       — Не помните, сэр? — елейно проговорила Эвелин. — Совсем-совсем?       Человек на картине мямлил, перебирая слоги, и казался совсем потерянным.       — Не помню, не помню… А ты, девочка, ты знаешь? — с надеждой спросил он.       — Нет, увы. Но я знаю, почему вы забыли…       — Скажи, скажи! О-о, ты так добра. Как же я без имени? У всех должно быть…       — Потому что его стёрли, — ласково улыбнулась Эвелин.       Подобные слова не пришлись Густаву по вкусу. Он вытаращил глаза и завопил:       — Что-о?! Да знают они, что я для них сделал? Для всего магического мира? Я сэр Густав Амикейн… Крэйвен… Дарнби… Не помню-ю-ю, — схватился за голову несчастный.       — Да-да, там было что-то такое мерзкое…       — Мерзкое? — переспросил Густав, полный глубокой обиды. — Я очищал Англию, нет, Европу! Ты хоть знаешь, сколько магглов я уничтожил?       Новый прилив отвращения к Мокроглазому обернулся язвительностью:       — О да, только величайшие достойны прозябать в нишах.       Что-то в её словах заставило мужчину подобраться поближе и взглянуть на собеседницу внимательнее. Он призадумался, и брови его поползли к переносице:       — Подобное я уже слышал. Да-а-а, малявки вздумали меня доставать. Одна такая мышь, больно на язык острая, тебя напоминала.       Вмиг краска отхлынула от лица. Эвелин открыла рот, чтобы огрызнуться, но вместо этого развернулась и быстро зашагала прочь.       — Нет, стой, девчушка, девочка, мисс! Да стой ты, наглая дрянь! Имя, мне нужно имя!       Чары сокрытия вновь активировались, и альковы покрылись полупрозрачной рябью. «Я запомнил тебя! Запомнил!» — эхом разносилось по лестнице, но вскоре всё стихло. Спуск, казавшийся бесконечным, наконец завершился, и Эвелин очутилась посреди холодного величия вестибюля. Слева расположился круглый резервуар с кувшинками, а справа журчал питьевой фонтан, встроенный прямо в раскрытую пасть мраморного левиафана.       На душе было гадко. Надо же, повела себя как истинная слизеринка — измывалась, играла на слабостях. Густав не заслуживал уважения, но разве было достоинство в его унижении?       Однако отвлекаться на самоедство времени не было. Потому Эвелин заставила чувства умолкнуть и миновала арочный проход. Справа находилась лестница в личные комнаты, но ей нужно было в противоположную сторону. Под высокомерным взглядом статуи Салазара Слизерина, стоявшей на лестничной клетке, она повернула в гостиную.       Вода за высокими окнами рассеивала свет, и помещение казалось наполненным дымчатой синевой. Не считая недовольного ворчания портретов, здесь было тихо. Пустовали диваны и кресла, мерно потрескивал огонь в каминах. И стол декана — резной, чёрный, с возвышающейся за ним спинкой кресла — назидательно стоял особняком.       Из видения, настигшего её в прошлый визит, Эвелин знала, что границы Печати проходят почти у самых стен, примерно в метре от стеллажей, но самих символов видно не было.       Возможно, они были здесь ещё со времён основателей, а последующая реновация похоронила их под собой. Тогда Волан-де-Морт не создавал, а нашёл способ использовать их в своих целях? Допустим.       Заклинание за заклинанием срывались с палочки, сетью покрывая пол. Улеглись тонким плетением, задержались всего на такт и просочились сквозь поверхность, соскальзывая в стыки между плитами. Когда ни одно заклинание не обнаружило зазубрин, близких к узору Печати, Эвелин прекратила питать чары, и те затихли в глубине под ногами.       Странно. Раньше Печать хотя бы частично, но проявлялась. Как вариант, поисковые чары просто не были настроены на символы игнис… Тогда какова вероятность, что они где-то здесь, под коврами?       Эвелин помедлила. Затем резко, не церемонясь, заставила ковры отъехать вместе со стоящей на них мебелью. Взору предстала открытая площадка из чёрных каменных плит. Нагнувшись, принялась рассматривать пол под другим углом. Он был однородно-шершавым, без каких-либо признаков надписей. Хотя вон там, в одном месте, были нацарапаны инициалы в сердечке, которые ещё не обнаружили эльфы. То, что должно было увековечить чувства, скорее всего, будет награждено отработкой.       — Профессор Стоун? — раздался удивлённый голос позади неё.       Эвелин резко выпрямилась и обернулась. Перед ней стоял Малфой — в форме по фигуре и с тщательно зализанными платиновыми волосами. Нервный, но абсолютно здоровый. Похоже, он был столь же не рад тому, что окликнул Эвелин, как и она — видеть его. Но стоило посмотреть на клетку с канарейкой в его руке, как парень поспешил вернуть лицу надменность:       — Разве уборкой занимаются не эльфы?       Ох, и всыпать бы тебе по первое число! — подумала Эвелин, а сама спросила:       — Вам разве не положено находиться в больничном крыле?       Драко тут же вскинул голову, будто ответ на все вопросы был заготовлен заранее:       — Профессор Снейп знает, почему я здесь. А вы?.. Меня не предупреждали о проверке.       Вот интересно, только самых холёных и напыщенных делают старостами или этому способствует фамилия?       — Мистер Малфой, упуская из виду явное нарушение субординации, мы можем прогуляться в кабинет директора и выяснить, почему вы здоровы, а я делаю свою работу…       Парень побледнел. Непонятно, то ли его прикрытие было ложным, то ли его страшила сама мысль задержаться. Что бы там ни было, это играло Эвелин на руку — не хватало ещё, чтобы в кабинет декана выстроилась очередь из желающих рассказать, где она была и что делала.       — Но мы ведь с вами не встречались сегодня, верно? — продолжила Эвелин.       Малфой смотрел внимательно, перебирая варианты. В нём боролись подозрительность и желание сохранить свои секреты. В итоге он кивнул и поспешил к выходу. При этом развернулся так резко, что клетка в его руке качнулась.       Эвелин проводила Малфоя и его на редкость спокойную птицу настороженным взглядом и взмахнула палочкой:       — Homenum Revelio!       Магический импульс ринулся вперёд, прощупывая территорию. Хотелось быть уверенной, что учеников, как и во времена её учёбы, отправляли на матч добровольно-принудительно. Также Эвелин расставила магические силки в вестибюле. Завязанные на запястье чары должны были сработать, когда студенты вернутся. Мебель можно было подвинуть на место.         Решительно пройдя в центр, Эвелин села на ковёр между диванами. Если нельзя добраться до Печати привычным способом, придётся изучать её иначе. Закрыть глаза, выровнять дыхание. Почувствовать магию и направить её. Вниз, шире, объёмнее.       Вдох-выдох. Вдох-выдох…       Темнота.       Погрузившись в пространство под собой, Эвелин расширяла и углубляла внимание, когда вдруг посреди плотной темноты замерцали кольца символов, а в следующее мгновение вспыхнули, будто состояли из расплавленного металла. Неказистые, кривоватые, они сочились дымом, окрашивая пустоту алым светом.       Не может быть!       Она ведь не особенно надеялась на результат. Просто… рискнула. Попробовала совместить ощупывание пространства с методом работы с проекцией, и вот она — Печать Хаоса! Не собранная из фрагментов, найденных по миру, не записанная Дамблдором, а настоящая древняя магия. Клинопись вплеталась в иероглифы и чередовалась с угловатыми пиктограммами. Каждый знак обладал объёмом, словно его можно было рассмотреть не только сверху, но и воспринять со всех сторон одновременно.       Эвелин не могла вспомнить, когда в последний раз испытывала такую радость — символы шептали. Проекция, с которой она привыкла работать, была лишь отголоском, картинкой, но здесь каждая буква неизвестного языка хотела быть услышанной, понятой.       Неужели спустя столько лет я смогу?.. У меня получится?       Она касалась вниманием каждой чёрточки в пустоте, пробовала шершавость краёв и остроту. Чувствовала себя столь же вдохновлённой, как когда впервые побывала в мастерской стекольщиков. Тогда она заворожённо наблюдала, как стекло становится мягким и податливым. Вот оно ещё плотное, а спустя время уже разноцветная бабочка — настоящая магия для ребёнка.       Поглощённая изучением, Эвелин не замечала, как туман вокруг начал клубиться и скатываться, как свалявшаяся шерсть. Постепенно он обретал плотность, сворачиваясь жгутами.       Она остановилась на символе, который условно относила к финикийскому алфавиту. Глиф был похож, но не поддавался определению. Теперь же, стоило присмотреться, как значение пришло в виде образа — ощущением напряжения, вспышкой, красотой молнии, рассекающей тёмное небо.       Следующий говорил о солнце, его жгучей силе и благородном тепле, ещё один гнал облака и рвал парус идущего по волнам судна. Это было не просто изучение, а целое путешествие, история мира, написанная на общем языке.       От исследования отвлекло зудящее ощущение взгляда, словно что-то наблюдало за ней. Но когда Эвелин отдалила внимание, её встретил не один взгляд, а десятки. Создавалось впечатление, что она стоит на Печати, а над ней возвышаются красные змеи. Их тела сочились туманом, а языки синхронно высовывались, дрожали, издавая шипение, и вновь прятались внутрь пасти.       Печать утратила былую привлекательность. Без резких скачков, аккуратно, Эвелин постаралась втянуть внимание обратно в тело, но змеи зашипели сильнее, и она потерялась в пространстве. Это было так громко, что хотелось зажать уши руками, но ни скрыться, ни убежать не получалось.       Степень угрозы стала понятна не сразу — змеи не нападали и даже не пытались. Казалось, пространство пришло в движение. Или это зашевелились кольца Печати? Обилие красных глаз отвлекало. Словно огоньки в ночи, они двигались вместе с Печатью и расплывались перед глазами, оставляя за собой красные полосы. Маледиктор ощутила слабость, и тогда пришло осознание — змеи впитывали магию.       Раз за разом Эвелин пыталась преодолеть воздействие и вырваться, но не знала куда. Где осталось тело — сверху, снизу? Нужно было дождаться, пока сработают силки, тогда станет понятно направление.       Что я упускаю? Что я упускаю? — словно в бреду повторяла она.       Алые змеи ворочались на кругах Печати, как на платформе. Их крупные тела терлись друг о друга, но никак не взаимодействовали с символами. Они не прорастали из Печати, а охраняли еë. Это были стражи.       Чешуйки начинали двоиться, а после и троиться, превращаясь в один постоянно движущийся узор. Эвелин подбадривала себя, чтобы не скатиться в безысходность — нужно было продержаться, квиддич не будет длиться вечно. Но время шло, змеи всё настойчивее шипели, и вскоре слабость окончательно размыла контуры, покрыв восприятие красными пятнами. Показалось, что шипение образует слоги и даже имеет ритм.       Силки наконец сработали. Кто-то из студентов попался и теперь сопротивлялся, как муха в паутине. Эвелин получала сигнал, он тянул за собой, но магия была слишком слабой, чтобы выдернуть из этого круговорота.       Как глупо… — последнее, что успело родиться в сознании. Мысль так и не сформировалась окончательно.       Где-то в глубинах под Печатью повеяло жарким воздухом, заставляя Эвелин прийти в чувство. Это был чистый отрезвляющий гнев. Что-то дышало прямо на неё, презирало за слабость. С новым таким выдохом шипение затихло. Ненадолго, всего на одно мгновение, но и этого хватило, чтобы она смогла втянуть сознание обратно в тело.       Следующим, что увидела Эвелин, был флористический узор ковра. Она стояла на четвереньках посреди гостиной Слизерина и тяжело дышала. Запястье, с привязанными к нему силками, саднило.       Меня что, только что спас крестраж?       Сил не было. Хотелось перекатиться на спину и остаток дня не подниматься, но из вестибюля уже вовсю доносились энергичные споры: «Если узнаю, что это ты расставил ловушку, не работать тебе в Министерстве, понял?!»              Эвелин с трудом поднялась. Ноги двигались, но одним только упрямством. Осанка служила прикрытием — либо так, либо развалиться. На приветствия студентов она отвечала лëгким поворотом головы, давая понять, что услышала. Дети провожали её взглядами, но без особого интереса. В конце концов, ассистентка декана вполне могла спуститься в общежитие по его поручению. К тому же, как и пророчила Энни, команда проиграла, и это заботило их куда сильнее.       Оказавшись в своей комнате, Эвелин доплелась до кровати и рухнула на неё, не раздеваясь. Вместо мыслей — пустота. Подушка показалась высшей благодатью. Эвелин подтянула её к себе и уткнулась лицом. Столь необходимый покой наступил почти сразу: глаза закрылись, и волшебница погрузилась в сладкую дрёму.       Не было ничего. Абсолютная, обволакивающая темнота. Но блаженному покою не суждено было продлиться долго — увиденное в гостиной начало обретать смысл. Пока мозг усиленно пытался урвать свою порцию бездействия, подсознание продолжало работу. Шипение складывалось в слова и повторялось, повторялось, повторялось…       Эвелин вскочила, будто и не спала вовсе:       Парселтанг, конечно!       Стоило догадке достигнуть сознания, как оно подкинуло информацию о знакомом переводчике — Дамблдоре. Далее пришло понимание, что директор, скорее всего, у себя, пьёт настойку за победу любимой команды, а значит, надо было ловить его, пока он снова не отбыл по делам.       За несчастные полчаса, что удалось отдохнуть, Эвелин не восстановилась, но хотя бы не боялась упасть по дороге. Домовой доставил крепкий кофе с сахаром, и, осилив напиток в два глотка, она поспешила к кабинету директора.       Спешно миновала Холл. Со стороны главного входа доносились голоса задержавшихся после матча студентов, и она юркнула на уединённую лестницу рядом с основной. Нужно было собраться и подумать о предстоящем разговоре, но жутко отвлекала одышка.       Ненавижу лестницы.       Тем не менее, подходя к башне директора, Эвелин успела пережить метаморфозу — глубокая усталость сменилась чрезмерной живостью. Возможно, сработал кофеин, но к каменной горгулье, охраняющей проход к кабинету директора, она подходила довольно бодро. Остановилась аккурат перед ней и заявила:       — Карамельные опята!       Ничего не произошло. Статуя стояла неподвижно.       — Ладно. А что, если бобовая шалость!       И вновь чуда не произошло. К своему прискорбию Эвелин констатировала провалы в памяти — да и кто запомнит всё это многообразие паролей, — но  сдаваться не спешила.       — Яблочная феерия? Сладкое безумие? Лимонный лимон?       Идти к Макгонагалл не хотелось от слова «совсем», как и звать Дамблдора — рассчитывать докричаться до пожилого человека не приходилось. Преисполнившись решимостью, волшебница не нашла решения изящнее, чем опереться на крылья горгульи, буравя ту взглядом.       Ну давай же, пернатое отродье! Двигайся!       По всем законам подлости от попыток провернуть статую вручную её остановил полный иронии голос:       — Можете попробовать её пнуть.       Скрестив руки на груди, в боковом коридоре стоял Снейп.       Эвелин замерла. Не сказать, что до этого она была расслаблена, но теперь напряжение стало куда ощутимее. Дыхание… ну а что дыхание? Как тут можно было дышать ровно? Сердце грозилось не пережить таких нагрузок.       Стараясь сохранять достоинство, ассистентка отпустила крылья, на которых чуть ли не висела, и повернулась. Снейп действительно был в зелёном. Тёмная мантия аристократично ниспадала до пола, серебряные оттиски змей по всей длине слабо блестели.       Что, не помогло команде тотемное одеяние? — внутренне съязвила Эвелин, чтобы не засматриваться. Как назло, ему удивительно шло.       Взгляд Северуса был цепким, но в глубине его тлело веселье. Если поражение и огорчило его, то ей определённо удалось поднять ему настроение.       — Подкрадываться у слизеринцев в крови?       Снейп слегка приподнял бровь:       — Кто-то ещё имел удовольствие наблюдать за вашим коммуникационным триумфом?       Стоун нервно улыбнулась, понимая, что сегодня Северус не первый, кто застал её в неловкий момент, и постаралась уйти от ответа:       — Как матч?       — О, думаю, вы бы могли и сами ответить на этот вопрос. Если бы соизволили явиться.       Эвелин фыркнула и отвернулась. Не хватало ещё оправдываться после того, как всё утро изводила себя ожиданием.       Но Северус начал этот день не лучше. Сначала он битых полчаса ждал коллегу в холле, после высматривал её с трибуны, не давая никому занять место по правую руку от себя. Возможно, он бы даже наведался спросить о её самочувствии, если бы его не вызвал к себе директор. Теперь же Стоун вздумала фыркать, ставя под сомнение адекватность его действий.       Какая ирония! Ведь после перемещения сквозь огонь, предполагалось, что именно он сделает вид, что вчерашний вечер ничего не значил. Может так и следовало поступить, но…       Вчера. Развилка у собора Коукворта.       Растерянность быстро обернулась злостью. Он сжимал рукоять зонта, находясь крайне близко к тому, чтобы окрестить мисс Стоун лгуньей и интриганкой. Как ещё можно было трактовать то, что она жила в черте его родного города?       Совпадение — чушь для тех, кто не умеет видеть взаимосвязь.       Останавливало лишь то, что вечер выдался на редкость хорошим. Одним из тех немногих, которые трудно отпускать. А Эвелин… была искренней. Одна лишь мысль, что это больше не повторится, вызывала резкое неприятие.       Было ещё кое-что, что смутило его в этот день. Свернув в ближайший переулок, Северус трансгрессировал обратно к придорожному кафе.       Когда звякнул колокольчик на входной двери, Марта вздёрнула тонкие брови:       — Забыл что?       — Верно, — осклабился Снейп, приближаясь к стойке. — Вы упомянули дом, мой дом. Вы знаете меня?       — Ах это, — напряглась Марта и окинула взглядом посетителей. Для проницательной женщины его настрой был очевиден. — Предположила. К нам частенько заглядывал Снейп. Не родственник, случаем?       У Северуса перехватило дыхание. Он опёрся на стойку перед собой. Слишком неожиданными оказались эти слова.       — Ну-ну, будет тебе, — по-своему истолковала его реакцию Марта. — Тобиас не всегда был таким. Юморной, видный мужчина, завидный холостяк. Они часто заглядывали с твоей матерью, такой… не местной, но, похоже, она ему нравилась. Подойдёт, бывало, улыбнётся да как выдаст: «Вот увидишь, эта женщина будет моей женой!»       — Мой отец был сволочью, — процедил Снейп.       — А вот это ты зря. Он же и после сокращения заходил, будь оно неладно. Ты и похож на него. У кого ещё во всём Коукворте есть такой нос?       — Что ж, ваш дедуктивный метод дал сбой, — заявил Северус и развернулся, едва не столкнувшись с низеньким мужчиной, что спешил по-свойски поцеловать Марту в щёку.       — О, дорогой, — обратилась женщина к вошедшему. — Помнишь Тобиаса? Снейп который. Ну, похож же? — сказала она, указывая на Северуса.       Мужчина сморщился, вглядываясь. Всего через миг его лицо посветлело:       — Точно! А ведь и на неё похож… Как бишь там… Эйлин?       Снейп резко обогнул мужчину, направляясь к выходу. Что бы там себе ни надумали эти магглы, они не могли знать, каким был Тобиас Снейп за закрытыми дверьми.       На лестнице за горгульей послышались шаги и задорная песенка вполголоса:       «Две лягушки-крохотушки       Прискакали в сад дриад,       И весь день теперь квакушки       Щиплют только рафинад».       Статуя провернулась на месте и отъехала в сторону, уступая дорогу директору. Он был одет в бордовые струящиеся одеяния и того же цвета колпак. Появление Эвелин у него на пути заставило старика нахмуриться.       — Вы выглядите уставшей, — покачал головой он. — Неужто профессор Снейп так вас замучил?       — В выходные мисс Стоун вольна делать что заблагорассудится, — приблизился Северус, попутно отмечая у неё признаки истощения, которые не были столь очевидны на расстоянии. Хорошо держалась.       — Пойдёмте, составите нам компанию, — улыбнулся Дамблдор, подставляя Эвелин локоть.       Снейп оторвал настороженный взгляд от лица женщины, которая помрачнела услышав, что придётся находиться в его компании, и холодно поинтересовался:       — Нам? Пожалуй, я могу посетить вас позднее.       — Да, возможно… В таком случае, через, скажем, полчаса? — задумчиво произнёс Дамблдор, разгладив длинную бороду и обратился к Эвелин. — Какой чай предпочитаете? Можем отведать их все, но тогда, боюсь, вы не скоро освободитесь.       — Предлагаете перенести встречу на завтра? — деловито поинтересовался Снейп.       Эвелин вдохнула глубже и выпалила:       — Это насчёт символов в подземельях, — если коллега все равно узнает, то пусть лучше от неё.       Стоило словам прозвучать, как атмосфера переменилась. Дамблдор посерьёзнел, а Северус… Казалось, даже воздух вокруг него уплотнился. Его лицо исказила короткая улыбка, не предвещавшая ничего хорошего.       — Не хотите ли вы сказать, — учтиво поинтересовался он, — что спускались в гостиную? Одна?       — Верно, — Эвелин бросила на него прямой взгляд, и в глазах потемнело. Она мотнула головой, приводя себя в чувство. — Я использовала возможность.       Этого невольного движения декану Слизерина хватило, чтобы констатировать  упадок сил. Один Мерлин знает, каких усилий Северусу стоило не встряхнуть её прямо сейчас. Сочувствия не было — только гнев. Какой идиоткой надо было быть, чтобы полезть на рожон, ничего ему не сказав?       — «Возможность», — повторил Снейп, будто это было не слово, а мошка, по неосторожности угодившая ему в рот. — Славно.       — Пройдёмте в кабинет, — предложил Дамблдор, чему Эвелин оказалась несказанно рада. Несмотря на то, что она выполняла свою работу, выдерживать взгляд профессора было особенно сложно.       Когда все трое вошли в светлый кабинет, пожилой волшебник по обыкновению предложил чаю и сладостей. Разумеется, все отказались. Снейп остановился так, чтобы в любой момент наградить Стоун осуждающим взглядом. Эвелин, не дожидаясь разрешения, разместилась в кресле, а Дамблдор занял наблюдательный пост возле письменного стола.       — Итак, что вы хотели нам поведать?       Доклад получился сжатым: ощупывание пространства у фонтана, взаимодействие с символами в пустоте и о появлении змей. Умолчала она только о мнимом сходстве между собой и крестражем. В конце концов, к делу это отношения не имело.       Северус поймал себя на том, что слушал вполуха, концентрируясь на интонации и характере пауз. Но когда Эвелин упомянула, что крестраж позволил ей выбраться, вопросительно взглянул на Альбуса. Тот в свою очередь не собирался акцентировать внимание на необычных свойствах вместилища души. Если ему и было что-то известно, делиться информацией он не спешил. Когда рассказ подошёл к концу, Дамблдор снял очки и протёр их свисавшим рукавом своей мантии.       — Весьма и весьма любопытно… Могу сказать, что вы проделали огромную работу, Эвелин, — очки-полумесяцы вернулись на переносицу. — Думаю, никто не будет спорить, что это было рискованно, но необходимо?       Северус бы поспорил. Причём сделал бы это с огромным энтузиазмом: угроза школе, угроза миссии. Что уж говорить, он мог запросто вытащить Эвелин из транса, а вместо этого полтора часа созерцал полёты на мётлах!       Да, у него были аргументы для эффективного протеста, и можно было подать их с рациональной жестокостью, если бы только Стоун была в лучшей форме.       Не услышав возражений Дамблдор продолжил:       — И что же, у вас есть предположения, как нам извлечь необходимое?       — Я не знаю, где именно спрятан крестраж, но он точно где-то за символами. А те, в свою очередь, охраняются змеями. Нужен змееуст.       Пока Дамблдор призадумался, а Снейп даже успел понадеяться, что в этот раз обойдётся без Поттера, Эвелин ловила себя на том, что грезит наяву. То навещала Мара, думая, сможет ли сегодня до него добраться, то одна гуляла по далёким холмам.       — Боюсь, мои познания парселтанга сильно ограничены, — вернул её к реальности старческий голос. — Должно быть, вам известно, что изучить змеиный язык всё равно что пытаться освоить мёртвый. Мне просто повезло, что один индийский змееуст поделился со мной основами произношения, но здесь нужен врождённый талант.       — Нет, Альбус, это ведь не то, о чём я думаю? — с горестным выражением лица поинтересовался Северус.       — Боюсь, что это лучший вариант.       — Я должна знать, о чём разговор, или сообщите совой? — раздражённо поинтересовалась Эвелин.       — У вас всё в порядке? — после недолгой паузы поинтересовался Дамблдор. — Возможно, вам стоило бы заглянуть к Мадам Помфри? Не вдаваясь в подробности, разумеется.       — Пожалуйста, давайте перейдём к делу. Кофе не будет работать вечно.       Дамблдор кивнул, принимая ответ. Северус же одарил её профиль очередным внимательным взглядом.       — Я предоставлю вам Омут памяти, чтобы вы могли извлечь воспоминания, — продолжил директор. — С расшифровкой вам поможет мистер Поттер.       — Гарри? Вы хотите посвятить подростка? — встрепенулась Эвелин. — Он, может, и выжил однажды, но его заслуги в этом нет. Он юн, неопытен и слишком горяч, чтобы работать с холодной головой.       Умная ведь женщина, — одобрил подобные рассуждения Северус. — Так почему, чёрт бы её побрал, сунулась к Печати без подстраховки?!       Тем временем Альбус приводил примерно те же доводы, что уже не единожды звучали в этом кабинете:       — Вы, безусловно, правы, но дело щепетильное. Мы не знаем, что говорят змеи, и лучше, чтобы в этом деле нам помог человек исключительно лояльный.       — Всегда можно стереть память или заключить Непреложный обет, — не отступала Эвелин.       — Северус, что думаете?       Как ни прискорбно было Снейпу признавать, но Поттер был самым очевидным вариантом и, вполне возможно, одним из самых надёжных.       — Не думаю, что под присмотром опытных волшебников ему будет грозить настоящая опасность. К тому же мистер Поттер на редкость… живучий.       — Ну раз вы проверили его выживаемость… — устало вздохнула Эвелин. — Когда приступим?       — Для начала вам хорошо бы восстановиться, — заметил Дамблдор. — Вы нужны нам здоровой и полной сил. Что насчёт Гарри… Я вскоре поговорю с ним, а с извлечением воспоминания вам поможет профессор Снейп. Вы больше не должны действовать в одиночку. Здесь, в Хогвартсе, принято поддерживать и помогать друг другу.       — Да, конечно. Я… понимаю.       — Вот и славно, — подытожил Альбус. — Северус, проводите мисс Стоун, будьте добры. И, Эвелин, «веселительные крендельки», — на её вопрошающий взгляд, он улыбнулся с тихой мудростью всезнающего волшебника. — Пароль в кабинет.       В другой ситуации можно было бы отметить, что Альбус просто забавлялся, назначая паролем товары из «Сладкого королевства», но настроение было неподходящим. Покинули кабинет молча.       Казалось бы — чудесно: Северус не отчитывал, не язвил, в целом не спешил как-либо выражать своё недовольство. Он просто шёл. Рядом. Этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри дрожало, как звук на краю хрустального бокала. Эвелин разрывало на части: то хотелось извиниться, то накричать на него за безразличие.       Как он может быть настолько спокойным?       Со стороны центральной лестницы послышались оживлённые голоса, и Эвелин свернула в боковой коридор-музей. Прошла мимо выставленных под стеклом экспонатов, не обратив на них никакого внимания. Ей пришло в голову, что, если не прервать молчание, то она рискует зависнуть в неизвестности, как одна из тех заспиртованных ящериц в кабинете профессора. Только под колбой будет гореть огонь, и один Хаос знает, сколько можно так протянуть.       Северус свернул следом. Желание Стоун избежать лишних взглядов было понятно, а потому не удивительно. Проанализировав манёвр, он вернулся к подсчётам — что конкретно и в какой последовательности понадобится для её восстановления. Экстракт бадьяна не пригодится — во всяком случае, каких-либо увечий замечено не было. Восстанавливающее и бодрящее зелья нейтрализуют друг друга, но это нужно учитывать с поправкой на Сыворотку, которую она принимала… К тому же однажды Эвелин упоминала, что Serum стал крайней мерой. Значит ли это, что у неё сопротивление зельям?       Чем дольше он прокручивал в голове услышанное и сопоставлял факты, тем больше убеждался, что, да, вероятно, ей нужно специфическое лечение. Любопытно… Что общего было у зелий, раз её организм их отвергал?       Вскоре музейный блок закончился, и они оказались на открытой галерее. Это был короткий крытый переход, один из тех, что соединяли части замка снаружи. Окон не было — только тонкие колонны, а за ними открывался вид на долину.       Эвелин остановилась, опершись о широкие перила. Дышала глубоко, словно пыталась позаимствовать силы у вечного неба, но оно было бледным и вялым. Снейп замер в двух шагах справа от неё. Ветер доносил богатый запах леса и мокрой земли, шевелил вековые ели.       Северус прервал молчание первым:       — Ваша невосприимчивость к зельям врождённая или приобретённая?       — Что, простите?       Не привыкший повторять, он вдохнул поглубже. Повернулся, чтобы быть уверенным, что вопрос достиг цели, но спросил не сразу — при дневном освещении бледность её лица была особенно заметна. Едва уловимо поджал губы и вернулся к созерцанию пейзажа:       — Какие зелья вы пробовали до того, как прибегнуть к Сыворотке?       Эвелин чувствовала себя растерянной. Надежда, что его интересовало что-то помимо её истории болезни, этого… чёртового проклятия, таяла на глазах.       — «Сон без сновидений», против галлюцинаций, успокоительные… — нахмурившись, перечисляла Эвелин. Потом повернулась к нему всем корпусом: — Это всё? Всё, о чём вы хотите спросить?       — Не совсем, — сухо ответил он. — Меня также интересует ваша сопротивляемость ядам.       Эвелин пару раз моргнула.       — Ядам?!       Снейп не считал вопрос чем-то сложным — все зелья обладали разной степенью токсичности, — но зато начал всерьёз подозревать сотрясение.       — Сосредоточьтесь. Тошнота, головокружение?       Под её полным недоумения взглядом он шагнул к ней, но она отпрянула.       — Отойдите, Северус.       — Вы ведёте себя неразумно.       — Ах, неразумно! Надо было сразу так и сказать: «Эвелин, ты вела себя как полная дура!»       Какая проницательность! — съязвил Снейп.       — Мда? А что же ещё я должен был сказать?       — Что поговорите с Альбусом о моём увольнении или поставите следящие чары. Что угодно, только не про яды, Северус.       Снейп одарил её тяжёлым взглядом.       — Первое не имеет смысла, потому что обречено на отказ, второе — потому что есть десятки способов обойти заклинание.       Лучше бы он кричал, чем эта безликая рациональность,— подумалось Эвелин. Что-то ныло внутри и изнемогало, но всё равно тянулось к нему:       — А если я уеду, это будет значить хоть что-то?       — Добровольно отказаться от изучения Печати? Вы так не поступите.       — Тогда как я поступлю? — Она сделала решительный шаг навстречу, но он не отступил.       Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. Ничтожные полметра, которые можно было преодолеть, просто подавшись навстречу. Но оба продолжали стоять неподвижно.       — Хотите услышать? — голос Северуса звучал глухо, не предвещая ничего хорошего, но она только вздёрнула подбородок, и Северус продолжил: — Хорошо. Вы эгоистичны. Считаете, что кроме вас и вашего горя не существует ничего или это не столь важно, чтобы обращать на это внимание.       — Неправда! — взбеленилась Эвелин. — Кого я могла задеть?       Северус молчал. Он не был уверен, что хочет продолжать разговор. Вернее, он хотел бы закончить его сейчас. Внутри всё клокотало, но, когда он наконец заговорил, голос был твёрдым, как закалённый прут:       — У меня была всего лишь одна просьба, Эвелин. После того как вы не явились на пары. Какими были мои слова?       Ей не нужно было долго вспоминать тот день. Сказанное им тогда будто само всплыло в сознании:       «Вы должны были обратиться ко мне».       — Северус, я… Вы не… Это совсем другое, это… личное.       Сказала и осеклась, потому что, если это личное, тогда что насчёт него? Кем он был для неё?       — Чудесно, — коротко улыбнулся Снейп. — Рад, что мы всё прояснили.       Он извлёк из кармана мантии конверт глубокого синего оттенка. На нём медленно перемещалась звёздная карта, и двигался сложенный из сверкающих точек скорпион.       Снейп протянул было письмо, но передумал и положил на перила.       — Что это? — Эвелин только мельком взглянула на конверт, впитывая мельчайшие изменения на лице мужчины.       — Разберётесь, — отрезал Снейп. — Вы ведь достаточно самостоятельны. Всю информацию о резистентности, будьте добры, предоставьте в письменном виде. Надеюсь, это не слишком личное?       — Конечно же нет. Я могу рассказать! — поспешила добавить она, понимая, что другого шанса объясниться может не быть.       — Экономьте силы. Никто не освобождал вас от необходимости ассистировать завтра.       — Северус, пожалуйста, давайте поговорим!       — Всего доброго, мисс Стоун.       Эвелин хотела остановить его. Правда, хотела. Но обхватила себя за плечи и удержала взгляд на бескрайней серости.       Мисс Стоун — прозвучало как хлопок двери. Как проведённая между ними черта.       Горло сдавило от того, что так и осталось несказанным: «ждала», «скучала». Нужно было говорить об этом, не требовать — говорить.       Но какой теперь смысл? Нужно думать о деле.       Печать наконец начала поддаваться, следовало записать увиденное, снова поработать с проекцией. Если не получится — снова и снова… Пейзаж поплыл перед глазами и защипало в носу.       Нет. Не сейчас!       Она резко схватила конверт. Для того, чтобы понять написанное, пришлось проморгаться.       «Дорогая мисс Стоун!       Приглашаю вас на скромное празднование по поводу моего (цифра кокетливо скрыта стикером со звёздочкой) дня рождения, которое пройдёт…»       Дальше она читать не стала, сразу перейдя к подписи: «Ваша, С. Трелони».