Объятья.

      Объятия — странное выражение привязанности, физический контакт, позволяющий почувствовать чужое тепло и заботу. Это Цвырюше довелось узнать, когда тяжело заболела старшая дочка Ивана Муромца — Марья. Как только начался жар, Белогора тут же позвали на помощь. Маг доверил сыну нести все травы и бутыльки, которые могли понадобиться, и они выдвинулись к дому главы. Уже там Цвырюша впервые увидел супругу Ивана и его дочерей. Софья была немногим младше Белогорского наследника, но на его взгляд она не ответила ничем, кроме искажённого в отвращении лица, прочитать которое ему было не дано. Девочка отвернулась и обхватила отца за ноги. Цвырюша этого жеста совсем не понял. Иван держал руки на плечах жены и вместе с ней озабоченно следил за действиями Белогора, направленными на диагностирование больной. Маг потребовал какую-то из колб, и Цвырюша передал еë ему. По просьбе отца он также вытащил некоторые из трав, покрошил их в один из приготтвленных пустых мешочков и положил Марье под подушку. Девочка перестала метаться по постели, и еë лицо озарило спокойствие, а агония, доселе сковывавшая милые черты, сошла на нет. Теперь больная мирно спала. Белогор в последний раз провёл посохом над пациенткой и отшëл. — Благодарю душевно, друг мой, — Иван взмахнул рукой и поклонился Белогору, — Уж не знаю, что бы мы без тебя делали, — богатырь перевëл взгляд на его наследника, — И тебе спасибо, Цвырюш. Вижу, ты уже многому выучился, молодец, продолжай в том же духе, — и Иван внезапно, на отеческий лад взъерошил ему волосы. Для Цвырюши сей жест — такая же загадка, как и объятия. Всë, что он понял — ему это доброе и тёплое касание определённо понравилось, — Вот, Софьюшка, а ты боялась, — Муромец подхватил дочку на руки и прижал к себе, та обвила руки вокруг его шеи и уткнулась носом в его широкую грудь, — Всë с твоей сестрицей будет хорошо и с тобой тоже, — он поцеловал еë в макушку и улыбнулся своей привычной нежной улыбкой. Василиса подошла к Марье и прижалась губами к еë лбу. Цвырюша наблюдал за этим со странно заворочавшимся чувством в груди.       После ухода из обители Муромца Белогорский наследник словно прозрел и всю дорогу до дома наблюдал схожие картины: матери и отцы обнимают сыновей и дочерей, тëтки — своих племяников и племянниц, супруги, братья, сëстры — друг друга. Все мысли Цвырюши теперь были заняты представляемым им приятным теплом разливающимся при этом долгом касании, контакте с близкими человеком.       Дома Белогор сразу же пошëл к своему рабочему столу заготавливать новые отвары. Цвырюша водил хвостом по пыльным доскам пола, не решаясь к нему приблизиться, побеспокоить. Решившись же, попытался тихо подобраться к отцу, но его неудобная обувь была шумна и выдавала его с потрохами. Впрочем, мага не очень заботили действия сына, вплоть до того момента, пока к нему не потянулись маленькие руки. Белогор посохом мягко оттолкнул от себя Цвырюшу, не дав объятьям случиться. — Не люблю я этого, — пробормотал он, ища глазами что-то на столе, — Бессмыслица, — было ли это эхом его раздумий касательно отвара или же обозначением его мнения касательно объятий — неясно, но Цвырюше не оставалось ничего, кроме как послушно оставить отца в покое.       Больше он никогда не подходил к нему с этой глупостью.

---

      Когда им наскучило терзать      переставшего шевелиться и даже плакать уродца, они просто ушли. Кто-то плюнул в него на последок, кто-то пнул, кто-то проехался ногой по песку, поднимая пыль от которой Цвырюша с трудом не закашлялся — боялся, что это ещë сильнее распалит детей и они похоронят его заживо, закопают в этом самом песке. Они ушли. Какое-то время горбун продолжал неподвижно лежать на земле. Его хвост шевелился кое-как и то в сопровождении ужасной ноющей боли. Когда Цвырюша почувствовал чей-то вес на тыльных сторонах своих ладоней, сцепленных на затылке он весь внутренне сжался. Вес тут же испарился. Перед Белогорским наследником оказался соловей. Птичка склонила колову, еë чёрные глазки смотрели в тёмные глаза напротив. Она чирикнула. Взмахнула крыльями и улетела. Цвырюша позволил рукам соскользнуть с головы и упëрся ими в землю. Сделав усилие, он сумел поднять корпус. Попытка же встать успехом не увенчались. Лодыжки резала такая безжалостная и острая боль, что малейшее движение ногами становилось невыносимым — цель встать обратилась в попросту невыполнимую задачу.       Шорохи, шорохи, шорохи. Шум на соседней улице. Страх убеждал в необходимости спрятаться. Возле одной из окружающих его изб, Цвырюша увидел гору опилков, сена, какого-то мусора. Горбун начал ползти. Как умирающий побитый зверь он медленно продвигался к намеченному месту, пока тело сопротивлялось его движениям, приносящим одну только голую боль. Звуки чьих-то шагов. Белогорский наследник замер. Кто-то, зашедший в этот глухой то ли двор, то ли проулок, останавился. Цвырюша не решился поднять головы и посмотреть на незнакомца или незнакомку. Впрочем, кто бы это ни был, он решил проигнорировать неказистого зверныша, валяющегося в пыли, и продолжил свой путь неведомо куда. Белогорский наследник пополз дальше. Зарывшись в сено, устроившись в укромном местечке за двумя бочками, Цвырюша стал ждать. Чего — он и сам не знал.       Снова шорох чьих-то шагов, лёгкий, едва слышный. Горбун выглянул из-за бочек, и тут же встретил чёрные и холодные, как ночь глаза, устремленные на него. Софья склонила голову набок, нахмурила брови, но зрительного контакта не прервала. Дежавю. Белогорский наследник не мог открыть рта, чтобы попросить еë о помощи: в горле стоял ком, глотка саднила и пылала от недавних криков, необъяснимый страх сворачиваелся под сердцем, и Цвырюша беспомощно царапал когтями обработанное дерево бочки. Спустя долгие пару мгновений, цыкнув и закатив глаза, Софья выплюнула едкое: — Животное, — и тем же мягким неспешным шагом продолжила свой путь.       Цвырюша забился обратно и тихо заплакал. Было ужасно обидно слышать это от того, кого уважал и искренне считал совсем не чужим человеком, почти роднëй. Он никак не оскорбил, не задел Софью, они никогда даже толком и не общались, но она была дочкой того, перед кем Белогорский наследник благоговел и от кого он получал ласки в разы больше, чем от родного отца. В глубине души Цвырюша надеялся, что вся семья Муромца разделяет доброту, сострадание и участливость Ивана, что все они похожи друг на друга и едины в своих чувствах и симпатиях. Однако взгляд Софьи был совершенно такой же, как и давеча у избивших его детей. Холодный и презрительный. Не отражающий ничего, кроме чистого отвращения.       На звуки всех последующих прохожих Цвырюша никак не реагировал и, прячась в своëм надёжном убежище, позволял слезам терзать выплаканные до красноты глаза, не обращая решительно никакого внимания на пульсирующую боль в теле — куда живее и невыносимее для него было накрывшее его вдруг одиночество, отчаяние и беспомощность. Солнце неумолимо катилось за горизонт, а дрожь и слëзы всë никак не кончались.       Уже сгустились сумерки. Темнеющее небо отзывалось тяжестью и тоской. Встать на ноги так и не получилось, пошевелить хвостом стоило неоправданно много усилий и стойкости. Цвырюша бесцельно и грубо царапал нив чем неповинные бочки. Зудела кожа под когтями, сводило судорогой уставшие руки и пальцы. Это отвлекало, хоть глаза всë ещë и были на мокром месте и грозили в любой момент вновь позорно ослепнуть от солёной влаги, собравшейся в уголках. Очередные шаги раздражают слух. Белогорский наследник всхлипывает, припомнив свою необъятную обиду на мир, в которую погружался всë глубже и глубже с каждым чëртовым безразличным прохожим, с каждой мыслью о случившемся. — Ты чего здесь? — бархатный голос щекочет уши.       Цвырюша сильнее впивается в исцарапанные выгнутые доски. Страх перед таинственным незнакомцем душит, Белогорский наследник боится посмотреть на подошедшего мужчину, боится увидеть то же омерзение, что и на лице Софьи, на их лицах. Рефлекторно начинает шевелиться хвост, но острая боль мигом останавливает его и срывает с уст Цвырюши болезненное шипение.       Большая горячая длань касается его плеча, горбун жмëтся к стене, бессмысленно силясь уйти от неë. Однако еë обладатель оказывается настойчивым и без лишних нежностей пытается вытащить забитого ребëнка, несмотря на его активное сопротивление. Ужас перед неизвестностью намерений этого человека пробуждает что-то животное внутри Цвырюши. Извернувшись он безжалостно кусает пугающую своим размером руку — еë владелец отшатывается и без стеснения красноречиво ругается. Белогорский наследник дрожит, пытаясь укрыться от незнакомца, вжимается в не дающий спрятаться или отступить угол, образованный тяжёлой бочкой и стеной из массивных брëвен. — Что ж за несмыселъ? Я помочь пытаюсь, а он кусается, — ворчит незнакомец и, подхватив Цвырюшу под руки, поднимает его. Белогорский наследник тут же впивается в сильные запястья, — Фу, охальникъ! Сквернодеем не будь, а то помогать брошу, — горбун послушно вытаскивает когти из проткнутой им же кожи. Он осторожно поднимает голову и бросает-таки боязливый взгляд на неожиданного благодетеля, — Так-то, — высокий мужчина наклоняет голову и его золотистые локоны падают на плечи. Ясные голубые глаза изучают диковинную находку, но ни осуждения, ни отвращения в них не отыскать, — Ты у нас кто будешь? Не Белогорский наследник, случаем? — Цвырюши хватает только на то, чтобы неловко кивнуть, — Ну и чего он, совсем за тобой не следит, что-ль? — мужчина качает головой, — Давно ты сидишь здесь? — ответом ему служит всë то же молчание, — Ладно, обойдёмся без расспросов, — он кривит губы, — Давай-ка я отнесу тебя домой, — подхватив его ещë и под ноги, незнакомец просит: — Обними меня за шею: так и нажденее, и сподручнее будет.       Цвырюшу просьба сбивает с толку. Родной отец отказывался от его объятий, а тут совсем чужой человек сам просит об этом. С дрожью неверия и предвкушения в сердце, он осторожно обвивает руки вокруг крепкой шеи. Уткнувшись носом в широкую грудь, Белогорский наследник тихо наслаждается теплом, исходящим от этого могучего тела. Незнакомец шествую уверенными шагами, его походка чем-то напоминает походку Муромца, только более поспешную. Несмотря на садняшую боль в хвосте, Цвырюша обхватывает им торс своего спасителя. Жар чужой кожи чувствуется через льняную ткань красной рубахи и словно оказывает на раны целебный эффект. Утопая в нежной близости Цвырюша забывает о всех своих ушибах и синяках. Так спокойно, тепло и уютно ему ещё никогда не было.       Ступеньки родного крыльца уже позади. Отчего-то шаг через порог отзывается в душе бескрайней тоской — он знаменует совсем скорое окончание объятий и расставание с полюбившимся незнакомцем. — Что произошло? — хриплый голос Белогора разносится по комнате. — Я нашёл его уже таким, — Цвырюша чувствует, как приподнялись плечи державшего его мужчины. — Сюда, — видно, маг делает гостю какой-то знак.       Тëплый незнакомец проходит к дальнему углу комнаты и опускает Белогорского наследника на ложе для больных. Цвырюша крепко сжимает чужую шею и не желает расцеплять рук — давать разлуке случиться. — Цвырь, — строго произносит Белогор, — Отпусти Финиста.       Холодный и укоризненный тон отца отрезвляет — Цвырюша тут же отпрянул от своего спасителя. Он хотел было отскочить к стене, но стоит ему опереться ногой о край ложа, как боль даëт о себе знать. Шипение вновь непроизвольно срывается с губ. — Дай я посмотрю, — Белогор в пару шагов приближается к сыну. — Ну-с, я тогда пойду? — Финист проводит пятерней по своим завораживающе золотистым волосам. — Да, иди, — маг прислоняет посох к стене, засучивает рукава, — Благодарю за помощь. — Да я ничего особенного не сделал, — Финист пожимает плечами и переводит взор на мальчишку, — Выздоравливай, мышонок, — протянув руку, он взъерошивает волосы Цвырюши, и улыбка на его выточенном светлом лице становится самым согревающим и прекрасным, что только доводилось видеть Белогорскому наследнику за всю свою короткую жизнь. Она въедается в память, в сердце, и даже когда Финист уходит, продолжает будоражить и обдавать волнительным жаром душу.       Цвырюша, сжав зубы, терпит приливы боли, вызыванные манипуляциями отца — тот бинтует его лодыжки пропитанными каким-то ужасно пахучим отваром тряпками, бормоча что-то о постельном режиме и сложностях из-за невосприимчивости сына к живой воде. Обработать остальные синяки, фиолетовыми пятнами покрывшие большую часть его тела, занимает достаточно времени, чтобы ночь успела окончательно поглотить город. Белогор переносит Цвырюшу в их комнату и укладывает его на кровать. Какое-то время он молча стоит, сцепив руки в замок. Он смотрит одновременно на сына и сквозь него. В старческих глазах, хранивших отблеск многовековой мудрости, отражается глубокая печаль, словно медленно, но верно поглощающая осознанность Белогора, делающая его всë более и более отчужденным. Цвырюша хлопает глазами. Ему не совсем ясно, чего именно ждëт от него отец и ждëт ли вообще чего-то. Рассказывать о случившемся не хочется: слушать очередную нудную лекцию о том, что гнев, обида и жажда возмездия — это яд, отравляющий душу, что нужно уметь прощать, что нужно набраться терпения, что таков мир, таковы его правила, — приятного мало. Поэтому Цвырюша не решается сотрясать воздух пустыми жалобами на жестокость детей, которую Белогор именует любопытством, на несправедливость, которую отец отрицает, и на чувство пустоты, которое он сам пока ещё не до конца понял. Наверное, всë это на самом деле не имеет никакого значения. Цвырюша вспоминает объятья Финиста — первые в своей жизни объятья — и всë остальное начинает казаться таким неважным, не стоящим ни раздумий, ни слëз. Вот бы обнять его ещё раз. Даже если ради этого пришлось бы стрепеть самые страшные муки, самые жестокие побои или даже пытки, Цвырюша согласился бы на всë, только бы вновь ощутить чужое пьянящее тепло и кружащую голову близость.       Белогор тяжело вздыхает. Лицо его выглядит ещё более осунувшимся, чем обычно. — Прости меня за то, что ты такой, — вдруг произносит он.       Эти слова выбивают из Цвырюши весь воздух. Вмиг истлевает удерживающий его от дурных дум образ подбадривающей улыбки Финиста.       Какой «такой».? Да, он был другим, немного отличался от остальных детей, но ведь Белогор всегда твердил, что в этом нет ничего плохого. Однако сейчас, видя его взгляд, Цвырюша уже сомневается в искренности прежних увещеваний отца. На него обрушивается страшное осознание: проблема не в «неумелом любопытстве» детей, не в усталости и импульсивности взрослых — проблема в нëм самом. Он и есть — одна большая проблема. Что-то знакомо колет в груди, натягиваеися, трескается, но слëз нет — их совсем не осталось. Цвырюша поджимает скованный перманентной болью хвост, и чувствует небывалый прилив ненависти к нему. К нему, к горбу, когтям, к заиканию — ко всему, что только есть в нëм ненормального. К самому себе, к самому своему существу, к своему отцу. Тяжелой и скорбный взор Белогора невыносим и мерзок, от него хочется спрятаться, от него хочется отмыться. Цвырюша отворачивается от него — это всë, что в его силах.      Безжизненные брёвна стены в желтоватой дрожащей полутьме кажутся более участливыми, сочувствующими и живыми, чем человек, стоящий над его кроватью. Чем человек, жестоко обрëкший его на жизнь и бессмысленно сожалеющий об этом.