Стены.

      Первым, что запомнил в своей жизни Цвырь, были стены – массивные брëвна горизонтально сложенные друг на друга и уходящие к потолку, кажущемуся ему далёким и недостижимым. Мир для него существовал только в ограниченном ими пространстве, и внутреннее убранство избы больше походило на брюхо какого-нибудь чудовища – одного из тех, что ему доводилось видеть в книгах, по которым отец учил его читать. Быть может, их дывным-давно проглотил Аспид, а Белогор не нашëл решения лучше, чем устроиться здесь, в его животе? Это бы объяснило комнаты, причудаковато расположенные вдоль извилистой линии, духоту и периодически возникающий где-то отдалённо глухой шум. Аспид этот был, видно, довольно старый, и успел на своëм веку повстречать бравых богатырей, которые и оставили в его чешуе крупные прорехи: сквозь щели в дощетчатых прямоугольнтках, называемых Белогором ставнями, часто был виден белый свет, который манил до дрожи в пальцах, но которого никак нельзя было коснуться, никак нельзя было окунуться в него или поймать его. Но он точно был частью того бескрайнего и влекущего к себе внешнего мира, который описывался на пожелтелых страницах книг, рисовался на пыльных картинках. Каждый раз замечая тонкие струйки яркого света, Цвырюша садился на пол и, пленëнный их красотой, безмолвно наблюдал за ними, мечтая о том, чтобы однажды увидить солнце, которое столь радушно посылает ему сие чудо. Иногда Цвырюша подставлял под солнечные потоки припрятанные им осколки стекла или пустые бутылки, которые волшебно искрились в его руках, напоминая магию отца. Белогор же от чар света в восторге не был. Когда Цвырюша впервые показал ему их, он лишь устало вздохнул, покачал головой и забрал у сына круглую склянку, в которой резвились пойманые им весëлые белые блики. Понадобилось время, чтобы опустошился и закатился в угол какой-нибудь новый бутылëк. Смотреть в щелки, куда пробивался свет, было категорически запрещено. Цвырюша слишком уважал своего отца, чтобы не выполнять прямого наказа. Он мучился и крутился у стен, скрëб когтями по широким брёвнам, едва ли не выл, оттого, как хотелось заглянуть хоть на секунду в недоступный ему мир. Но раз Белогор сказал, что нельзя, значит нельзя. Значит на то были веские причины. Быть может, это разбудит Аспида? Цвырюша не знал, но расстраивать и без того вечно печального и изнуренного отца не хотелось. Поэтому, стиснув зубы, приходилось терпеть невозможность узреть внешний мир.       Иногда, заслышав где-то отдалённо шорох, стук, шум, Белогор запирал сына в комнате. Цвырюша царапал дверь и звал его, но никакого ответа за этим никогда не следовало. Четыре бревенчатые стены глядели на него с осуждением и похрипывали, словно силясь что-то сказать. Они наверняка знали о его намерениях посмотреть в заветную щёлку, пойти против своей совести и воли отца, и потому они с таким презрением следили за ним, следили за тем, как он сидит на кровати, подтянув к себе колени и пугливо наблюдает за соблазнительными солнечными нитями, протянутыми к тëмным доскам пола. Цвырюша боялся шевелиться в такие моменты – боялся сорваться. Кусая губы до крови, он жаждал отвернуться и потерять из поля зрения свет – своего искусителя – но заставить себя не мог. Его взор оставался прикованным к единственной доступной ему частичке из волшебного мира по ту сторону стен.

---

      Легенду об Аспиде разрушил человек, от которого пахло свежим хлебом и теплом. Внезапно он оказался в мастерской отца. Человек этот был высокий, с густыми волосами и бородой, с прямой осанкой, выверенной и статной походкой, совсем не похожий на Белогора. Цвырюша с неподдельным любопытством наблюдал за ним из-за приоткрытой в комнату двери. Человека звали Иван Муромец. Отец торопливо и немного беспокойно говорил с ним, заверял, что надобности приходить сюда не было, выслушивал в ответ упрёки о том, насколько нелюдимым он стал. Иван закатил глаза на нелепые оправдания Белогора и случайно бросил свой взор в сторону комнаты. Цвырюша вздрогнул, поймав на себе чужой растерянный взгляд, и со страху захлопнул дверь. Из мастерской вновь послышался говор. Чëткие шаги незнакомца звучали всë громче и громче. А стены тянулись друг к другу, сдавливали воздух, насмехались. Цвырюшу обуял такой страх, какого раньше он никогда не испытывал: он даже помыслить не мог, что тело может так дрожать, а сердце так быстро и гулко колотиться. Вот уже и едва заметная тень легла на порог комнаты. Человек по ту сторону хорошо различимо дышал, прерывисто и настороженно, его пальцы наверняка уже легли на ручку, а рука готова была толкнуть дверь. Глубокий голос Белогора произнëс что-то ëмкое, но Иван только зашипел на него, призывая замолчать. Робкий скрип послужил сигналом: Цвырюша бросился к кровати отца, запрыгнул под неë и прижался к сырой стене, искренне стараясь занимать как можно меньше места. Кожаные сапоги осторожно переступили порог. Тëмные зоркие глаза неотрывно следили за ними. Человек почти беззвучно крался к его укрытию, но это не помогало ему оставаться незамеченным.       В дверном проëме показался подол одеяний Белогора. Он не препятствовал Ивану, когда тот вставал на колени. Между полом и каркасом кровати показалось лицо Муромца. – Ну здравствуй, малыш, – уголки губ мужчины приподнялись, понять, что у него на уме, было трудно. Когда Цвырюша попытался отзеркалить чужое выражения, он с удивлением понял, что это эмоция радости. Но с чего бы незнакомцу радоваться? – Почему прячешься? Неуж-то я настолько страшный? – ответом ему послужило молчание, – Ну же, иди сюда, не бойся, – Иван взмахнул рукой, призывая его вылезти из своего убежища, – Иди-иди, я не обижу, – заверил он.       Цвырюша осторожно подполз ближе к мужчине, но высовываться из-под кровати не спешил, взволнованно поглядывал на ноги отца, ожидая, что тот подскажет, как ему поступить. Однако Белогор сохранял безмолвие, что знатно играло на нервах впервые увидевшего кого-то извне ребëнка, растерянного и напуганного неизвестностью. – Это твой наследник? – Иван, поняв, что своим пристальным вниманием к Цвырюше только страшит его, поднялся на ноги, прервав гнетущее мальчонку наблюдение, – Ты же сказал, что ничего не вышло. – Оно и не вышло, – пробормотал Белогор, перемещаясь ближе к гостю. Он постучал посохом по каркасу кровати: – Цвырь, вылезай.       Цвырюша опасливо исполнил отцовский приказ. Уперев взгляд в пол и не решаясь поднимать его на высокого и внушаеющего странное чувство благоговение Ивана, он до побелеших костяшек сжимал ткань своих рукавов и беспокойно возил хвостом по прохладным прохудившимся доскам. – Цвырь значит, – произнëс своим глубоким голосом мужчина, – А я Иван Муромец, будем знакомы.       Когда Цвырюша поднял на него глаза, то его встретило всë то же добродушное лицо. Улыбка мужчины, причину которой он всë никак не мог разгадать, начинала сильно тревожить. – Ты говоришь? – Иван склонил голову набок, Цвырюша неуверенно кивнул. – Плохо он говорит, – напомнил о себе Белогор, упорно продолжая не смотреть на своего сына, тот, покраснев, вжался спиной в жёсткий и высокий каркас кровати, – Очень плохо. – Все маленькие дети плохо говорят, – Муромец пожал плечами, – Моя Софьюшка до сих пор бегает, болтает невесть что на своëм детском языке, один Колобок еë и понимает... – Цвырь старше неë на пару месяцев, – покачал головой маг, – Всë у него из рук вон плохо выходит...       Одно из обычных замечаний Белогора, с которыми его сын уже почти свыкся, сейчас бьëт по сердцу с новой силой: в первую очередь оттого, что озвучено оно было в присутствие этого величественного мужчины, на которого почему-то хотелось произвести хорошее впечатление. Но уже было поздно. Предательские слëзы навернулись на глаза, и Цвырюша бросился обратно под кровать. И уже ни приказной тон отца, ни ласковые просьбы Ивана не способны были вытащить его оттуда. Свернувшись в углу, Белогорский наследник тихо всхлипывал, пытаясь заглушить свой позорный плач, уткнувшись в поджатые к груди колени. Он слышал извинения Белогора, его стыд – не за себя, а за него – и разочарование, хорошо знакомые Цвырюше, и от этого становилось только хуже. Ивану же, убеждающему, что ничего страшного не произошло, он ни на мгновение не верил. И даже запах хлеба и тепла не мог более способствовать его убедительности: встреча с этим удивительным мужчиной обернулась для Цвырюши сущим кошмаром из-за собственной, изоблеченной Белогором ничтожности. Он больше ни в жизнь не выйдет из этого тëмного и сырого угла, где ему самое место.

---

      Стены внезапно рухнули. На следующее же утро после наинеприятнейшего проишествия, отец вдруг отворил ставни. Глаза Цвырюши ужасно болели после ночи, полной слез, а свет, неожиданно яркий, заливший всю комнату, наносил дополнительный удар по чувствительным глазам. Белогор походил по кругу, постучал посохом по каркасу кровати. Цвырюша осторожно выглянул, щурясь от непривычного белого света.       Белогор отвернулся от своего сына, помолчал немного, а после заявил, что сейчас они пойдут к Ивану Муромцу, знакомиться с его семьëй. Пойдут в смысле выйдут за пределы бревенчатых грузных стен. На мгновение всë вокруг показалось просто сном. До боли приятным сном.       Просьба привести себя в порядок была совсем не понята Цвырюшей, впервые услышавшим нечто подобное. В итоге Белогор вылил из ковша воду ему на голову и пренебрежительно вытер ему лицо, преследуя цель избавиться от следов печальной ночи. Пока сохли волосы, сын мага нетерпеливо и с любопытством выглядывал в окно, открывающее вид на на пару изб и тропинку между ними. Совсем как на картинках про деревни и города. От внешнего мира веяло бескрайними просторами и захватывающими приключениями. Если б только Цвырюша знал, что ждëт его впереди, какие ужасы готовит ему прекрасное далëко, он бы никогда не переступил высокий порог своего дома и не покинул бы защищавших его всë это время от жестокости жизни могучих и старых стен.