Часть 8

      Утро встретило их тишиной. В квартире слышалось только гудение холодильника и далёкий шум машин за окном. Олеся вышла на кухню первой. Волосы собраны кое-как, футболка на ней — его, Тарасова. Села за стол, обхватив кружку ладонями. Казалось, она не замечает, что чай остыл. "Зачем я это сделала?" — пронеслось у неё в голове. Она ведь обещала себе не поддаваться. С ним опасно. С ним нельзя — слишком правильно, слишком близко к тому, что может разрушить её тщательно построенную броню. Но при воспоминании о том, как он прижимал её к себе, у неё внутри всё снова сжалось. Ей хотелось ещё. Дверь открылась, и в кухню вошёл Борис. Сухой, собранный, будто ничего не произошло. — Доброе утро. Она вскинула взгляд, ожидая сарказма, намёка, хоть какой-то реакции. Но его лицо было каменным, только глаза задержались на ней чуть дольше обычного. — Утро как утро, — бросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Он налил себе кофе, сел напротив. Пауза между ними длилась слишком долго. "Для него это, наверное, ничего не значит", — подумала Олеся. — "Слабость. Порыв. Он же такой — сам себе хозяин. А я? Я, похоже, опять дура." — Вчера… — начал Борис, но оборвал фразу, будто передумал. Олеся прищурилась. — Что — вчера? Он посмотрел прямо в глаза. — Это не должно повториться. Она усмехнулась, но внутри всё оборвалось. — Конечно. Следователь и преступница. Какая романтика, правда? — её голос был ядовитым, но взгляд предательски дрогнул. Борис откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Ты сама понимаешь. У нас сделка. Дело. Я не могу позволить себе… — он замолчал, подбирая слова. — Слабость? — подсказала она, с нажимом. — Так и скажи: я для тебя ошибка. — Я не это имел в виду. — Его голос был твёрже, чем он хотел. — Но если ты начнёшь играть в чувства, мы оба проиграем. Олеся резко встала, стул заскрежетал по полу. — Значит, это только игра? Для тебя? Он смотрел на неё долго, будто боролся сам с собой. Потом медленно поднялся. — Для меня это опасность. Она сделала шаг к двери, но остановилась. Повернулась, прикусив губу. — Знаешь что, Боря? — её глаза блестели от злости и чего-то ещё. — Если уж кто-то из нас и проиграет — то не я. Она ушла в гостиную, громко хлопнув дверью. А Борис остался на кухне, глядя в пустую кружку. Внутри у него всё клокотало: желание, злость, страх. Он понимал — она права. Но ещё больше понимал другое: эта девчонка уже слишком глубоко в нём засела.

***

      Вечер опустился на квартиру тихо, почти незаметно. Борис сидел в спальне, разложив на столе документы. Его вид говорил о полной сосредоточенности, но внутри всё время возвращалось воспоминание о её губах. Он злился на себя за то, что позволил этому случиться. Дверь в его комнату открылась.       Олеся вышла — босая, в его же рубашке, застёгнутой лишь на пару пуговиц, и коротких шортах, которые едва виднелись из-под ткани. В руках у неё была книга, но держала она её больше как реквизит, чем ради чтения. — У тебя тут скучно, Боря, — сказала она, проходя мимо дивана. — Только бумаги да кофе. Он поднял глаза и мгновенно напрягся. — Олеся… — Что? — она села в кресло напротив, поджав ноги и откровенно расправив подол рубашки так, чтобы белая кожа бедра бросалась в глаза. — Мы же просто живём вместе. Разве я не могу чувствовать себя свободно? Борис сжал ручку так, что та чуть не треснула. — Ты знаешь, что делаешь. Она прищурилась, облокотилась на подлокотник и уронила голову на ладонь. — А ты знаешь? — её голос был мягким, почти ленивым. — Ты же сам говорил: я умею носить маску. Может, это тоже она. Он резко отложил документы. — Прекрати. — Боишься? — её улыбка была дерзкой, но глаза выдавали азарт. — Ты же мужчина, сильный, умный. А дрожишь, как мальчишка. Борис встал. Подошёл к креслу и навис над ней. Его тень закрыла свет лампы, и теперь она смотрела на него снизу вверх. — Думаешь, я не справлюсь? — его голос был низким, срывающимся. Олеся провела языком по губам. — Думаю, ты уже проиграл. И это был её просчёт. Он резко схватил её за подлокотники кресла, наклонился так близко, что их лица разделяли считанные миллиметры. — Хочешь играть? — прошептал он. — Тогда знай: правила устанавливаю я. Олеся почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она ожидала злости, сарказма, даже отстранённости. Но не этого — не такой хищной близости. Сердце бешено стучало, дыхание сбивалось. Она успела вымолвить только: — А если я не подчинюсь? Его губы почти коснулись её, горячее дыхание обожгло кожу. — Тогда я сделаю так, что ты сама захочешь. Она закрыла глаза — и мир вокруг растворился. Думая, что он остановится, что отступит, как утром. Но на этот раз Борис не собирался. Его губы накрыли её резко, требовательно. Поцелуй не был осторожным — в нём чувствовалась злость, накопленное желание и та самая слабость, от которой он так бежал. Олеся застонала в ответ, вцепившись пальцами в его рубашку. Её тело само потянулось навстречу, сгорая от тепла. Все слова, все насмешки — исчезли. Оставались только его руки, крепко державшие её за подлокотники кресла, и жадный, жгучий вкус его губ. Она попыталась вырваться — не потому что хотела, а чтобы сохранить видимость контроля. Но он отпустил только для того, чтобы поймать её лицо ладонями и поцеловать ещё глубже, так, что у неё закружилась голова. Когда их губы разомкнулись, Олеся тяжело дышала, лоб её почти касался его лба. — Ты… — прошептала она, голос сорвался, — …с ума сошёл. — Возможно, — ответил он так же тихо, его дыхание всё ещё обжигало её губы. — Но ты тоже. Она вскинула взгляд, её глаза горели вызовом и страхом одновременно. — Думаешь, это что-то значит? — Знаю, что значит, — сказал он прямо, не мигая. Олеся прикусила губу, не в силах скрыть дрожь. Она ненавидела — но и жаждала этого человека. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно: потому что игра перестала быть игрой. Он выпрямился, отстранившись, будто борясь сам с собой. — Всё, хватит, — сказал он хрипло. — Иначе мы зайдём слишком далеко. Олеся откинулась в кресло, стараясь вернуть себе дыхание. Она усмехнулась, но в голосе дрожала слабость: — Боря… поздно. Мы уже зашли. Олеся сидела в кресле, чувствуя, как под её кожей до сих пор бегут искры. Он стоял напротив, тяжело дыша, словно только что прошёл бой. Между ними повисла тишина — слишком насыщенная, чтобы быть спокойной. Она медленно встала. Их глаза встретились — и уже не отрывались. — Значит, хватит, — усмехнулась она, подходя ближе. — А сам горишь. Борис смотрел на неё так, будто каждое её движение было испытанием для его воли. — Если продолжишь, я не остановлюсь. — И кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался? — её голос был хриплым, с вызовом, но в нём звенело что-то новое — желание, от которого она сама пугалась. Он шагнул к ней, схватил за талию. Она не отстранилась. Напротив — прижалась, будто бросая вызов до конца. Их губы снова встретились, но теперь без борьбы: страстно, голодно, словно они оба ждали этого слишком долго. Его ладони скользнули по её спине, притягивая ближе, её пальцы вплелись в его волосы. Она ощущала, как он сдерживается — не позволяет себе шагнуть дальше, хотя каждый его поцелуй был на грани срыва. Олеся оторвалась первой, её дыхание было сбивчивым, губы припухли от поцелуев. — Вот так, следователь, — прошептала она, — теперь мы оба виноваты. Он провёл пальцем по её щеке, задержавшись у подбородка, и наклонился снова, но в последний момент остановился. Его лоб коснулся её лба. — Ты сводишь меня с ума. Она усмехнулась сквозь дрожь: — Отлично. Значит, я делаю всё правильно. Он отпустил её, шагнул назад, будто опасался, что ещё секунда — и он потеряет контроль окончательно. — Спать, Уманова. — Его голос прозвучал жёстко, но глаза выдавали совсем другое. Она медленно прошла мимо, намеренно задевая его плечом. На пороге оглянулась и бросила через плечо: — Не забудь, Боря… я кусаюсь. Дверь её комнаты захлопнулась. А он остался в спальне, сжимая кулаки и глядя в темноту. Внутри всё горело — желание, злость, страх. Но сильнее всего было чувство, которое он не хотел признавать: он уже не мог представить эти стены без неё.       Утро застало их в квартире в какой-то зыбкой тишине. Борис вышел из спальни сонный, взъерошенный, босиком, и на автомате направился на кухню. Но дорога туда шла через гостиную. И именно там он наткнулся на Олесю. Она стояла у дивана, куда вечером бросила свои вещи, и сейчас торопливо переодевалась. На ней было только нижнее бельё и распахнутая блузка, которую она ещё не успела застегнуть. Борис замер на секунду. Сначала — как будто мозг не сразу понял, что видит. Потом взгляд сам скользнул по её телу — слишком откровенно, слишком жадно, хотя он тут же себя за это возненавидел. — Чёрт… — только и выдохнул он, отворачиваясь. — Извини. Олеся подпрыгнула от неожиданности, хватанула блузку, прижимая её к груди, и вспыхнула так, что щеки горели огнём. — Ты совсем офигел?! — её голос дрожал — от злости или от смущения, сама бы не разобрала. — Нельзя нормально предупредить, что идёшь? — Я… на кухню шёл, — пробормотал он, почесав затылок и уставившись куда-то в пол, хотя внутренне его терзало: картинка её тела застряла намертво. — А глаза куда девать, не научили? — процедила она, но в голосе слышалось больше смущения, чем настоящей ярости. Борис, всё ещё не поднимая взгляд, выдохнул сквозь зубы: — Научи. А то, похоже, я давно всё забыл. И в комнате повисла напряжённая тишина: она застёгивала пуговицы дрожащими руками, он стоял, упрямо глядя в сторону, но внутри обоих кипело. Олеся всё ещё возилась с пуговицами, пальцы упрямо дрожали, и чем больше она старалась казаться спокойной, тем очевиднее было, что её трясёт. — Ну что, налюбовался? — бросила она, даже не глядя на него. Борис чуть усмехнулся уголком губ — сухо, почти зло. — Не успел. Ты слишком быстро прячешься. Она резко подняла взгляд, готовая взорваться, но встретила его глаза — тяжёлые, тёмные, те самые, от которых её почему-то начинало бросать в жар. — У тебя что, совсем стыд потерялся? — голос её дрогнул, но она старалась держать оборону. — Я тебе не из твоих… этих. — Знаю, — спокойно отрезал он. — Вот и проблема. Олеся запнулась. Слова ударили по ней сильнее, чем хотелось бы признать. Она уже застегнула последнюю пуговицу, но всё равно стояла, сжимая края блузки, словно это могла быть броня. — У тебя с головой беда, Тарасов, — выдохнула она, обойдя его почти вплотную. Он не двинулся. Только тихо ответил, когда она уже почти миновала: — Может быть. Но не только у меня. Она резко остановилась на полушаге, сердце в груди сбилось с ритма. И ненавидела себя за то, что эти слова задели.       Борис направился на кухню, стараясь дышать ровно, будто он просто идёт за кружкой кофе, а не только что видел Олесю… почти голой. Он включил воду в кофемашине, издавая привычный тихий шум, и старался сосредоточиться на движениях: засыпать кофе, налить воду, проверить фильтр. Олеся же, присев за стол с кружкой чая, пыталась устроить видимость полной непричастности. Её пальцы нервно сжимали край чашки, а взгляд время от времени скользил к нему, будто непреднамеренно, и тут же отводился. — Ну что, — начала она через минуту, — решился на утренний кофе или продолжишь наблюдать за мной издалека? Борис не оборачивался, только сказал ровным тоном: — Решил, что кофе полезнее, чем наблюдать. Она фыркнула, но в глазах блеснула едва заметная улыбка. — Серьёзно? — приподняла бровь. — Никто никогда так не говорит, когда видит меня в… скажем так, уязвимом состоянии. — Потому что я не любой, — тихо произнёс он, не поднимая взгляда. — И это работает в обе стороны. Олеся почувствовала, как сердце дрогнуло, и слегка сжала кружку, пытаясь удержать привычную маску сарказма: — Ага… «работает в обе стороны». Похоже, теперь у нас новые правила игры, да? Борис наконец повернулся к ней, но взгляд его был ровный, сдержанный, словно он намеренно выбирал момент, чтобы не дать эмоциям прорваться наружу. — Да. И первый урок: молчание и терпение — лучшие союзники. Олеся фыркнула, но уже без злости: — Молчу… Но учиться буду с твоим видом «вечно серьёзного». Между ними повисла лёгкая, почти невидимая игра. Они сидели за столом, делая вид, что обычный утренний ритуал — кофе, чай, завтрак. Но каждая тишина, каждый взгляд, каждый жест были наполнены тем напряжением, которое невозможно было игнорировать. И чем дольше они сидели, тем сильнее ощущалось: прошлое, маски, сарказм — всё это сейчас мало что значило. Здесь и сейчас существовали только они и эта тонкая, едва уловимая нить притяжения, которую оба старались не признавать, но уже не могли от неё уйти.

***

      Борис, слегка спеша, надел пиджак, взял ключи и сказал: — Мне срочно нужно быть на работе. Следи за собой, и никаких глупостей. Олеся кивнула, стараясь скрыть внутреннее волнение за привычным сарказмом: — Да-да, работай. А я тут буду… «следить за собой». Дверь захлопнулась, и квартира осталась пустой, только тихий звук улицы проникал через окна. Она присела на диван, пытаясь вернуть себе спокойствие, когда телефон завибрировал. На экране высветилось сообщение: "Ты что, сучка, решила нас заложить? Забыла, кто тебя из дерьма вытянул?" Олеся замерла, сердце пропустило удар. Внутренний сарказм и привычная ирония мгновенно исчезли. Руки дрожали, когда она держала телефон. — Чёрт… — выдохнула она. — Они не просто помнят… Они следят. Она быстро проверила окна, двери, убедилась, что никого рядом нет. Но чувство опасности, будто прошлое нагрянет в любой момент, заставляло кровь стыть в жилах. Телефон снова завибрировал — неизвестный номер, короткое сообщение, без подписи. "Мы знаем, где ты. Борис Тарасов — только начало." Олеся почувствовала, как привычная маска сарказма и самоуверенности трещит по швам. Её мысли сразу же обратились к Борису: он был на работе, она одна, и теперь её прошлое — то самое дерьмо, от которого он её пытался спасти — снова напоминает о себе. Сжимая телефон, она тихо пробормотала себе под нос: — Вот и первый урок: безопасной жизни не бывает. И впервые за долгое время Олеся ощутила, как остро нуждается в Борисе — не как в раздражающем соседстве, не как в саркастическом контрапункте, а как в настоящей защите, которая может реально спасти жизнь.       Олеся села на край дивана, телефон всё ещё в руке. Сердце колотилось так, будто оно знало: сейчас каждый шаг решает больше, чем просто её день или вечер. В голове пронеслись варианты: Собрать вещи и свалить по-тихому. Вернуться к «своим», к тем, кто давно ждал её ошибки. Но что она скажет? Признание? Покаяние? А если это окажется ловушкой? Она знала, что те, кто писал эти смс, могут быть опаснее, чем казалось на первый взгляд. И если её поймают… не будет и шанса оправдаться. Сотрудничать с Борисом. Остаться здесь, раскрыть хоть малую часть правды, довериться человеку, который уже доказал, что способен защитить её. Но доверие — оно всегда рискованно. Она ещё ничего не рассказала, а каждый новый факт мог бы разрушить её позицию или поставить под угрозу его самого.       Олеся закрыла глаза, глубоко вдохнула. Она ощущала холодок страха, который скользил по спине, но одновременно — странную тёплую тяжесть внутри: это был тот момент, когда жизнь и смерть пересекались, а решение зависело только от неё. — Чёрт… — выдохнула она, едва слышно, — а если я ошибусь, всё закончится мгновенно. Она открыла глаза и посмотрела вокруг: аккуратная квартира, порядок, запах кофе, тихий свет, который успокаивал, но не снимал напряжение. Здесь было безопаснее, чем на улицах прошлого, и каждый момент в этом пространстве мог стать шансом. Олеся вздохнула и, сжимая телефон, словно выбирая между пушкой и спасательным жилетом. Она поднялась, быстро собрала сумку, проверила окно и дверь. Каждый её шаг отдавался внутренним тревожным эхом, словно предупреждая: один неверный шаг — и всё может кончиться. И в этом моменте она поняла: жизнь, как всегда, давала второй шанс, но цену придётся платить — честностью, смелостью… и доверием.       Олеся присела снова на диван, телефон в руке, глаза широко раскрыты. Внутри всё бурлило: страх, раздражение, привычная дерзость, но поверх всего этого — странное чувство, что сейчас на кону не просто её свобода, а сама жизнь. Она поднялась, медленно ходя по комнате, будто пытаясь растоптать тревогу ногами. Каждый шаг отдавался эхом в пустой квартире. Мысли метались: «Собрать вещи и свалить… Вернуться к ним… Но тогда мне придётся признавать, что я всё это время скрывала… Или остаться с Борисом… Он — единственный шанс… Он может защитить». Телефон снова завибрировал, но она не стала сразу смотреть: дрожь в руках будто подсказывала — чем медленнее, тем безопаснее. Медленно, будто в замедленной съёмке, она провела пальцем по экрану. На экране было короткое: "Не думай, что сможешь уйти. Мы всё знаем. Мы придём." Сердце забилось ещё быстрее. Олеся сжала телефон, сжимая его так, что ногти впились в ладонь. Её привычная язвительность мгновенно исчезла — осталась только чистая, голая тревога. Она подошла к окну, заглянула на улицу, проверила подъезд. Никого. Пусто. И всё же ощущение, что кто-то наблюдает, не покидало. — Отлично… — пробормотала она себе под нос. — Как всегда, всё усложнено.       В голове пронеслись образы Бориса: его спокойствие, уверенность, умение держать всё под контролем. Она вспомнила, как он говорил о защите, о том, что хочет помочь. Как бы сильно она ни старалась это игнорировать, чувство, что сейчас единственный шанс — остаться и довериться ему, стало почти физически ощутимым. Собрать вещи и убежать означало вернуться к своим, признать прошлое, раскрыть себя врагам. Остаться с Борисом — значит рискнуть, довериться, но получить защиту и шанс начать всё с чистого листа. Олеся медленно села на край дивана, держа телефон на коленях. Она глубоко вдохнула, ощущая, как холодок тревоги стелется по позвоночнику, и впервые за долгое время задумалась о настоящей цене выбора. — Ладно… — выдохнула она, — буду играть по его правилам. Но… на своих условиях. С этой мыслью она поднялась, проверила двери и окна, убедилась, что квартира безопасна, и села обратно. Сердце всё ещё колотилось, но внутри появилось что-то новое: ощущение, что она не просто выживает, а делает шаг в сторону другой жизни, где она не просто пешка в чужой игре, а участник со своими шансами и решениями. И пока тени на стенах медленно расползались по комнате, она снова посмотрела на телефон, крепко сжимая его: — Значит… игра начинается.