Часть 17

      Вечером кухня выглядела как поле боя. На столе стояли пакеты с продуктами, половина которых уже перекочевала в холодильник, а другая половина — хаотично разложилась по шкафам. — Так, — сказала Олеся, руки в бока, словно генерал перед построением. — Сегодня готовлю я. — Нет, — сразу отрезал Боря, даже не поднимая глаз от ножа, которым он резал овощи. — «Нет» — это не аргумент, Борис Андреевич, — пропела она, подойдя ближе. — Я хочу попробовать себя в роли добропорядочной женщины. — Тебе для этого ещё детей не хватает и собаки, — фыркнул он. — Готовить буду я. — Отлично, — ухмыльнулась она. — Значит, ты берёшь на себя всё: готовку, уборку, оплату, охрану… А я буду царственно сидеть и критиковать. — У тебя это неплохо получается, — мрачно сказал Боря, кидая овощи на сковородку. — Ну хоть кто-то ценит мои таланты, — не моргнув глазом ответила Олеся, усаживаясь на стул и закинув ногу на ногу.       Минут через десять кухня наполнилась запахом подгоревшего лука. — Так, — подняла палец Олеся, — официальное заявление: у меня отбирают законное право быть самостоятельной. А в довесок ещё и кормят углём. Боря обернулся, смерил её взглядом и произнёс тоном командира: — Ума, молчи и нарезай хлеб. Она демонстративно вздохнула, взяла нож, иронично «поклонилась»: — Слушаюсь, мой генерал.       Ужин получился… съедобным. Но не более. Олеся ковыряла вилкой кусок подгоревшего мяса и с самым серьёзным видом заявила: — Я знала, что всё так и закончится. Я умру не от пули, не от похищения, а от твоей готовки. — Отлично, — сказал Боря. — Тогда на памятнике можно будет написать: «Сгорела на работе. На сковороде». Она прыснула от смеха прямо в тарелку, едва не расплескав соус.       После ужина, когда они вдвоём убирали со стола, спор вспыхнул снова. — Вот объясни, почему я должна мыть тарелки? — поддразнила она, уперевшись руками в раковину. — Я же вроде как гостья. — Ты не гостья, — отрезал Борис. — Ты теперь прописана у меня в жизни. А значит — бери губку. — Прописана, говоришь? — её глаза блеснули. — Значит, уже не отделаешься. — Похоже на то, — усмехнулся он, притянул её за талию и чмокнул в висок. — Так что мой. Олеся закатила глаза, но с улыбкой полезла в раковину.       Через полчаса они уже лежали на диване, притихшие, но с тем самым чувством, которое бывает только после настоящей «семейной» ссоры: когда вроде ругались, но на самом деле стало только ближе. — Борь, — сказала она, зарывшись носом ему в грудь. — Ты в курсе, что мы похожи на старую женатую пару? — В курсе, — пробормотал он. — И меня это пугает. — Меня тоже, — хмыкнула Олеся. — Но, чёрт, мне нравится.       Они уже устроились на кровати — каждый по-своему. Олеся растянулась поперёк, забрав половину одеяла и демонстративно уткнувшись носом в подушку, будто её тут силком удержали. Боря — по-солдатски, на спине, руки за головой, спокойный и будто ни к чему не придирающийся. — Так, — Ума встала с кровати, скрестив руки. — Раз уж у нас одна ванная, предлагаю честно и благородно: дамы — вперёд. Боря хмыкнул, переводя на неё взгляд: — С каких это пор? Ты сама только что изобразила целого генерала на кухне. Генералы после боя в душе первые. — Ах вот как! — она прищурилась. — Значит, ты генерал, а я — рядовой, которому можно ждать до утра? — Нет, — он ухмыльнулся, — ты тот рядовой, который пока болтает, я уже победил. И, не дав ей вставить слово, Тарасов одним движением отстранил её в сторону и исчез в ванной. — Борис! — Олеся возмущённо топнула. — Это наглый захват власти! Из-за двери донёсся его довольный бас: — Привыкай, Умочка. Она, скривившись, плюхнулась на диван, что-то пробурчав про «тиранические методы». Но когда через двадцать минут дверь щёлкнула и Боря вышел, её язвительная речь застопорилась.       Он стоял в коридоре в одних тёмных трусах, вытирая мокрые волосы полотенцем. С воды капало на грудь, плечи блестели, а выражение лица было предельно невозмутимым. — Всё твоё, — спокойно сказал он, кивнув на ванную. Олеся уставилась на него, моргнула пару раз и, конечно же, не удержалась: — Боря… А ты всегда так ходишь? Или это спецпоказ для благодарных зрителей? Он бросил на неё лукавый взгляд, будто намеренно давая ей повод для сарказма: — А ты всегда так краснеешь, когда видишь командира без формы? — И вот скажи мне, — лениво начала Ума, не поднимая головы, — это нормально? Женщина сидит, ждёт, пока мужчина там полчаса устраивает себе курорт, а в итоге видит его, выходящего в трусах. Как будто мы в турецком отеле «всё включено». Боря чуть повернул к ней голову, уголки губ дрогнули: — У тебя явно богатый опыт сравнения. — Конечно, — не осталась она в долгу. — Турция, Египет, теперь вот твоя квартира. География расширяется. Он хмыкнул, протянул руку и просто взял её за запястье — без лишних слов, но с той самой спокойной уверенностью, которая у него получалась лучше всего. — Умка, — тихо сказал он, — ты можешь сколько угодно язвить, но краснела ты так, будто это точно был спецпоказ. Она приподняла голову, встретилась с его взглядом — и снова отвернулась, пряча улыбку. — Тебе показалось. — Ага, конечно, — он не стал спорить. Вместо этого накрыл её ладонь своей. — Ладно, отдыхай. Сегодня ты заслужила не меньше меня. И в комнате воцарилась тишина: только приглушённый шум города за окном и их негромкое дыхание. Боря уже почти задремал, когда Уманова, ворочаясь, вдруг села на кровати. — Нет, так не пойдёт, — пробурчала она, убирая с лица выбившиеся пряди. — Если ты думаешь, что я лягу спать рядом с чистеньким тобой, а сама как после бегства из ангара, то сильно ошибаешься. — Умка, — сонно отозвался он, приоткрыв один глаз, — давай без драм. Ляг уже, и всё. — Конечно, капитан, — усмехнулась она, спрыгивая с кровати. — Я ж всегда мечтала пахнуть, как ты после спецоперации. Скажи ещё: «настоящая женщина обязана пахнуть порохом и адреналином». Он приподнялся на локте и лениво проследил, как она собирается идти в душ. — Ну… в этом что-то есть, — с ухмылкой заметил он. — Только полотенце не забудь, а то соседи опять инфаркт заработают. Она, не оглядываясь, махнула рукой и скрылась за дверью ванной. Через минуту послышался шум воды и её голос, приглушённый паром: — Надеюсь, твоя горячая вода не кончится через пять минут, как у нормальных холостяков. — Нормальные холостяки не отдают свой душ женщине после того, как сами там полчаса стояли, — крикнул он в ответ. — Так что ты в плюсе. — Посмотрим! — донёсся её смех. Боря снова лёг на спину, закрыл глаза и понял, что ему дико нравится этот звук.       Дверь ванной скрипнула, и в спальню хлынул пар с запахом шампуня и геля для душа. Олеся вышла, обернувшись лишь полотенцем, которое держалось на узле чуть выше груди. Капли воды скатывались по её плечам и ключицам, волосы тёмными прядями липли к шее. — Ну что, — лениво бросила она, поднимая взгляд на Борю. — Доволен? Теперь я официально пахну не порохом, а твоим шампунем с каким-то подозрительно «мужским» названием. — «Ледяная сталь», — хмыкнул Тарасов, приподнимаясь на локтях. — Специально брал, чтоб на меня женщины не покушались. Она скривила губы в усмешке: — Ага, сработало. Я же вот прям не покушаюсь. — Ну… — протянул Тарасов с ленивой ухмылкой. — Я, конечно, просил «иди сюда», но не думал, что ты воспримешь буквально. — А ты думал, я приду в бронежилете? — огрызнулась она, но в голосе сквозило больше игривости, чем сарказма. Боря откинулся на спину, положив руку за голову, демонстративно невозмутимый, но взгляд его не отрывался от того, как она неспешно подошла к кровати. — Знаешь, — сказала она, останавливаясь рядом, — если бы соседи видели, как ты смотришь, вызвали бы пожарных. Он хмыкнул. — Пусть вызывают. Но я бы сначала полотенце отобрал, пока не успели приехать. — Попробуй, — парировала она, с вызовом приподняв подбородок.       На секунду между ними повисла тишина, наполненная электричеством. Потом она всё же села боком к нему, поправила полотенце и сделала вид, что её абсолютно не касается его прожигающий взгляд. Боря обнял её за талию, подтянув ближе. — Опасная ты, Умка, — сказал он тихо. — Без оружия, но убиваешь наверняка. Она фыркнула, но щеки предательски порозовели. Олеся не спешила ложиться. Скрестила ноги, и лениво поправила полотенце, будто невзначай. — Так, капитан, — сказала она тоном преподавателя на экзамене. — Урок самообладания. Сможешь выдержать и не сорваться? Боря приподнял бровь. — Думаешь, я зелёный курсант, чтобы на такие трюки вестись? — Хм… — она сделала вид, что задумалась, и медленно провела ладонью по шее, стирая капли воды. — Ну да, тебе же всё равно. Женщины в полотенцах, женщины в футболках… разницы никакой. Тарасов хмыкнул и уткнулся взглядом в потолок, будто специально не смотрит на неё. — Я вот думаю, ты специально издеваешься или просто привыкла, что все мужики падают к твоим ногам? — А ты не мужик? — она подалась ближе, нависая над ним, так что полотенце предательски сдвинулось. — Или ты реально трус? Он резко повернул к ней голову, и их взгляды встретились. В глазах Бориса мелькнула опасная искра, но губы всё равно тронула усмешка. — Осторожно, Умка. Я могу и перестать играть. — Ой, страшно, — протянула она, специально поправив полотенце так, что ещё чуть-чуть — и оно бы соскользнуло. — Давай, капитан. Докажи, что ты не трус. Он резко рывком подтянул её к себе, полотенце чуть не слетело, и сердце Олеси ухнуло в пятки. Но вместо поцелуя он легонько ткнулся лбом ей в висок и тихо сказал: — Провокаторша. Она рассмеялась, но смех выдал напряжение. — А ты всё-таки держишься. Ну ладно… один балл за выдержку.       Олеся выскользнула из его рук с хищной улыбкой. — Ну, капитан, держись, экзамен только начался, — бросила она, вставая с кровати. Уманова нарочно прошла к шкафчику, стоящему у стены, наклоняясь за каким-то мелочами. Полотенце едва держалось, открывая ровно столько, чтобы Боря понял: она это делает специально. Тарасов, который до этого с усилием игнорировал её выходки, повернул голову ровно в тот момент, когда полотенце предательски приподнялось, открывая ему вид, от которого даже его выдержка дала трещину. Он тихо выругался сквозь зубы и резко сел на кровати. — Уманова… — голос его стал низким и опасным. — Ты сейчас очень играешь с огнём. — Правда? — она нарочно задержалась в наклоне, поправляя что-то на полке, и обернулась через плечо. Губы изогнуты в дразнящей улыбке, глаза сверкают. — А ты что сделаешь, если я ещё чуть-чуть подолью бензина? Он сжал кулаки, в глазах вспыхнула искра. — Я могу и забыть, что у нас «мирная обстановка». — Ммм… — она неторопливо выпрямилась и медленно пошла обратно, делая вид, что ничего не случилось. — А я думала, ты у нас святой. — Святой? — он усмехнулся, но в его усмешке чувствовалось, что он уже на грани. — Если бы ты знала, что мне сейчас в голову приходит… Она наклонилась ближе, так что их лица оказались всего в нескольких сантиметрах. — Так, может, скажешь? Или снова спрячешься за своей выдержкой, капитан? Боря сидел на краю кровати, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Вены на шее чуть вздулись, дыхание сбилось, а взгляд скользил по Олесе так, будто он видел её впервые. Уманова это прекрасно заметила. И, конечно, не могла остановиться.       Она подошла ближе, встала напротив него, всё ещё в том самом полотенце. — Ну что, капитан, — тихо произнесла она, склонившись к нему так, что капля с её мокрых волос упала ему прямо на грудь. — Где твоя легендарная выдержка? Он глубоко вдохнул, но молчал, будто пытался сам себя удержать. — Смотри-ка, — продолжила она с дразнящей улыбкой, — оказывается, ты тоже человек, а не броня с глазами. Она вдруг выпрямилась, шагнула назад и… словно «невзначай» поправила полотенце, но так, что оно чуть сползло. — Ой, кажется, оно вот-вот упадёт… — протянула она с притворным сожалением. Боря рывком поднялся на ноги, и за секунду оказался прямо перед ней. Его глаза горели. — Уманова, — прорычал он низким голосом, от которого у неё пробежали мурашки, — ещё одно движение — и я тебе точно не дам уйти. Она вскинула подбородок, совсем не испугавшись, наоборот — с вызовом. — А кто сказал, что я хочу уйти?       Он ухмыльнулся и в следующее мгновение поймал её, прижав к себе так крепко, что она едва не потеряла дыхание. Его рука успела перехватить полотенце прежде, чем оно окончательно соскользнуло, и он накрыл её губы своим поцелуем — жёстким, требовательным, но всё же сдержанным, будто в нём боролись страсть и остатки самообладания. Олеся тут же ответила, но, даже задыхаясь в его объятиях, не удержалась от последней подколки, выдохнув ему прямо в губы: — Ну вот, наконец-то… а то я думала, ты правда трус. Он зарычал от злости и желания одновременно, но рассмеялся, не отпуская её. — Умка… да ты просто профессиональный провокатор.       Они оба рухнули на кровать, дыхание сбившееся, губы ещё горели от поцелуя. Но вместо того чтобы продолжить и дать Олесе то, к чему она явно его толкала, Боря вдруг резко отстранился и, усевшись рядом, провёл ладонью по лицу, будто сбивая лишний жар. — Нет, — выдохнул он, глядя на неё сверху вниз. — Так не будет. Олеся, всё ещё лежащая в одном полотенце, уставилась на него с возмущением: — Ты издеваешься? Ты только что… — она запнулась, хватая воздух, — …раззадорил меня и теперь решил включить монаха? Боря хмыкнул и наклонился ближе, почти касаясь губами её уха. — Я решил, что теперь моя очередь поиграть. Его рука медленно скользнула по её талии, но вместо того чтобы сорвать с неё полотенце, он нарочно подтянул его повыше, «укутывая» ещё крепче. — Вот так надёжнее, — усмехнулся он. — А то простудишься. — Ты серьёзно?! — она приподнялась на локтях, глаза сверкнули. — Боря, ты сводишь меня с ума! — Отлично, — спокойно ответил он, отклонившись и сложив руки на груди. — Теперь ты понимаешь, что я чувствовал, когда ты всё это время ходила и провоцировала. Она швырнула в него подушку. — Ты же сволочь! Он поймал подушку на лету и хохотнул. — Может быть. Но зато я теперь спокоен: инициативу я перехватил.       Она снова откинулась на кровать, закатив глаза, но губы её дрогнули в улыбке. — Чёрт, капитан, ты хуже, чем я думала. Он наклонился над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы, и прошептал: — А ты ещё даже не знаешь, насколько. И, не дав ей поцелуя, лишь лёгким касанием провёл губами по её шее, останавливаясь, чтобы она сама дёрнулась к нему навстречу. Боря навис над ней, и Олесе казалось, что воздух стал гуще. Он медленно скользнул пальцами по её плечу, по ключице — и будто случайно задел влажную кожу у края полотенца. Она резко вдохнула и, покраснев, прошептала: — Боря… хватит тянуть. Он ухмыльнулся. — А ты покраснела. — Наклонился ближе, почти касаясь её губ. — Сама ведь провоцировала, Умка, а теперь не выдерживаешь? — Я… — она отвела глаза, прикусив губу, — я не привыкла, что меня вот так… дразнят. Он провёл носом по её щеке, опускаясь к уху. — А мне нравится. Ты такая дерзкая, когда начинаешь, и такая смущённая, когда остаёшься без контроля. — Я не смущённая! — огрызнулась она, но голос предательски дрогнул.       Боря тихо рассмеялся и медленно поцеловал её в висок, потом в уголок губ, но снова остановился. — Ну да, конечно. Щёки алые, глаза горят… совсем не смущённая. Она вскинула голову, вцепилась в его футболку и притянула его к себе: — Да чтоб тебя… если ты сейчас не… Он поймал её запал лёгким поцелуем — коротким, но таким, что сердце у неё ухнуло в пятки. А потом снова отстранился. — Нет, не дам тебе всё сразу. Ты слишком этого ждёшь. — Ты издеваешься! — Она почти вскрикнула, и полотенце на ней опасно сдвинулось. — Я больше так не выдержу. — Выдержишь, — хрипло ответил он, проводя пальцами по линии её бедра и чувствуя, как её дыхание сбивается. — И вот тогда, когда ты сорвёшься… это будет по-настоящему. Она прижала ладони к лицу, скрывая смущение, но сквозь пальцы пробормотала: — Господи, я убью тебя завтра. — Завтра, — усмехнулся он, осторожно убирая её руки, — а сегодня ты моя.       Она уже не держалась. Всё это тянущееся томление, притворные паузы и игра в кошку с мышкой сделали своё дело — из груди вырвался крик, смешанный из смущения и желания. — Тарасов, возьми меня уже, иначе я сгорю со стыда и желания! — вырвалось у неё, голос дрожал, щеки пылали, а в глазах был вызов и мольба одновременно. Он застыл на миг: в его взгляде смешались удивление, голая радость от того, что она призналась, и та самая сила, которой она так боялась. Медленно, почти театрально он опустил ладони — сначала на её талию, потом чуть выше, где полотенце плотно держало её. Его прикосновение было тёплым и твёрдым, не грубым, а уверенным, как обещание. — Так можно? — прошептал он, низко, прямо у её губ. — Просто сказать и ждать, что я потеряю голову?       Она только кивнула, губы дрожали, глаза уже не могли скрыть ни страха, ни восторга. Он не дал ей дольше ждать: наклонился и поцеловал. Сначала мягко, осторожно, чтобы проверить берег, который они оба знали — границу между игрой и настоящим пожаром. Поцелуй стал глубже, потребительней; его руки оплели её так, чтобы она почувствовала опору и жар одновременно. Полотенце сдвинулось, давая простор ладони, но он не рвался дальше: каждая задержка, каждый воздержанный миг делали их соприкосновение острее. — Ты знаешь, что сжигаешь меня быстрее любого огня, — пробормотал он между поцелуями, губами скользнув к её шее. Его дыхание было горячим. — Но я сделаю это медленно. Чтобы ты помнила каждую секунду.       Уманова издала звук — смесь смеха и стонов — и больше не пыталась притворяться. Её руки забрались под его футболку, пальцы упирались в кожу. Они упали на кровать — сначала легко, потом уже с осознанием, что сейчас между ними не будет ни лжи, ни игр. Он водил по её губам, шее, ключицам поцелуями, не торопясь, будто рисовал карту, на которой им предстояло задержаться. Она отвечала на каждое движение, каждую паузу, её тело дрожало от того, что долго держалось взаперти. А когда напряжение стало невыносимо, а слова лишними, он просто взял её в объятия и велел безмолвно: будь. Она сдалась — не в панике, а добровольно, с ухмылкой уставшей войны, и их мир сжался до дыхания, поцелуев и прикосновений. Их поцелуи становились глубже, мир за рамкой комнаты уединялся, шорохи города стихли, и всё, что осталось — это тёплое тело рядом, стук двух сердец и тихое, довольное затухание.       Его руки уже уверенно скользили по её спине, срывая последние сомнения вместе с полотенцем. Но Тарасов всё ещё держал темп, не позволяя ей получить желаемое мгновенно. Он наслаждался её нетерпением, её дрожью — каждой вспышкой, которую сам же и разжигал. — Скажи ещё раз, — прошептал он, склонившись к самому уху, и лёгкий укус скользнул по её шее. — Что ты хочешь меня. Чтобы я слышал это.       Она запрокинула голову, пальцы впились ему в плечи. Сначала Ума хотела ответить дерзко, но в груди прорвался только хриплый шёпот: — Я… хочу тебя, Боря… до безумия…       Он усмехнулся, чувствуя, как в этих словах нет игры. Его ладонь медленно скользнула по её талии, задержалась, и он чуть приподнял голову, встретившись с её глазами. Взгляд — смешанный из смущения и желания, — окончательно сломал его оборону. Он навалился чуть сильнее, прижимая её к матрасу, но не теряя контроля. Каждое движение — намеренное, медленное, чтобы она ещё больше горела от ожидания. — Вот так, — тихо сказал он, целуя её губы так, что она уже почти теряла дыхание. — Терпи, Ума. Я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь.       И она теряла терпение — выгибалась навстречу, стонала от малейшей задержки его движений, краснела от собственного нетерпения и всё равно шептала его имя, будто заклинание. Боря дразнил её, каждый раз отступая ровно на шаг, чтобы довести до края. Но в какой-то момент он уже сам не выдержал: губы нашли её грудь, пальцы обхватили её бедро, и граница между игрой и реальностью исчезла. Комната заполнилась их дыханием, тихими стонами, движениями — неровными, жадными, настоящими.       Олеся дразнит его, но когда случайно задевает перевязку на плече — сразу замирает. В её глазах появляется паника, будто она что-то испортила. Боря только усмехатся сквозь лёгкий стон: — Тише, Ума. Не из сахара я. — Ага, — фыркает она, но движения уже будут осторожные, трепетные. — Не из сахара… зато из упрямства.       И вот этот контраст — её огонь и его сдержанная сила, помноженная на боль от ранения — создаёт совершенно особую атмосферу. Она будто пытается обнять его всем телом так, чтобы не причинить лишней боли. И от этого у них близость получится ещё горячее: не только из-за желания, но и потому, что всё переплетено с заботой, доверием и даже страхом потерять. — Ума… — тихо, с хрипотцой в голосе, проговорил он, когда она снова случайно задела лопатку. — Аккуратнее… — Ой, не знал, что ты такой нежный, — усмехнулась она, но взгляд выдавал тревогу. — Я же не хочу причинять боль. Он усмехнулся, почти сквозь зубы, с трудом глотая дыхание. — Больно немного… но не настолько, чтобы я отпустил тебя. Она осторожно обняла его за шею, прижимаясь всем телом, но руки всё ещё скользили по его плечу и спине, словно проверяя, что он не повредит себя. — Боря… — прошептала она, краснея. — Я… я не хочу навредить тебе… — Ты никогда не навредишь, — уверенно сказал он, обнимая её сильнее, будто показывая, что она в полной безопасности. — Даже если я хриплю от боли, я хочу, чтобы ты была рядом, именно так. Её щеки пылали, дыхание сбивалось. Она пыталась контролировать движения, но желание было сильнее осторожности. Он чувствовал каждое её дрожание, каждую попытку сдержаться, и это только разжигало его. — Терпи немного, — шепнул он, губами касаясь её виска. — Я знаю, что тебе тяжело… но это тоже часть… этого момента. Она лишь кивнула, сердце стучало бешено. Его рука скользнула по её бедру, аккуратно, но настойчиво, и она, наконец, сдалась, позволив себе прикоснуться, обняв его так, как хотела уже давно, не скрывая страсти и волнения. И вот этот баланс — между осторожностью из-за раны и безумным желанием друг друга — сделал их близость одновременно трогательной, горячей и почти болезненно интимной. Каждый вдох, каждый стон, каждый взгляд — всё было настоящим, живым, и они знали: эта ночь — их, несмотря ни на что.       После первых минут трепетной близости Боря осторожно опустил её на кровать, так чтобы она лежала на боку, а он рядом, едва касаясь её тела. Его рука всё ещё держала её за талию, но движения стали мягче, размереннее. Борис улыбнулся, слегка прижимая её к себе. Её волосы рассыпались по подушке, пахли влажным теплом после душа. — Знаешь… — сказал он тихо, почти шёпотом, — это не похоже на что-то, что можно просто «снять». С тобой всё становится настоящим. Она улыбнулась, прижимаясь сильнее, и позволила себе сдаться полностью: смех, стоны и дыхание смешались в единый ритм. В её глазах отражалась смесь смущения и желания, а у него — мягкая, но уверенная забота, которая делала их связь глубже любой страсти. — Ты горячая, — прошептал он, целуя её в висок, — но твоя осторожность делает всё это ещё… острее. — Я знаю, — фыркнула она, но улыбка не покидала лица. — И мне нравится, что ты терпишь мою дерзость. Он засмеялся тихо, откинувшись на подушку и обнимая её крепко: больше не было нужды в дразнении, больше не было спешки. Было только это чувство близости, доверия и тепла, когда можно быть собой — и при этом ощущать, как сильно ты нужен другому. — Вот так… — сказал он, глядя на неё, — можно отдыхать. Без страха, без игры, просто… мы. Она улеглась на его грудь, обхватив руками, и, наконец, позволила себе полностью расслабиться. Сердца билися в унисон, дыхание стало ровным, но жар в комнате не стихал: это был новый уровень их близости — настоящий, трогательный, жаркий и наполненный доверием.       Олеся устроилась у него на груди, её волосы щекотали ему подбородок. Она то закрывала глаза, то открывала их и исподтишка смотрела на Борю, будто проверяя — не спит ли он уже. — Эй, капитан, — тихо сказала она, лениво рисуя пальцем круги у него на груди. — Я вот думаю… если я завтра не смогу встать с кровати, ты в отчёт напишешь, что это из-за бандитов или всё же из-за тебя? Он фыркнул, прижимая её крепче. — В отчёте напишу, что подозреваемая Уманова добровольно сдалась. Без боя, но с провокациями. Она рассмеялась, ткнув его носом в шею. — Ага. Добровольно сдалась… так сдалась, что до сих пор краснею. Боря чуть отстранился, глядя на неё сверху вниз. Его взгляд был мягким, но серьёзным. — Ты понимаешь, что мне реально тяжело себя держать? У меня и без раны жар стоит. — Так я и проверяю, — хитро прищурилась Олеся, снова пряча лицо в его груди, чтобы он не видел её улыбку. — Смотри, чтобы завтра температура не поднялась. Вдруг придётся снова в больничку тащить. — Ещё раз в больницу? — он закатил глаза. — Да я лучше дома под присмотром твоим останусь. Тут и таблетки, и капельницы… и медсестра в полотенце. Она громко фыркнула, но щеки её пылали так, что скрыть было невозможно. — Дурак. — Твой дурак, — спокойно ответил он, целуя её макушку. На пару секунд в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием. И в этой тишине было столько уюта, что обоим впервые за долгое время не хотелось думать ни о делах, ни о проблемах. — Боря… — почти шёпотом произнесла она, уже на грани сна. — Обещай, что это никуда не денется. Ни завтра, ни через месяц. Он чуть прижал её к себе сильнее. — Не денется. Пока ты рядом — точно нет. Олеся улыбнулась, закрыла глаза и, не удержавшись, снова пробормотала с привычной дерзостью: — Тогда смотри, Тарасов… если обманешь — укушу. Он усмехнулся, проводя рукой по её спине. — Договорились. Но предупреждаю: я кусаюсь в ответ. Она тихо рассмеялась, и смех перешёл в лёгкое, довольное мурчание. И так, под его руку и размеренное биение сердца, Олеся уснула. А Боря ещё долго не смыкал глаз, глядя в потолок и думая только об одном: «Ну вот и влип окончательно».