Они.

      Теперь в жизни Цвырюши было больше света. Он регулярно выходил из дома, правда держась за складки одежд Белогора, не разжимая пальцев, не отходя от отца ни на шаг. Вокруг было полным-полно интересных пейзажей: избы самых разных форм и размеров с причудливо расписанными ставнями, всë время распахнутыми настежь, извилистые змейки протоптанных тропинок, снопы сена, бочки, на главной улице — прилавки, возы, лошади, толпы людей, шум, крик, рой многочисленных и параллельных разговоров, перешëптывания, смешки, а самое главное — лица. Все они были такие разные: бледные, почти белые, загорелые, румяные, круглые, острые, с чёрными глазами, голубыми, серыми, обрамлённые светлыми волосами, тёмными, пепельными… А сколько эмоций было на этих лицах! После вечно тоскливого и печального выражения Белогора, застывшего на нëм мëртвой маской, это казалось чём-то живым, ярким, быстрым, за чем никак нельзя было уследить. Цвырюша ловил взглядом широкие улыбки, оголяющие зубы, поджатые губы, скривившиеся рты, только слегка приподнятые уголки губ, хмурые брови, брови взмывающие вверх, округлившийся глаза, прищурившиеся, закатившиеся, — всë это было ужасно много для того, кто решительно не мог распознать, ничего, кроме разочарования, усталости и недавно узнанной им радости. Цвырюша пытался повторить чужие выражения и по ощущениям сопоставить их с нужными эмоциями. Получалось из рук вон плохо. Даже по прошествии нескольких дней отвращение, раздражение, презрение, злоба, горделивость и высокомерие остались им непонятыми. Тогда он ещë и помыслить не мог, как скоро ему предстоит узнать их очень и очень близко.

---

      Спустя неделю таких выходов Цвырюша точно знал, какие места ему нравятся, а какие — нет. На шумных и многолюдных улицах царило веселье, но всегда кто-нибудь так и наровил наступить ему на хвост, запнуться об него, а после возмутиться и начать кричать. Криков Цвырюша очень боялся. В их с Белогором безмятежной обители никогда не было настолько громких звуков. Даже когда что-то разбивалось, звучало оно спокойнее и тише. Пока недовольные люди рвали глотки в негодовании, Белогор переводил изнуренный взгляд от них к сыну, пронзал его немым упрëком, который, впрочем, не был способен долго удерживать, а потому упрëк этот быстро сменялся на стыд или утомленность. Но осуждение в глазах отца, пусть даже и мимолëтное, холодило сердце Цвырюши. Он мог принять, когда Белогор отчитывал его за разбитые колбы, за перевёрнутые им по неосторожности ингредиенты для отваров, за прикосновения к цветам и травам, за частые падения с кровати, за заикание и неспособность чëтко сформулировать мысль, за неправильное произношение слов, за медленное чтение, за неповоротливость, нерасторопность, непонятливость — в этих случаях Цвырюша осознавал свою вину и справедливость замечаний отца, старался исправиться, впрочем не очень удачно, но суть проблемы всегда была ему ясна. Когда же его упрекали в том, что кто-то другой наступил на его хвост и разразился бранью, то это малость путало. К примеру, другие люди часто задевали друг друга раскинутыми внезапно руками, взмахами, толчками, но ведь они не начинали ругаться между собой. Хвост был такой же частью тела, как и руки, а потому за случайное касание никто кричать не должен был. Так думал Цвырюша. Однако крики продолжались. Он пробовал поднимать хвост чтоб тот не тащился по земле, но его стали бранить за то, что что-то столь «омерзительное» (значение этого слова было ему незнакомо, но судя по тону, каким оно произносилось, ничего хорошего оно не обозначало) посмело коснуться их рук. В первый такой случай Цвырюша рискнул попробовать объяснить вопившей прохожей, что не видел еë, стоял к ней спиной, а значит, это она ненароком задела его хвост. Его прерывистая и сбивчивая речь, казалось, раздражила еë только сильнее. Белогор закрыл ему рот рукой и молча выслушивал, как бабëнка отчитывала его сына, который на неë уже толком и не смотрел, сконцентрировав всë своë внимание на задумчивом и расстроенном отце. Он не кричал, но отчего-то его выражение лица взывало к странному опусташающему чувсву внутри. Оно не было чем-то новым, но избавиться от ощущения, что после выхода в люди Белогор стал ещë более поникшим и отчужденным, не выходило. Может быть, всё дело в коснтрасте: разнообразие эмоций вокруг и скудность выражений мага. А может, Цвырюша становится для него всë большим и большим разочарованием. Бабëнка ушла, Белогор убрал руку, но еë обжигающий след навеки запечатал детские уста: больше никаким крикам Цвырюша никогда и ни при каких обстоятельствах не противился и не перечил.

---

      В Белогорье были и дети — маленькие люди, с ещё более подвижной мимикой. На них всегда было интересно смотреть: как только взгляд Цвырюши встречался с чужим, лицо ребëнка мгновенно менялось: сильно кривился рот, хмурились брови, а с губ слетало странное «Фу». Попытки скопировать загадачное выражение ничего не давали. Эмоция эта оставалась за гранью его понимания.       Иногда эти маленькие люди осторожно подбирались к нему, тревожась не столько быть замеченными интересовавшим их горбуном, сколько попасть в поле зрения Белогора. Они подкрадывались, дëргали Цвырюшу за хвост, за уши, а засвидетельствовав, что маг никак их выходкам не препятствует, лишь изредка окидывая их усталым взором, решились и толкать, и пихать, и сбивать с ног безропотного уродца. Белогор, каждый раз помогая сыну подняться и завидев в его глазах жажду возмездия, уловив порывы дать обидчикам сдачи, одëргивал его и затевал лекции о том, как порой неумелы дети в проявлении своего любопытства, как важно терпение и благоразумие, как бесхребетно и жалко опускаться до такой низости, как месть. Цвырюша внимал спокойным, но твëрдым речам отца, узнавал новые понятия, виды взаимоотношений между людьми, правила поведения, думая только о том, насколько же всë сложно устроено. Он потирал изодранные в кровь ладони, чувствовал неприятное жжение, но эта новая для Цвырюши боль не шла ни в какое сравнение с той, которую вызывало глухое молчание Белогора на его вопрос о том, что нужно сделать, чтобы «любопытсво» это обрело другую, менее разрушительную форму. Ответа не знал даже мудрейший старец Белогорья, до этого всегда находивший хороший совет в любом деле. Неужели всë так безнадëжно?

---

      Вот уже Белогор решился отпускать своего сына одного. В первую такую вылазку понадобилось на рынке купить ветви вербы. На главной улице было привычно много людей. Цвырюша крепко сжимал в кулаке круглые монеты, взволнованно оглядывался по сторонам, чтобы не напороться ни на кого, особенно ненавидимым всеми хвостом. Прилавки тянулись один за другим, а от обилия и разнообразия товаров рябило в глазах. Белогорский наследник пробирался сквозь толпу к знакомому торговцу-травнику, усердно стараясь не смотреть в сторону выпечки и сладостей, которые манили своим ароматом, но были под строжайшим запретом, а также в сторону игрушек, ярко расписанных, приковывающих к себе взгляд.       Вот уже в ноздри забился терпкий запах трав. Русый торговец с густой бородой раскладывал высушенные цветы на прилавке. Цвырюша вмиг растерял всю уверенность, стоило ему подойти к нему достаточно близко, чтобы обозначить своë намерение купить что-нибудь или по крайней мере спросить, и пытливый взор мужчины застал его врасплох. — Чего надобно? — зазвучал глубокий бас, впрочем беззлобный, спокойный. — В-в-в… — в самый неподходящий момент заикание не дало Белогорскому наследнику вымолвить даже первого слова. Он чувствовал, как стремительно лицо обдаëт жаром стыда, но поделать с собой ничего не мог. Вдруг чья-то рука пренебрежительно толкнула его в плечо, вынуждая отступить на пару шагов в сторону. — Зверобой, пожалуйста, — коренастый мужчина бросил на прилавок две монеты. — Тут очередь, — травник тяжелтяжело вздохнул и потëр переносицу. — Пока этот хохрикъ выговорит, за чем его Белогор прислал, меня жëнушка моя ненаглядная начнëт с собаками искать. — Правила — есть правила, и едины они для всех, — твëрдо сказал торговец, — Мальчишка был первым.       Мужчина, насупившись и подождав пару мгновений, чтоб убедиться в просто смешном упрямстве травника, понял, что тот продолжит стоять на своëм. Когда тот повернулся к маленькому покупателю, чтобы повторно задать вопрос, за чем его прислали, недовольный таким положением вещей человек не придумал ничего лучше, чем пнуть ребëнка в бок. Это падение было намного резче и больнее, чем те, что случалось прежде. Цвырюша был ошеломлён и напуган. Со страху, он отскочил и забился в зазор между прилавками, уроненные им монеты оказались разбросанными по пыльной дороге. Он дрожал, сжимал повреждённый массивным сапогом бок и прислушивался к разговору, состоявшему только из лаконичного укора со стороны торговца и поторапливания со стороны мужчины.             Очень скоро в просвете показалась голова травника. — Иди сюда, он ушëл, — взмахнул он рукой. Цвырюша, помедлив, осторожно выбрался обратно на свет. Торговец собрал монеты с земли и проскользнул за прилавок, — Что тебе нужно? — он вновь устремил на Белогорского наследника вопросительный взгляд, но на этот раз он уже не пугал, — Давай, вдох-выдох, и говори. — В-вербу, — Цвырюша последовал совету добродушного травника и заветное слово-таки прозвучало. — Держи, малыш, — торговец вынул из корзинки позади себя сноп нужных веток и передал его маленькому покупателю, — Будь посмелее. — С-спасбо, — кивнул ему Цвырюша, не сдержав ответной улыбки.       И, сжав покрепче свою покупку, он сорвался с места, одолеваемый бурей новых эмоций и привлекая к себе ещë больше внимания, чем обычно. Очень скоро он добрался до дома и уже с порога принялся во всех подробностях пересказывать отцу события его первой самостоятельной вылазки. Белогор принял из детских рук вербу и молча слушал возбужденную и сбивчивую речь сына. После он положил руку на его здоровое плечо, заглянул в наивные тëмные глаза и просто не нашëл, что сказать. Уже в который раз. Маг поджал губы, покачал головой и отвернулся.       Цвырюша, счастливый и гордый удачным выполнением поручения отца, вприпрыжку помчался к себе в комнату, чтобы записать своë первое приключение в купленную ему книгу с чистыми страницами. И даже саднящий бок не мог омрачить этого момента.

---

      Ошибкой было первым заговорить с другими детьми.       Обычно те передвигались по городу кучками, собирались на окраинах, иногда уходили гурьбой в лес. Цвырюша теперь мог выходить из дома в любой момент, не только по приказу отца, поэтому бессмысленные прогулки постепенно входили в привычку. Поначалу Белогорский наследник издали наблюдал за толпами мальчишек и девчонок, весело кричащими, взвизгивающими, смеющимися. Было интересно, чем таким они занимаются, что именно приносит им столько радости. Цвырюша долго не решался подойти к ним. Но мысль о том, что он упускает что-то действительно важное только из-за своего малодушия, нехватки храбрости, терзала его и не давала покоя ни днëм, ни ночью.       И вот однажды он переступил черту — подошëл ближе, чем обычно, показался им на глаза, обратил на себя их внимание. Весëлые возгласы стихли почти моментально. Внезапный штиль после бури оголтелых задорных голосов душил. Белогорский наследник нервно сжимал широкие рукава кафтана, пугливо поглядывая на изучавших его нечитаемыми взглядами детей.       Вдруг одна из младшеньких девочек сделала шаг к нему навстречу. Мальчишка постарше, такой же светленький, видно, еë брат, шикнул на эту инициативную маленькую особу, но та лишь махнула на него рукой и твëрдой походкой приблизилось к незваному гостю. Их глаза были примерно на одном уровне, еë, зелёные, искрились странным блеском. Цвырюша склонил голову набок, но зрительного контакта с ней не прервал. — Хочешь к нам? — невинный тонкий голосок отчеканил вопрос, вовсе не звучавший как приглашение. Девчонка прищурилась, пару долгих мгновений смотрела на него, вероятно, ожидая ответа. Когда Белогорский сын поборол-таки оцепенение, он поспешно кивнул. Губы затейницы растянулись в кошачьей улыбке, — Ну так поиграем.       Прыгнув наискосок, девчонка поймала всë это время взволнованно покачивающийся в воздухе хвост и резко рванула на себя. Дëрнувшись но удержав равновесие, Цвырюша тут же попытался высвободить хвост. Не получилось — тогда он схватил маленькую разбойницу за предплечья и толкнул еë, на что она пронзительно заверещила. Тут же подскочили остальные с устрашающим, леденящим кровь рëвом. Белогорский наследник оказался в ловушке — в замкнутом кольце разъяренной толпы. Искажённые лица замелькали перед глазами. Очень скоро он оказался на земле, на горбатую спину сыпались удары безжалостных кулаков, бока и рëбра атаковали ноги, босые, в лаптях, в тяжёлых сапогах — было не разобрать, от чьих пинков боль загоралась сильнее, но зато отчётливо было понимание, что пара из них пришлась на голову — Цвырюша не сразу закрыл еë руками. Удушье сковывало грудь, колотилось в тревоге сердце, зрение застилали пляшущие звезды, ослеплявшие и щиплющие глаза. Кто-то дëргал за хвост — жгло поясницу, кто-то грузный начал топтать щиколотки, провоцируя в них звонкий треск — резкая боль парализовала ноги и пронзительных крик сдержать не вышло. Цвырюша и подумать до этого не мог, что может издавать такие громкие звуки, что крики, которых он так страшился, могут нескончаемым потоком литься из его саднящего от этих же самых криков горла.       Белогорский наследник чувствовал, как поредели удары. Перестав жмуриться и повернув немного голову, он увидел пару взрослых сбежавлизся на шум. Надежда на спасение вспыхнула согревающим огнëм. Но одна из бабëнок что-то сказала остальным. Мужуки почесали головы. Сквозь пелену глухоты Цвырюша слышал только бульканье грубых взрослых голосов и внезапно — звонкий смех обидчиков, их весëлые возгласы. Всё внутри вновь похолодело, когда нежеланные свидетели развернулись и ушли, удостоив горбуна только презрительным взглядами. Лишь одна старушка да одна молодая дева, нервно оглаживаюшая свою длинную косу, одарили его взорами, полными сочувствия, бессмысленно бившимся в их сердцах, запертым страхом перед чужим осуждением. Белоснежная юбка прекрасного льняного платья исчезает за углом вместе с верой Цвырюши в благополучный для него исход драки.       И вот снова череда ударов, пинков, шлепоков, дëрганий, снова страх, горькие слëзы, но криков уже нет — на смену им пришли разрывающие грудь рыдания, услышать которые в шуме соседней улицы никто, кроме его обидчиков, не мог. Калейдоскоп боли закручивался всë сильнее, дрожь сотрясала испуганного уродца, немощно прижимавшегося к земле, боявшегося лишний раз пошевелиться, не способного даже попытаться удрать от своих мучителей. Он стискивал меж пальцев свои жидкие локлны, рефлекторно вырывал хвост из чужой хватки, но лишь сильнее распалял злобу и жестокость в маленьких и диких сердцах.       Цвырюша безутешно плакал, пока внутри что-то снова и снова ломалось и боль от сыплющихся на него ударов уходила на второй план.       Отчаяние выскребало из уродца всё его существо, оставляя в сердце только зияющую пустоту и непрогдядную темень.