Часть 16

      Олеся проснулась первой. Сначала она даже не поняла, где находится: свет из окна резал глаза, а тело было расслабленным и непривычно тяжёлым. И только потом она ощутила, что лежит не одна. Тепло. Сильная рука, перекинутая через её талию. Тихое дыхание у виска. Запах его кожи, впитавшийся в подушку. Она осторожно повернула голову — и увидела его. Борис спал, уткнувшись лбом в её волосы, а ресницы едва заметно дрожали во сне. На щеках лёгкая щетина, губы расслаблены, и в этот момент он казался не тем жёстким капитаном, которого боялись и уважали, а просто мужчиной. Её мужчиной. Олеся не удержалась и кончиками пальцев коснулась его лица. Провела по линии скулы, по губам. Он чуть дёрнулся во сне, но не проснулся. Она улыбнулась сама себе — та самая улыбка, от которой у неё внутри разливалось тепло. — И всё-таки ты не трус, Боря, — шепнула она, почти неслышно.       Будто услышав, он открыл глаза. Голубые, чуть затуманенные после сна, но всё такие же. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и казалось, что никакие слова не нужны. — Доброе утро, — его голос был хриплым и низким. — Доброе, — ответила она, и в этот момент её щёки вспыхнули. Он усмехнулся, подтянул её ближе и поцеловал в висок. — Не отворачивайся. Мне нравится смотреть, как ты краснеешь. — А ты невыносим, — буркнула она, пряча улыбку в его груди. Он засмеялся тихо, но этот смех звучал так свободно, будто вместе с ней он сбросил весь груз прошедших дней. Они ещё долго лежали, не торопясь вставать. Она чувствовала себя удивительно спокойно — впервые за долгое время не нужно было никуда бежать, ничего доказывать. Просто быть рядом. А когда он всё-таки встал, ворча, что «кофе сам себя не сварит», и пошёл босиком на кухню, она поймала себя на мысли, что впервые по-настоящему поверила: у них есть будущее.       На кухне было прохладно и тихо. Сквозь занавеску пробивался солнечный свет, рисуя на столе золотые полосы. В раковине — несколько немытых кружек и тарелок, на подоконнике — забытая пачка сигарет, рядом пустая кружка с тёмным следом от кофе. Кухня выглядела так, будто хозяин жил здесь в одиночку и не особо заботился о порядке. Борис, босой и с растрёпанными волосами, стоял у плиты и лениво помешивал кофе в турке. На нём были только спортивные штаны, спущенные чуть ниже бёдер, и повязка на плече под футболкой — напоминание о вчерашнем. — Ты знаешь, что у тебя холодильник — это отдельная трагедия? — раздался за спиной сонный голос Олеси. Она вошла на кухню, кутаясь в его футболку, которая была ей чуть ли не до колен. Волосы растрёпаны, глаза ещё не до конца проснулись, но в этом виде было что-то настолько домашнее, что Боря поймал себя на том, что улыбается. — Трагедия? — он приподнял бровь, не оборачиваясь. — Это стратегический запас. Мужской. Она открыла дверцу холодильника, скептически осмотрела его содержимое и издала звук, похожий на «фу». — Сосиски, кетчуп и банка пива. Вот и вся стратегия. — Ты забыла про огурцы, — невозмутимо ответил он, снимая турку с плиты. — И вообще, это база выживания. — Знаешь, если бы меня держали здесь, как в том ангаре, я бы тоже сигнал SOS послала, — усмехнулась она, доставая тарелку. Он обернулся и посмотрел на неё так, что она чуть не подавилась собственной шуткой. — Хорошо, что тогда ты послала его мне. На секунду повисла тишина. Она отвела взгляд, чтобы скрыть вспыхнувший румянец, и занялась хлебом. — Давай я хотя бы сделаю тосты. Иначе ты решишь накормить меня сосисками — и я сбегу, — сказала она, включая тостер. — Не сбежишь, — уверенно бросил он, наливая кофе по кружкам. — Теперь я за тобой присмотрю. Он поставил перед ней кружку, и Олеся вдруг поняла, что это самый странный, но самый счастливый завтрак в её жизни: они вдвоём, в его кухне, босиком, с хлебом, который подпрыгивает в тостере. И никакой ангар, никакая тень прошлого — всё это будто растворилось. Она подняла взгляд и встретилась с ним глазами. — Боря… Мне нравится это «теперь». Он усмехнулся и слегка коснулся её руки. — Тогда привыкай. Звонок раздался так громко, что Олеся вздрогнула и едва не выронила тарелку. Борис только поморщился, бросив взгляд в сторону двери. — Кто в такую рань… — пробормотал он и, отставив кружку с кофе, пошёл открывать.       На пороге стоял Владимир Викторович. В строгом пиджаке, с привычным холодным выражением лица и папкой под мышкой. Его глаза на секунду задержались на Боре — растрёпанном, босом и в спортивных штанах. — Тарасов, — сухо произнёс Пригов, но уголок губ дрогнул. — Выглядите… бодро. — Володя, утро доброе, — Борис опёрся о косяк и даже не подумал смутиться. — Кофе будешь? Пригов хотел ответить что-то резкое, но его взгляд вдруг сместился за спину Тарасова.       Олеся, замирая, выглянула из-за плеча Бори. На ней была его футболка, которая сползала с одного плеча, и босые ноги. Она выглядела одновременно смущённой и упрямой: будто знала, что выглядит «палевно», но отступать не собиралась. Мгновение тишины повисло, как в плохой комедии. Пригов хмыкнул, чуть приподнял брови и, опустив глаза обратно в папку, произнёс: — Я смотрю, реабилитация проходит по плану. — По моему плану, — усмехнулся Борис и слегка прикрыл Олесю за собой. — Ну что, заходи, не стой на сквозняке. — Спасибо, — в голосе Пригова слышался тонкий сарказм. Он переступил порог, оглядел кухню, где на столе стояли две кружки и дымящиеся тосты, и добавил: — Идиллия. Хоть фото на отчёт. Олеся едва сдержала смешок и быстро спряталась обратно за Борю, чувствуя, что её щёки горят. Борис же спокойно пожал плечами: — Так и запиши: объект под охраной, в полной безопасности. Кормлю, пою, даже выгуливать собираюсь. Пригов тяжело вздохнул, закрыл папку и глянул на него поверх очков: — Главное, Боря, не перепутай служебные обязанности с… личными увлечениями. — А разве есть разница? — ухмыльнулся Тарасов. И тут даже Олеся не выдержала — прыснула со смеху, закрыв лицо ладонью.       Пригов уселся за стол, аккуратно положив папку рядом с тарелкой с тостами. Его строгий костюм и холодный взгляд резко контрастировали с уютным хаосом кухни: хлебные крошки, турка с недопитым кофе и босая Олеся в футболке Тарасова. Она постаралась сделать вид, что всё нормально, и принесла ещё одну кружку. Но когда протягивала её Владимиру Викторовичу, краем глаза заметила, как он внимательно смотрит на её обнажённые ноги. Щёки вспыхнули мгновенно. — Спасибо, — сухо кивнул он, принимая кружку. — Хоть кофе тут нормальный. Борис хмыкнул: — Видишь, Ума, мои стратегические запасы работают. Даже ФСБ одобряет. — Угу, — протянула она, усаживаясь обратно рядом с ним и пытаясь спрятать ноги под столом. Повисла пауза, в которой слышался только щёлк тостера. Пригов открыл папку и начал листать бумаги. — По делу, Тарасов, — наконец произнёс он, словно игнорируя весь этот бытовой фарс. — Люди из ангара дают показания. Всё идёт к тому, что Уманова выступит главным свидетелем. Олеся чуть вздрогнула, и Борис незаметно сжал её руку под столом. — Я готова, — тихо сказала она. — Если это поможет закрыть всё раз и навсегда. Пригов поднял взгляд — и впервые смягчился. На секунду, но этого было достаточно, чтобы Олеся почувствовала: он не враг. — Поможет, — кивнул он. — Но тебе придётся отвечать и на неудобные вопросы. Про прошлое, связи, деньги. — Я знаю, — её голос дрогнул, но Боря тут же перебил: — Она справится. Пригов скосил глаза на Тарасова, потом снова на Олесю — сидящих рядом, слишком близко, с переплетёнными пальцами, хотя они будто старались это скрыть. Он усмехнулся краем губ. — Ладно. Вижу, «групповая поддержка» у вас на уровне. Олеся смутилась ещё сильнее и поспешно потянулась за тостом, лишь бы занять руки. Боря, наоборот, только ухмыльнулся: — Поддержка — ключ к успеху, Володя. — Особенно когда пациент ещё даже не восстановился после операции, — сухо заметил Пригов, кивая на повязку у него на плече. — Всё под контролем, — отмахнулся Борис. — Видишь, уже хозяйничаю. — Скорее, хозяйничают за тебя, — Пригов перевёл взгляд на Олесю, и та чуть не уронила кусок хлеба от смущения. Повисла ещё одна пауза. И только когда Пригов сделал глоток кофе, Борис наклонился к нему и тихо добавил: — Главное, Володя, ты же никому фото с этого утра не покажешь? Пригов кашлянул, будто подавился, и буркнул: — Работа у меня серьёзная, Боря. Не до фото. Но уголки его губ дрогнули, а у Олеси за спиной он явно заметил скрытую улыбку. Пригов отложил папку и долго смотрел на Бориса поверх очков. Потом нехотя произнёс: — Скажу прямо. Суд будет. И хотя твоя… гм… Уманова проходит как главный свидетель, срока избежать не получится. Нам удалось сбить его до условного. Но всё равно — в её биографии это останется.       Олеся резко подняла глаза. Слово «срок» больно резануло. Она сделала вид, что спокойно пьёт кофе, но руки предательски дрогнули. Борис тут же уловил её состояние. Он мягко погладил её по руке и сказал ровным тоном: — Ума, сходи-ка, пожалуйста, проверь, не забыл ли я выключить ноутбук. Она нахмурилась: — Борь… — Прошу, — он посмотрел так, что она поняла — сейчас разговор не для её ушей. Нехотя, но подчинилась: поднялась и вышла в коридор, оставив их вдвоём.       Пригов дождался, пока дверь тихо прикроется, и сразу сказал: — Ты же понимаешь, Боря. Это не моё решение. Бумаги, подписи, формулировки — всё уже крутится. — А я тебе другое скажу, — Борис наклонился вперёд, сжав кулаки на столе. Его голос был низким и твёрдым. — Она не заслужила, чтобы всю жизнь таскала за собой эту метку. — Не заслужила? — приподнял брови Пригов. — Она связалась с этими людьми, жила по их правилам, прикрывала их бизнесы. Если бы не похищение, ещё неизвестно, сколько бы это продолжалось. Борис ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула ложка. — Она вырвалась, Володя! Ты знаешь, что они бы с ней сделали, если бы я опоздал на час?! Пригов спокойно поправил очки, хотя в глазах мелькнула искра. — Я знаю. Но у закона нет категории «пожалели». Есть «виновен» и «невиновен». Борис наклонился ближе, почти шепотом, но в его голосе чувствовалась сталь: — Сделай так, чтобы она вообще не фигурировала как подсудимая. Скажи, что она сотрудник под прикрытием, что пошла на сделку ради следствия. Я не знаю. Но сотри этот условный к чёрту. Она должна начать жизнь заново. — Ты просишь меня сфальсифицировать документы? — холодно уточнил Пригов. — Я прошу тебя как друг, — жёстко ответил Борис. — Как человек, который знает цену этой девчонке.       Повисла долгая пауза. Пригов откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. Он явно боролся с собой: между инструкцией и личным отношением. — Ты понимаешь, Борь, — наконец произнёс он тихо, — если я сделаю это, мне придётся отвечать перед своими. — А я возьму её на себя, — мгновенно ответил Тарасов. — Любые проверки, любой контроль — всё на мне. Только убери её из списка подозреваемых.       Владимир Викторович тяжело вздохнул и покачал головой: — Чёрт ты упрямый. — Потому что это не игра, Володя, — Борис смотрел ему прямо в глаза. — Это её жизнь. Тарасов жёстко, почти с военной прямотой, глянул на Пригова. В глазах — не просьба, а решимость. — Слушай, Володь, — тихо, но так, что слышалось напряжение, — я тебе по-человечески говорю. Уманова под моей ответственностью. Полностью. Я не просто поручусь — я сделаю всё, чтобы она не вернулась туда, где была. Ни к людям, ни к делам. Она сама готова сотрудничать, готова выложить всё. Но условный срок? Нет. Она не заслужила ходить с этим клеймом. Пригов шумно выдохнул, потер переносицу: — Боря… ты понимаешь, что просишь невозможное? Суд — это не мой кабинет. Есть процесс, есть приговор. — А я понимаю, — перебил его Тарасов, голос стал твёрже. — Но есть и человеческое решение. Ты же знаешь, что иногда одно слово сверху меняет всё. Я не прошу "спустить на тормозах". Я прошу исключить её из списка подозреваемых и перевести в свидетели. Ты видел её глаза? Она готова впервые в жизни начать с чистого листа. Я не позволю, чтобы её прошлое сломало ей будущее.       Пригов замолчал. Боря не моргал, давил авторитетом, а за его спиной, в глубине квартиры, тихо звякнуло что-то — Олеся, должно быть, затеяла небольшую уборку, чтобы не подслушивать, но всё равно ловила каждое слово. — Ты готов отвечать за неё? — наконец спросил Пригов, устало. — Больше, чем за себя, — отрезал Боря. — Я вытащу её. Хоть зубами. Повисла пауза. В ней было и давление, и тяжесть выбора. Пригов понимал, что Тарасов просто так не отступит. Он тяжело оперся на стол, сцепив пальцы: — Ладно, — сказал Пригов, наконец. — Я дам тебе шанс. Уманова будет исключена из списка подозреваемых. Но пойми одно: это не бесплатный билет. Любая её ошибка, малейшее отклонение — всё вернётся на тебя. На твою ответственность. Борис кивнул, не отводя взгляда: — Я знаю. И больше, чем кто-либо, буду держать её под контролем. Не только чтобы не нарушила правила… а чтобы её жизнь реально началась заново.       Пригов покачал головой, устало, почти с раздражением: — Ты понимаешь, что я этим рискую. Любой, кто узнает, что я пошёл на такое, будет считать меня слабым. Карьера, репутация… всё на волоске. — Тогда считай, что это наш секрет, — Борис слегка ухмыльнулся. — И что твоя репутация — моя ответственность. Ты мне доверился раньше, теперь доверяешь мне снова.       Пригов коротко рассмеялся, хотя смех был сухой: — Ты чертовски упрямый, Тарасов. И твоя девчонка чертовски удачно попала к тебе в руки. Ладно. Я дам это. Но помни: я буду проверять. И если что-то пойдёт не так — я придирусь к каждому твоему шагу. — Считай, что это больше не угроза, а стимул, — Борис улыбнулся, уже без тени сомнения. — Я не подведу её. И не подведу тебя. Пригов кивнул, собрал папку, тяжело встал: — Хорошо. Будем считать, что сделали маленькое чудо. Но не забывай — чудеса не для всех.       Борис проводил его взглядом, потом повернулся к двери в коридор, где тихо стояла Олеся. Её глаза блестели — она поняла, что это решение перевернёт её жизнь. — Всё в порядке, — сказал он мягко, когда она подошла. — Мы сделали шаг. Первый шаг к новой жизни. Олеся кивнула и, не сдерживая улыбку, обняла его за талию, прижимаясь всем телом. В этой тихой кухне, среди тостов и кофе, они поняли: теперь впереди настоящая жизнь.       Дверь за Приговым тихо захлопнулась. В квартире воцарилась тишина — та самая, густая, вязкая, в которой слышен даже шорох дыхания. Боря стоял у двери, будто ещё переваривал весь разговор. Секунду он просто смотрел на задвижку, а потом выдохнул: — Ну, вот и всё. Олеся осторожно заглянула ему в глаза. — «Всё» — это что? — голос её дрогнул, хоть она пыталась казаться уверенной. — Тебя вычеркнули из списка, — Борис провёл ладонью по её щеке. — Условного не будет. Но, — он чуть усмехнулся, — теперь ты, девочка, полностью на моей совести. — А ты уверен, что выдержишь? — спросила она, и в её усмешке прозвучала больше нежность, чем дерзость. — Не уверен, — честно признался Боря. — Но попробую.       Она рассмеялась — тихо, звонко, впервые за последние дни без тени боли в голосе. И сразу прижалась к нему. Борис ощутил, как её волосы щекочут ему подбородок, как тонкие пальцы скользнули за спину, аккуратно обходя место ранения. — Я правда не знаю, что будет дальше, — прошептала она. — Но я знаю одно… если бы не ты, меня бы уже не было. Он хотел что-то ответить, но вместо слов просто крепче обнял её.       Их вечер продолжился уже без лишних разговоров. Олеся, словно боясь отпустить, всё время держала его за руку — когда они садились ужинать, когда Боря ворчал на чайник, который «вечность закипает», когда они растянулись на диване. На мгновение им удалось почувствовать себя нормальной парой: без ангаров, без выстрелов, без ФСБ. Просто мужчина и женщина. — Боюсь, что однажды ты проснёшься и решишь, что я была ошибкой, — вдруг сказала Олеся, лёжа у него на груди. — Ума, — Борис поцеловал её макушку. — Единственная ошибка, которую я мог бы совершить — это отпустить тебя обратно в прошлое. Она замерла, вцепившись в его футболку, и поняла, что впервые за долгое время ей не страшно.              Утро началось не с кофе. Утро началось с того, что Олеся, в огромной футболке Бори, стояла посреди кухни и пыталась разобраться, как работает его кофемашина. — Борис Андреевич, — протянула она тоном прокурора, — это не кофемашина, это пульт от ракеты. Тут кнопок больше, чем у тебя на пульте от телевизора. — Ты просто нажми большую красную, — буркнул Боря из коридора, завязывая шнурок на штанах. — Красную? — Олеся наклонилась, вглядываясь. — А если она сейчас взорвётся? — Значит, ты сделаешь мне доброе утро. Кофемашина, к счастью, не взорвалась. Но кофе при этом выглядел как жидкий уголь. Олеся скривилась, сделала глоток и тут же протянула кружку Боре. — Пей сам. Я не самоубийца. Боря, не моргнув глазом, отхлебнул и пожал плечами. — Нормально. Горько, зато бодрит. — Ты не человек, ты танк, — обиженно сказала она, забирая у него кружку. — И как с тобой вообще жить? — Тебе виднее, — ухмыльнулся Борис. — Ты сама попросилась. Он сказал это спокойно, без упрёка, но Олесю накрыло тепло. Она отвернулась к окну, чтобы он не заметил её улыбку.       Позже, когда Боря ушёл в душ, она решила «разобрать бардак» в его шкафу. Через десять минут на диване уже красовалась гора из аккуратно сложенных футболок, и ещё одна гора — из вещей, которые «нужно выбросить немедленно». Боря вышел из ванной, увидел это и застыл. — Ума, ты что творишь? — Ревизию, — невозмутимо ответила она. — Половина твоих вещей — это позор. Эти штаны, например, я бы даже собаке не оставила. — В этих штанах я прошёл три командировки! — возмутился он. — Тем более! — подхватила она. — У них своя жизнь, свои воспоминания. Пусть они живут на помойке. Они ещё минут десять спорили, пока Боря не сдался. Хотя было видно, что втайне он улыбается.       Вечером они устроились на диване: он листал новости, она, положив голову ему на плечо, прокручивала ленту в телефоне. Казалось бы — тишина и идиллия. — Борь, — вдруг сказала она. — А если я случайно забуду мыть за собой кружку… ты тоже донесёшь на меня Пригову? — Обязательно, — серьёзно ответил он. — И добавлю статью за покушение на святое. — Какое святое? — На порядок, — сказал Боря и чмокнул её в висок. Олеся рассмеялась и впервые за долгое время поймала себя на мысли: так вот она какая, нормальная жизнь       Вечер подходил к концу. Они уже поужинали (борщ из доставленной кастрюли от «соседа-спасителя» — Олеся пообещала научиться готовить «не хуже Пригова»), сидели в гостиной. Телевизор что-то бубнил, но никто его не слушал. Олеся сидела на подлокотнике дивана, болтая босыми ногами. Она была напряжённой, хоть и пыталась прятать это за привычной ухмылкой. — Борь, — начала она, осторожно. — А если всё равно будут шептаться? Ну, там… «Уманова — та самая, которая с криминалом связалась». Ты же понимаешь, от этого клейма не избавиться. Борис поднял глаза от новостей, отложил телефон и спокойно сказал: — Пусть шепчутся. Их жизнь — их проблемы. — Легко сказать, — нервно усмехнулась она. — Ты — герой, офицер, красавец… У тебя друзья в погонах, репутация. А рядом — я. С прошлым, которое ещё недавно тянуло меня в яму. Ты уверен, что тебе это вообще нужно?       Он поднялся, подошёл ближе, встал напротив и посмотрел прямо в глаза: — Олеся. Я знаю, с кем имею дело. И знаешь что? Я тебя не собираюсь ассоциировать с твоими ошибками. Для меня есть только ты. Сейчас.       Она сглотнула, отвернулась, но Боря не дал ей уйти от разговора. Наклонился, чуть приподнял её подбородок пальцами. — Ума, я сказал «сейчас». Не «тогда», не «когда-то». Поняла? — А если я снова накосячу? — вырвалось у неё. Он улыбнулся — той самой кривой улыбкой, от которой у неё сердце делало сальто. — Тогда я тебя пристрелю, — сказал он серьёзным тоном, а потом хмыкнул. — Шучу. Я просто научу тебя не косячить.       Она рассмеялась, но в смехе дрогнули слёзы. Олеся быстро уткнулась ему в грудь, чтобы он не увидел, как её трясёт. — Ты дура, — пробормотал он, гладя её по волосам. — И моя. Она поверила, что прошлое можно оставить там, где ему место — позади.       Утро выдалось удивительно тихим. Без звонков, без визитов, без неожиданностей. Боря впервые за последние дни позволил себе роскошь — не торопиться. А вот Олесю распирало: она уговорила его пойти в магазин «как нормальные люди». — Боря, ну серьёзно! — уговаривала она, стоя в прихожей и затягивая на нём куртку. — Мы же не будем всю жизнь жить доставкой. Я хочу сама выбрать йогурт. — Йогурт? — прищурился он. — Ты уверена, что не виски? — Виски — это к ужину, — невозмутимо парировала она. — А утром — йогурт. В итоге они пошли.       Супермаркет оказался шумным, людным, но до боли обычным. Олеся катала тележку, а Боря шёл рядом, как охрана президента. Его взгляд скользил по людям, фиксировал каждое движение — привычка, от которой он не собирался отказываться. — Тебя можно спутать с личным телохранителем, — хмыкнула Олеся. — Хочешь, я куплю тебе чёрные очки для полного комплекта? — Купи лучше хлеба, — буркнул Борис, но уголок губ дрогнул. У полки с молочкой её взгляд вдруг зацепился за двух женщин. Они что-то шептались, поглядывая в их сторону. Олеся моментально напряглась, пальцы сжали ручку тележки. Вот оно… уже шепчутся. Уже думают: «вот та самая». Боря заметил, как она замерла, подошёл ближе, обнял за плечи и наклонился так, что его голос прозвучал только для неё: — Смотри на меня. Только на меня. Она перевела взгляд, встретившись с его глазами — спокойными, голубыми, как ледяная вода. И вдруг все шепотки перестали иметь значение. — Они правда на нас смотрели… — пробормотала она. — Да пусть смотрят, — пожал плечами Боря. — На такую красоту и я бы смотрел. Олеся рассмеялась, и напряжение рассеялось.       У кассы она на всякий случай полезла за карточкой, но Борис отобрал пакет и оплатил сам. — Боря, я же тоже могу… — попыталась возразить она. — Потом, — отрезал он. — Сейчас — отдыхай. Тебе надо привыкнуть к новой жизни. А моя задача — сделать так, чтобы ты чувствовала себя в ней спокойно. На улице она замедлила шаг и вдруг сказала тихо, почти шёпотом: — Ты даже не представляешь, что для меня значит это «спокойно». Он взял её за руку — открыто, без стеснения. И впервые она позволила себе идти рядом, не оглядываясь.