Часть 7

      Утро в квартире Бориса началось с того, что мягкий свет просочился через жалюзи и коснулся лица Олеси. Она повела рукой по волосам, всё ещё собранным в небрежный пучок, и морщась, наблюдала за длинными тенями на стенах. Диван, плед и футболка Бориса стали её временным укрытием, но привычная язвительность никуда не делась. — Так… — пробормотала она, потягиваясь, — ночь в “мужской берлоге”… отличное начало новой жизни. Не то чтобы я планировала роман с первым встречным, но… — она фыркнула, подбрасывая взгляд на Бориса, который уже стоял у кухне в шортах, заваривая кофе. — Доброе утро, — спокойно сказал он, не оборачиваясь, — кофе? Олеся прищурилась: — Ну, я бы сказала “доброе утро”, если бы утро не пахло твоим ароматом кофе и… этим, — она замялась, кивая на его торс, слегка смущаясь и одновременно злорадствуя над самой собой. — Впрочем, спасибо за кофе. Борис повернулся, улыбка чуть коснулась уголков губ: — Не за что. Я думал, ты захочешь поговорить. — Он поставил кружку перед ней и сел на стул напротив, скрестив руки на груди. — Расскажи, что ты можешь, о себе. Своей прошлой жизни, детдоме… Не бойся, я уже знаю часть. Олеся вздохнула, заворачивая руки в плед и скользя взглядом по комнате: кухня, аккуратно уложенные вещи, пустой журнальный столик, диван… всё говорило о привычной, “мужской” стабильности, которая ей казалась одновременно чуждой и интригующей. — А ты уверен, что хочешь это услышать? — спросила она, со всей своей привычной иронией, — ведь истории детдомовцев обычно скучные. Серые коридоры, строгие воспитатели, таблетки и лишение свободы… Ничего романтичного. — Я уверен, — ответил Борис ровно, не пытаясь уклоняться. — Для меня важно понять тебя. Почему ты оказалась там, где оказалась, и что заставляло принимать те решения, что принимала. — Решения… — протянула она, закатывая глаза. — Я выбрала путь, который позволял выжить. Никто не говорил, что это будет красиво. Ты ведь тоже знаешь, как это — детдом? Борис кивнул: — Да, знаю. Я там был. — тихо сказал Борис. — Но всё, что ты делала, делала, чтобы выжить. И я хочу помочь тебе сделать шаг дальше, не теряя себя. Олеся на миг замерла, собирая мысли. Её привычная язвительность не исчезла, но что-то внутри шептало: «Может, стоит хотя бы попытаться довериться?» Она сделала маленький глоток кофе, ощущая тепло кружки и взгляд Бориса, мягко фиксировавший её реакцию. — Ладно, — наконец произнесла она, с лёгкой насмешкой, — допустим, я буду сотрудничать. Но знай: я не стану удобной. Не жди от меня благодарности или покорности. Только… осторожное доверие. И то, на свои условия. Борис слегка улыбнулся: — Принято. На твоих условиях. И в этот момент между ними повисла тонкая нить понимания и напряжения, сочетание доверия, притяжения и привычной борьбы характеров, которое обещало, что этот день станет первым из многих, когда прошлое, принципы и новая жизнь начнут переплетаться самым неожиданным образом.       Следующие часы прошли почти незаметно. Олеся сидела на диване, наблюдая, как Борис спокойно занимается делами по дому: ставит тарелки в посудомоечную машину, проверяет почту на телефоне, слегка перебирает книги на полке. Она отмечала каждую деталь — как он аккуратно складывает вещи, как его движения лишены суеты, и как в этих, казалось бы, обыденных действиях прослеживается внутренняя дисциплина и порядок. — Ты всегда так… размеренно живёшь? — с лёгкой иронией поинтересовалась она, когда он вернулся с кухни с новой кружкой воды. — Размеренно? — он усмехнулся, — скорее рационально. Тут слишком много хаоса снаружи, чтобы не держать порядок хотя бы внутри. Олеся фыркнула, закатив глаза: — Рационально… Ну да, пока я пытаюсь скрываться от мира, ты вот так спокойно живёшь. Интересная контрастная жизнь. Он сел рядом, но не слишком близко, оставляя ей пространство. — Контрастная, — подтвердил он, — но это не значит, что тебе нужно бояться. Здесь никто не будет искать тебя среди тарелок и книжных полок. Она усмехнулась, слегка сжимая плед вокруг себя, и подумала: «Может, в этом и есть часть его привлекательности… не сам торс и улыбка, а вот это спокойствие. В нём есть якорь, который тянет даже сквозь сарказм и иронию». Позже она решила проверить кухню: медленно открывала шкафы, заглядывала в холодильник, оценивая, что может съесть. Каждое открытие — коробка хлопьев, банка кофе, немного замороженных овощей — казалось маленькой победой, символом того, что здесь можно выживать и не страдать от голода. — Ну да, — пробормотала она себе под нос, — хоть какая-то рациональная жизнь. Питание, чистый дом… И всё это без ужаса и криков воспитателей. — Она уселась за стол и размышляла о том, как странно спокойно может быть, когда рядом Борис. — Даже если я буду дерзкой, саркастичной и неудобной, здесь никто не будет пытаться меня сломать. Каждое её движение сопровождалось наблюдением за Борисом: как он складывает полотенца в ванной, как открывает окно в гостиной, чтобы впустить свежий воздух, как готовит кофе и держит кружку, не спеша. Эти мелочи постепенно снимали привычное напряжение, но и одновременно подогревали внутреннее любопытство: кто он на самом деле, что он думает о ней, и почему здесь, в этом пространстве, она чувствует себя… хоть немного защищённой. И в каждом её саркастическом комментарии, каждой ироничной реплике просвечивало внутреннее признание: она постепенно начинает принимать это место как временный, но безопасный остров, где можно быть собой, пусть и осторожно.       Борис неожиданно поднялся с кресла, взял ключи с полки и направился к двери. — Куда это ты? — Олеся не удержалась, скривив губы и поднимая бровь. — В отделение? Чтоб сдать меня с потрохами? Он слегка усмехнулся, не оборачиваясь: — Нет, личные дела. Не твоя забота. Олеся замерла на месте. «Личные дела…» — повторила она про себя. — Почему-то это слово зазвучало в её голове иначе, чем ожидалось. Сердце ёкнуло. И, к своему же удивлению, она ощутила странное раздражение, почти ревность. — Личные дела? — повторила она, стараясь скрыть, как заиграла лёгкая тьма на кончиках пальцев. — А кто там? Неужели у тебя есть кто-то… кроме меня, кого ты берёшь с собой в “личные дела”? Борис остановился на полпути к двери, слегка повернув голову. Его взгляд был ровным, спокойным, но в нём сквозило удивление от её настороженности. — Не придумывай, — сказал он мягко. — Это не твоя история. Но Улеся уже не могла остановить себя. Она шагнула ближе, слегка нахмурившись: — Хм… интересно, а почему моё первое ощущение — ревность? — сказала она с характерным сарказмом, но в голосе проскользнуло что-то неуловимо личное. Борис остановился, поднял бровь и улыбнулся уголком губ: — Ревность? — переспросил он, слегка насмешливо, но без издевки. — Так быстро? — Ну да, — призналась она с едва заметной улыбкой, — ревность, раздражение… Называй как хочешь. Просто не люблю думать, что кто-то может быть рядом с тобой лучше меня. — Она вздохнула и добавила, уже мягче: — И вообще, не люблю быть в роли “той, кого можно сдать с потрохами”. Борис слегка кивнул, положив руку на ручку двери. — Тогда оставайся. Здесь. — Его голос был ровный, уверенный. — Не нужно ничего придумывать. Ты не в камере, и сегодня тебе не придётся бояться.       Олеся слегка улыбнулась, потянувшись, чтобы снова устроиться на диване. Внутри всё ещё кипела смесь сарказма, раздражения и странной трепетной ревности, которой она сама себя удивляла. Но в то же время появилось лёгкое ощущение — что-то новое, непривычное и пугающе притягательное. И пока Борис уходил, оставляя лёгкий шум улицы за дверью, Улеся сидела, сжимая плед, и мысленно повторяла: «Так… вот оно что значит — доверять, даже если мозг кричит, а сердце… а сердце заиграло».       Борис вышел из квартиры, ключи звякнули в его руке, и он направился к своему Прадо. Двор встретил его привычной суетой: редкие прохожие, шум машин, глухие крики детей где-то вдали. Он завёл мотор, но мысли его уже не о дороге и делах. Сегодняшнее утро с Олесей за ужином, её сарказм, язвительные реплики и едва заметная ревность — всё это плотно осело в его голове. Он понимал, что это не просто игра слов, что внутри неё скрывается что-то настоящее, живое. На трассе, когда Прадо плавно шло по дороге к квартире его любовницы, Борис думал о том, что их отношения нельзя назвать романтическими. Секс и только. Ни одна из девушек рядом не могла смириться с его работой: бесконечные дежурства, выезды, расследования. Но этой женщине было удобно: она не требовала внимания, не ревновала, жила своей жизнью. И иногда ему достаточно было "сделать что-то мужское по дому" — и этого хватало с лихвой. Но сегодня… сегодня всё выглядело иначе. Реакция Олеси, её язвительность, это её небольшое, но настойчивое проявление ревности — всё это не покидало его мыслей. Он ловил себя на том, что сравнивает: эта девушка, которая едва вчера могла оказаться в камере, уже сейчас вызывает у него ощущение беспокойства и, словно неожиданно, интереса. Он знал, что старая связь с любовницей останется прежней, привычной и безопасной. Но эта новая… она непредсказуемая, вызывающая, с собственными принципами и упрямством, которые нельзя игнорировать. И чем дольше Борис размышлял об Олесе, тем отчетливее понимал: она всколыхнула в нём эмоции, которые давно были притушены или просто не имели выхода. — Интересно… — пробормотал он тихо себе под нос, глядя в зеркало заднего вида. — Как же ты умудряешься быть такой раздражающей и притягательной одновременно? Он слегка улыбнулся, но внутри всё ещё чувствовал напряжение: нельзя было торопить события, нельзя было позволять чувствам вырваться наружу слишком рано. И всё же, мысль о том, что Олеся теперь рядом и что-то в ней заставляет его сердце реагировать иначе, была неизбежной и слишком яркой, чтобы её игнорировать.       Олеся осталась одна в квартире. Борис уже уехал, оставив после себя лёгкий запах кофе и едва заметную привычную строгость в порядке вещей. Она расхаживала по комнате, скрещивая руки на груди, но с лёгким интересом оглядывала пространство. Кухня была аккуратной, все тарелки на месте, холодильник содержал минимальный набор продуктов — достаточно для того, чтобы не умереть с голоду, но не слишком много, чтобы лишний раз отвлекаться. Она открывала шкафы, проверяла банки с крупами, оценивая, что можно быстро перекусить. В каждом действии проскальзывала её привычная язвительность: «Вот это рациональность… Поставь сюда меня на месяц — я точно найду способ устроить хаос». Но глаза её невольно ловили детали, которые раньше, в чужих квартирах, оставались незамеченными: аккуратно сложенные полотенца, пара книг на журнальном столике, чистый стол, где можно оставить вещи, не опасаясь, что их сдвинут или кто-то будет за ними следить. Она села на диван, облокотившись на плед, и снова пробежалась глазами по квартире. Её мысли странным образом возвращались к Борису: как он двигается, как бережно складывает вещи, как спокойно обращается с кофе. Казалось, что в этих мелочах скрыта часть его характера — дисциплина, привычка контролировать пространство, но без излишней строгости. — Ну да, — пробормотала она себе под нос, — такая вот мужская берлога. Без истерик, без криков… Даже интересно, как он выживал в этом мире без меня, своей постоянной язвительной спутницы. Она поднялась и подошла к окну. На улице жизнь шла своим чередом: редкие прохожие спешили по делам, машины медленно двигались по дороге, огни витрин мелькали в отражениях. Внутри квартиры было тихо, почти умиротворенно. И чем дольше она наблюдала за улицей, тем отчетливее ощущала — здесь нет угрозы, нет давления, нет того чувства, что кто-то всегда смотрит и оценивает. Но её внутренний монолог не отпускал привычный сарказм: «Хорошо, тут безопасно, да. Но стоит только Борису вернуться — и всё снова будет по правилам: контроль, порядок, и, конечно, его взгляд, который я уже начинаю замечать больше, чем хочу».       Несколько раз она подходила к кухне, чтобы приготовить себе что-то простое, и снова ловила себя на мысли о том, как детали его быта отражают его характер. Небольшие ритуалы, привычки, которые на первый взгляд казались обыденными, теперь приобретали для неё значение: она чувствовала, что наблюдает не просто квартиру, а человека, который оказался неожиданно близким и… привлекательным. С каждой минутой её сарказм смягчался, уступая место чему-то новому — интересу, вниманию, чуть ли не желанию понять его глубже. Но при этом она продолжала удерживать привычную маску: язвительность, лёгкая ирония и сарказм — её способ быть собой и не показать, что она уже начинает привыкать к этой стабильности, пусть и временной.       Борис подъехал к квартире своей любовницы и тихо постучал в дверь. Она открыла, слегка улыбающаяся, привычно расслабленная, в уютном домашнем халате. — Привет, — сказала она, будто ничего необычного не происходит. — Задержишься? — Нет, — Борис ответил спокойно, с лёгкой улыбкой. — Только заскочу ненадолго. Она пригласила его внутрь, но он лишь кивнул и сказал: — Зайду попозже. Срочные дела на работе. Слова прозвучали правдоподобно, но на самом деле он и не думал о работе. Его мысли снова и снова возвращались к Олесе: к её сарказму, дерзости, к тому лёгкому блеску ревности в глазах, когда он объявил о «личных делах». — Интересно… — пробормотал он про себя, глядя на кухню и на привычный порядок, который давно не удивлял. — Как она там, одна в моей квартире? И что с ней будет, если я задержусь хотя бы на час? Он прошёл мимо дивана, где обычно происходили «мужские» дела. Но сегодня ему было не до этого. Он просто взял пару бумаг с кухни, проверил сообщения на телефоне, сделал пару звонков — всё это под предлогом «срочных дел». На самом деле каждая минута была наполнена мыслями о Олесе: как она устроилась в его квартире, как реагирует на мелочи, на порядок, на пустоту этого пространства, где теперь осталась одна. — Чёрт… — пробормотал Борис тихо, — даже мысли о ней забирают больше сил, чем любой дежурный или расследование. Он на короткий миг закрыл глаза, глубоко вздохнул и принял решение: сейчас нельзя отвлекаться. Даже привычная близость с этой женщиной, которой он раньше отдавал столько внимания, сегодня казалась пустой и неважной. Его мысли были полностью заняты Олесей — её дерзостью, её сарказмом, её удивительной способностью вызывать эмоции, которых он давно не испытывал. — Никаких сбоев, — сказал он себе, — сначала нужно убедиться, что она в безопасности. Остальное подождёт. И, покидая квартиру любовницы, он снова завёл мотор, направляясь к своим делам, мысленно прокручивая образы Олеси, её слова и тот странный, неожиданный эффект, который она производила на него. Впервые за долгое время работа не была единственным приоритетом.

***

      Борис тихо открыл дверь квартиры, в ногах раздался скрип старого паркета. Уманова, устроившись на диване, не поднимала головы сразу, лишь прищурилась, как будто ждала чего-то. — Ну что, — начала она с лёгкой насмешкой, — снял напряжение? Или как там говорят… «пора отвлечься»? — голос был ироничным, чуть грубоватым, но в нём угадывалась скрытая дрожь. Борис остановился в дверях, внимательно посмотрел на неё. Его взгляд был ровным, но острота в глазах не скрывала, что он заметил каждый нюанс её поведения. — Не отвлекаюсь, — ответил он спокойно, чуть усмехнувшись. — Только работа. Олеся скривилась, будто пытаясь смягчить сарказм, но ревность всё равно сквозила в её взгляде: как бы ни старалась скрыть, сердце подсказывало правду. — Хм… — протянула она, отводя глаза к пледу на коленях, — ну да, работа… И ведь я должна поверить, что твой вечер не был занят… «личными делами», — добавила она, чуть тише, почти шёпотом, но с таким оттенком, что Борис услышал. Он медленно подошёл ближе, не спеша, словно измеряя пространство между ними. Каждый шаг казался продуманным, уверенным. — Олеся… — сказал он мягко, — ты слишком много себе приписываешь. Я понимаю, что тебе непривычно доверять, но я не… — он сделал паузу, — я не позволю, чтобы кто-то был опасен для тебя. Олеся подняла глаза, бросая ему едва заметный вызов, стараясь удерживать привычную маску: сарказм, ирония, лёгкая грубость. — О, да… конечно, — пробормотала она, — великий Борис Тарасов снова на страже моих нервов и душевного спокойствия. Только не говори, что сердце твоё теперь полностью моё. — Она ухмыльнулась, пытаясь скрыть, как сильно её всё это задело.       Борис тихо улыбнулся уголком губ, заметив её внутреннюю борьбу, но не стал сразу реагировать словами. Он знал: она сама разберётся с этим моментом. А пока… просто оставил себя рядом, позволяя ей почувствовать, что он здесь, неподвижно, уверенно, сдержанно, но с вниманием, которое невозможно игнорировать. Уманова перевела взгляд к окну, глубоко вдохнула и попыталась вернуться к привычному сарказму: — Так… ты тут снова со мной, значит. Только не смей меня спугнуть своей серьёзностью. Я привыкла к хаосу. — Хаос… — Тарасов повторил, мягко усмехаясь. — Иногда хаос нужно просто наблюдать. И в этой простой фразе прозвучала та ниточка доверия, которую Олеся ещё не хотела признавать, но уже чувствовала. Взгляд её метался между сарказмом и неожиданной мягкостью в голосе Бориса, и на секунду она подумала: «Чёрт, да он видит меня насквозь».       Олеся устроилась за столом, положив локоть на край, а подбородок — на руку. Борис разложил на столе ужин: простая, но аккуратно приготовленная еда — паста с тушёными овощами и кусочек курицы. — Неплохо для холостяцкой берлоги, — пробормотала она с усмешкой, внимательно разглядывая Бориса, — хоть кто-то готовит, а не только пьёт кофе на ходу. Тарасов, не оборачиваясь, достал себе тарелку и начал раскладывать еду. — Умею и готовить, и порядок поддерживать, — спокойно ответил он, слегка улыбнувшись. — Но обычно мне хватает одной заботы: выжить после дежурства. Олеся хмыкнула, сквозь сарказм проглядывала лёгкая искорка ревности и любопытства: — Ага… и тут ты ещё решил завоевать сердца женщин? — произнесла она, слегка поддразнивая, но не скрывая, что её взгляд снова зацепился за его спину, за плечи, за каждый уверенный жест. — Сердца женщин… — Борис повторил, кладя вилку на тарелку и наконец посмотрев на неё. — С тобой не всё так просто, Олеся. С тобой — другая игра. Она приподняла бровь, пытаясь сохранить привычную маску: ироничная, слегка грубоватая. — Другая игра, да? — протянула она, — Интересно… и что, я должна тут сразу пасть? Борис усмехнулся уголком губ, заметив, что её сарказм на самом деле не скрывает внимание, которым она ловила каждое его движение. — Не пасть. Но, похоже, ты сама этого боишься, — сказал он спокойно, с лёгкой улыбкой. — Иногда наблюдать за тобой даже интереснее, чем действовать. Олеся фыркнула, слегка ударяя вилкой по тарелке: — Смешно… наблюдать, значит? — но её взгляд выдал, что она всё равно ловит каждое его движение. — Ага… я вижу. Теперь я в роли мухи в твоей «холостятской берлоге», да? — Муха… — Борис тихо повторил, — или тигрёнок. Не стоит недооценивать тебя. Уманова едва сдержала вздох. С одной стороны, её язвительность и сарказм не позволяли показать интерес, с другой — невозможно было не заметить лёгкую игру напряжения, которая медленно накрывала обоих. Она покрутила ложку в тарелке, стараясь не показывать, как сильно её завораживают его уверенность, сила и… харизма. — Ладно, — сказала она наконец, с улыбкой, в которой сквозила смесь иронии и признания, — сегодня я просто буду твоей «мухой». Но завтра… посмотрим, как долго продержусь. Борис лишь кивнул, продолжая есть, но в глубине глаз читалась та тихая удовлетворённость: она начинала интересоваться им, хоть и пыталась скрыть это за привычной маской сарказма. Тишина на мгновение окутала кухню, только слышался звук вилок по тарелкам и тихое, но уверенное присутствие друг друга. И в этом простом ужине между ними медленно возникало что-то новое — непонятное, но ощутимое, заставляющее обоих чувствовать напряжение и притяжение, которое ещё никто из них не готов был назвать словами. Тишина на кухне тянулась дольше, чем положено. Только звук вилки, задевающей керамику, и ровное дыхание двух людей, которые будто боялись нарушить хрупкий баланс. Олеся первой откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по лицу Бориса, задержался на линии челюсти, потом на руках — сильных, уверенных, даже слишком спокойных. — Ты ведь специально так делаешь, — сказала она тихо, но с усмешкой. — Сидишь, ешь, смотришь и будто проверяешь меня. Борис поднял глаза, чуть приподняв бровь: — Проверяю? — Ну да. — Она наклонилась вперёд, играя ложкой. — Ты же следователь. Привычка — видеть насквозь, ловить каждую деталь. Он чуть усмехнулся, но в голосе осталась твёрдость: — Может быть. Только с тобой это не работает. Олеся вскинула подбородок, будто бросая вызов: — Думаешь? — Уверен. — Он положил приборы на тарелку и слегка подался к ней. — Ты слишком стараешься держать маску. А когда человек так старается, он сам выдаёт себя сильнее, чем если бы просто молчал. Внутри неё что-то кольнуло. Сарказм готов был сорваться с губ, но язык вдруг предательски прилип к нёбу. Её спасла привычка — она быстро усмехнулась, спрятав уязвимость: — Красиво сказал. Как будто лекцию читаешь. Борис не стал спорить. Его взгляд был спокойным, но слишком пристальным — от него хотелось отвернуться, но и невозможно было оторваться. — А знаешь, — Олеся чуть прищурилась, — мне даже нравится, как ты смотришь. Но не обольщайся. Я не из тех, кто легко сдаётся. Он откинулся на спинку стула, позволив лёгкой улыбке коснуться губ: — Я и не прошу. Она моргнула, словно не ожидала такого ответа. На секунду её сердце сбилось с ритма, но она снова прикрылась маской. — Хм… значит, всё-таки игра, — пробормотала она, уже тише. — Не игра. — Борис поднялся и собрал их тарелки. — Я предпочитаю называть это… процессом.       Олеся проводила его взглядом, как он спокойно и методично ставил посуду в мойку. Она чувствовала, что этот «процесс» начинает работать не в её пользу: слишком легко он выбивал почву из-под ног, оставляя её безоружной перед его спокойствием. Она резко встала, прошла мимо него, намеренно задела плечом. — Тогда знай, Боря, — бросила она, остановившись у окна и глядя наружу, — я не лабораторная крыса. Если хочешь меня «изучать», будь готов, что я кусаюсь. Борис обернулся, его голос прозвучал низко, почти хрипло: — Я уже понял. Он подошёл ближе, не касаясь, но его тепло ощущалось рядом. Олеся сжала подоконник, делая вид, что сосредоточена на огнях улицы. Но внутри у неё всё переворачивалось: злость, интерес, желание — всё смешалось в один опасный коктейль. — Опасно быть рядом со мной, — сказала она, не оборачиваясь. — А с тобой — интересно, — тихо ответил он. И в этой тишине между ними повисло что-то новое — не просто сарказм или игра в доверие. Это было почти признание, но ни один из них не рискнул произнести его вслух.       Олеся всё ещё смотрела в окно, когда почувствовала, как он подошёл ближе. Слишком близко. Тепло его тела било в спину, дыхание касалось виска, хотя он ни разу не позволил себе прикоснуться. Она обернулась резко, чтобы не показать слабость — и едва не столкнулась с ним лицом к лицу. Их разделяли считанные сантиметры. — Ты специально? — её голос прозвучал тише, чем хотелось. Борис не отступил. Его глаза блеснули, но взгляд оставался спокойным, твёрдым: — А если да? Сердце Олеси гулко стучало в груди. Она подняла руку, будто собираясь оттолкнуть его, но пальцы предательски остановились на его рубашке, сжав ткань у груди. На секунду она ощутила под ладонью его ровное дыхание и силу мышц. — Тогда… — она усмехнулась, пытаясь спрятать дрожь в голосе, — ты играешь с огнём. — Мне не привыкать, — ответил он почти шёпотом. Между ними повисла пауза — та самая, когда всё решает одно движение. Олеся задержала дыхание, поймав себя на том, что впервые за долгое время хочет, чтобы этот мужчина сделал шаг ближе. Но Борис резко отстранился, будто оборвал тонкую нить. Он прошёл к шкафу, достал бокалы и, не глядя на неё, сказал: — Вино будешь? Её губы дёрнулись в усмешке. — Трус. Он повернул голову и впервые за вечер позволил себе откровенную, чуть наглую улыбку: — Или умный. Олеся фыркнула, но сердце у неё всё ещё колотилось так, что трудно было дышать. Уманова усмехнулась на его слова, но усмешка быстро сошла с лица. Она видела его профиль в свете лампы: уверенный, спокойный, и именно это выводило её из себя. — Умный, значит? — повторила она, делая шаг к нему. — А может, просто боишься? Борис поставил бокалы на стол. Медленно повернулся. И шагнул навстречу. Теперь она снова оказалась прижатой к окну, но на этот раз не сопротивлялась. Его взгляд держал её крепче, чем руки. — Чего именно я должен бояться? — тихо спросил он. Олеся дерзко вскинула голову, но голос предательски дрогнул: — Себя. Он наклонился ближе. Она ощутила его дыхание на губах, и всё внутри перевернулось. В голове мелькнуло: "стоп, это ошибка, ты не должна…" Но тело уже не слушалось. Олеся первой сократила расстояние — едва заметно, на полсантиметра. И этого оказалось достаточно: их губы встретились. Сначала осторожно, будто каждый проверял — позволено ли. Но уже через мгновение он прижал её ближе, и она сжала его рубашку сильнее, отвечая жадно, с тем самым вызовом, который всегда был между ними. Время исчезло. Был только этот вкус, это тепло и бешеный стук сердца, который теперь бился в унисон с его. Когда они наконец оторвались друг от друга, дыхание обоих было сбивчивым. — Ну вот, — выдохнула Олеся, стараясь скрыть дрожь. — Теперь ты вляпался. Борис усмехнулся, но в глазах было куда больше, чем лёгкая ирония: — Похоже, не только я. Она опустила взгляд, но улыбка всё равно прорвалась сквозь маску.