1.06

      Тишина после его возвращения была иной. Не настороженной, а скорее осторожной, будто все трое невольно перешли на шёпот в своём сознании, боясь снова спугнуть его. Прошла неделя, потом другая. Венитас постепенно возвращался к своему обычному «я» - тому самому, суховатому, слегка насмешливому и невероятно терпеливому наставнику. Но что-то изменилось - в его строгой, учительской манере появились едва уловимые трещинки, сквозь которые пробивалось что-то более тёплое.       Они сидели на своём старом, затоптанном до глянца тренировочном пятачке недалеко от утёса. Эйс, сжав кулаки, с закрытыми глазами и высунутым от усилия кончиком языка, пытался «услышать» присутствие Сабо, который тихо крался по опушке.       - "Левее. На два шага. Чувствуешь? Не звук, а… сдвиг воздуха. Ощущение, что пространство занято," - голос Вэна был ровным, как всегда, но в нём не было прежней ледяной отстранённости.       Эйс мотнул головой, не открывая глаз.       - Ничего не чувствую. Только комары зудят.       - "Сконцентрируйся, отсеки всё лишнее. Комары - это просто фон, как шум ветра."       Луффи, которому наскучило сидеть на месте, кубарем катился по траве, пытаясь поймать свою же шляпу, надетую на ногу.       - У меня получается! - вдруг заявил он ни к кому конкретно.       - Что именно? - спросил Сабо, прекращая тренировать свою скрытность.       - Чувствовать! Я чувствую, что Эйс сейчас очень злой, а Сабо - хитрый!       Эйс открыл глаза и сердито посмотрел на брата.       - Я не злой! Я сосредоточенный!       - "Он прав, Луффи," - мысленно усмехнулся Вэн. - "Хотя разница, признаться, минимальна. Но ты на верном пути. Эмоции - это самый громкий, а потому и самый простой для восприятия аспект Воли Наблюдения."       С тех пор тренировки стали идти легче. Вэн не просто давал указания; он объяснял, почему что-то работает именно так. Его знания были будто бездонны. Однажды, когда Сабо пожаловался на то, что не может отличить «ощущение дерева» от «ощущения человека», Венитас устроил им целую лекцию.       - "Всё живое излучает. Растения - слабее, их «дыхание» медленное, тягучее, как сок, текущий по стволу. Животные - ярче, импульсивнее. Их эмоции короткие, вспышечные, а люди… Люди горят: их эмоции сложные, многослойные, они длятся долго и постоянно меняются. Гнев, радость, печаль, решимость - всё это цвета одного пожара."       Братья сидели у костра, слушая его мысленный голос, и в голове возникали картины - неясные, как воспоминания, но оттого не менее яркие.       - А ты? - спросил Сабо, всегда самый любопытный. - Ты какой сам по себе?       Последовала пауза. Казалось, Вэн перебирает варианты ответа.       - "Не знаю, как сказать правильней. Я ошущаю себя скорее как старый использованный уголь, который кто-то постоянно пытается зажечь."       Эйс хмыкнул.       - Звучит скучно.       - "По сравнению с вашим вечным фейерверком - безусловно."       И тогда Вэн начал рассказывать. Сначала редко, отрывисто, словно проверяя воду, потом всё чаще. Истории лились сами собой, обычно вечерами, когда они, уставшие и довольные, жарили добычу на костре.       Он рассказывал не о себе. Он рассказывал о мире: о духах кораблей, которые рождаются из любви экипажа к своему судну и умирают, если корабль бросают или ненавидят, о духах рек и озëр, любящих подшучивать над людьми, о духах ветра, чьи капризы могли неделю гнать парусник в нужную сторону или же разбить его о скалы в мгновение ока.       - А ты их всех видел? - заворожённо спрашивал Луффи, забыв про еду.       - "Некоторых - да. С другими… имел дело. Ни одного из этих духов нельзя увидеть, если ты не Иной или если сам дух не захочет показаться тебе. Обычно люди чувствуют лишь внезапный штиль, необъяснимую тоску или, наоборот, прилив сил. А это всё - они."       Однажды Сабо, вдохновлённый этими рассказами, спросил:       - Вэн, а ты много где бывал? Ты же сказал, что тебя тысячу лет носят с собой.       Амулет в шляпе Луффи, лежавшей на коленях у мальчика, будто бы замолк, задумавшись.       - "Да, даже слишком много. Я был много кем: и трофеем королей, которые хотели обрести власть над природой; и амулетом удачи для пиратов, веривших, что я принесу им сокровища; и брелоком на поясе у дозорных, надеявшихся, что я помогу им выслеживать неугодных; я был у учёных, у сумасшедших, у целителей и отравителей; побывал на дне океана в сундуке с золотом и на вершине замка, откуда открывался вид на полмира."       - И что? - Эйс скептически приподнял бровь. - И все они были идиотами, как Луффи?       - Эй! - возмутился Луффи.       Из амулета донёсся тот самый, редкий, похожий на скрип старого дерева звук, который они научились распознавать как смех.       - "Нет. Большинство были умнее, и оттого несчастнее. Они хотели от меня слишком многого: бессмертия, власти, знаний. А я… я был просто пленником, куском кости. Пока…" - Он замолчал. - "Пока не оказался у того, кому я был нужен не больше, чем старая, хоть и любимая, шляпа."       Луффи ничего не сказал, но его рука потянулась к шляпе и легонько сжала амулет сквозь ткань ленты.       Именно в такие моменты Вэн менялся. Его голос терял свою профессорскую вышколенность и становился… обычным. Даже совсем человеческим. Однажды, когда Луффи, промахнувшись по обезьяне, с разбегу влетел в гнёзды шершней и прибежал к ним весь распухший и ревущий, Вэн не стал читать лекцию о невнимательности.       - "Идиот, - прозвучало в их головах, но в этом слове не было ни капли привычной сухости, лишь сплошное раздражённое беспокойство. - "Сабо, помнишь тот мох у ручья? Серый, растёт на валуне. Разотри его и разведи водой. Эйс, помоги ему дойти до камня и усади, а то он сквозь опухшие веки уж точно не видит..."       И пока они возились, накладывая прохладную кашицу на укусы, Вэн ворчал мысленно: "Вот бы мне сейчас руки… Или хоть ноги. Хотя бы чтобы врезать тебе по затылку, бестолковый..."       - Ты как нянька, - усмехнулся тогда Эйс, наблюдая, как Луффи тут же перестаёт хныкать под действием мха.       - "Я - не нянька." - последовал немедленный, оскорблённый ответ. - "Я… наблюдаю натуральным идиотизмом в его естественной среде обитания. С научной точки зрения."       Но они уже знали. Они видели, как амулет чуть теплел, когда они возвращались с охоты целыми и невредимыми, слышали, как его голос становился на полтона мягче, когда кто-то из них падал духом после неудачи, чувствовали его молчаливое, но плотное одобрение, когда у них наконец-то получалось уклониться от удара, который они ещё вчера не могли бы предугадать.       Однажды вечером, когда они делили добычу - крупного кабана, - Вэн внезапно сказал:       - "Знаете, я даже… завидую вам?.. В каком-то смысле."       Все трое замерли с кусками мяса в руках. Это было настолько неожиданно, что даже Луффи перестал жевать.       - Чему? - недоверчиво спросил Эйс.       - "Тому, что вы можете это чувствовать: тепло костра, вкус еды, тяжесть усталости в мышцах после хорошего дня. Даже боль от синяка… Всё это такое… настоящее? Я никогда не чувствовал такого, но много раз видел..."       В его голосе не было жалости к себе. Лишь спокойная, безропотная констатация факта. Тишина повисла тяжёлой, но не неловкой пеленой, и Луффи первым нарушил её.       - Неужели ты даже мяса никогда не пробовал? - спросил он с неподдельным удивлением.       - "До того, как меня запечатали, я как-то не думал о превращении в человека, а в своей прошлой форме я не нуждался в еде." - отрешëнно ответил Вэн, явно переходя на не очень приятную для себя тему.       - О! А кем ты был в той форме? - Мугивара уселся поудобнее, положив шляпу с амулетом себе на колени. Эйс, услышавший, как тон Венитаса похолодел, хотел было прервать Луффи, но дух ответил сам.       - "Давайте мы пока забудем эту тему, прошу вас. Я... Я пока не готов еë обсуждать..." - послышался приглушëнный голос из амулета, на что Луффи только пожал плечами и продолжил есть.       Пока что о прошлом Венитаса больше не спрашивали.

***

      Случай с забытьëм больше не повторялся. Месяцы текли медленно и насыщенно, как густой мёд, братья росли. Эйс из щуплого, вечно злого пацана превращался в крепкого, уверенного в себе парнишку, чья ярость постепенно сменялась спокойной, неукротимой силой. Сабо стал более проницательным, его детская мечтательность перерастала в чёткое, аналитическое мышление. Луффи… Луффи оставался Луффи, но его интуиция, отточенная Вэном, стала почти звериной - он мог за милю почувствовать засаду или угадать намерение противника в бою, ещё до того, как тот делал первое движение.       И Венитас менялся вместе с ними. Его сухая, учительская скорлупа потихоньку отшелушивалась, обнажая то, что было спрятано глубоко внутри - уставшее, много повидавшее, но оттого не ожесточившееся существо, которое нашло в этих трёх сорванцах не просто учеников, а смысл продолжать своё бесконечное существование.       Однажды, когда Луффи было восемь, а Эйсу и Сабо по одиннадцать лет, они сидели на своём любимом утёсе, глядя на заходящее солнце, окрашивавшее море в багрянец. Разговор зашёл о пиратах, о мечтах, о море. Эйс, как всегда, мрачнел при упоминании Гол Д. Роджера.       - Никогда не пойму, что все в нём нашли, - проворчал он, швырнув камень вниз. - Из-за него весь мир перевернулся. Из-за него…       Он не договорил, но все понимали. Из-за него у него самого было всё детство, полное ненависти и страха.       Сабо положил руку ему на плечо. Луффи смотрел на брата с редким для него пониманием.       И тут Вэн нарушил молчание. Его голос прозвучал тихо, почти нерешительно.       - "Я… знал его."       Воздух словно вымер. Эйс медленно, очень медленно повернул голову к шляпе Луффи.       - Что? - его голос был хриплым шёпотом.       - "Гол Д. Роджера. Я был с ним на корабле какое-то время."       Эйс вскочил. Его лицо исказила гримаса ярости.       - Ты… ты был с ним?! И молчал?! Всё это время?!       - "Эйс," - голос Вэна прозвучал не как оправдание, а как констатация. - "Я был с тысячами людей. Я — артефакт. Я не выбирал, у кого находиться. Да, я был с Роджером. А до него ещë много с кем. А после…" - он сделал паузу, - "После он отдал меня Шанксу, своему юнге."       Эйс стоял, сжимая кулаки, дрожа от гнева. Сабо смотрел на Вэна с широко раскрытыми глазами. Луффи же смотрел на брата, и в его глазах не было даже сочувствия, только задумчивость, непривычная для него.       - И каким он был? - прошипел Эйс, не в силах выдержать взгляд Луффи. - Легендарным? Великим? Полным ублюдком?       Последовала долгая пауза. Казалось, Вэн перебирает воспоминания, подбирая нужные слова.       - "Он был… громким. Даже слишком, как по мне." - наконец сказал Вэн, в его голосе сквозило ненарочное уважение. - "Смеялся так, что, казалось, паруса надувались от его смеха. Был безрассудным до глупости. Любил выпить. И… он был невероятно свободным. Таким свободным, что эта свобода заражала всех вокруг. Он даже назвал меня своим другом. Забавно, мы всего-то проплавали вместе лет пять, это даже не много..."       Эйс слушал, не двигаясь. Гнев с его лица постепенно сходил, сменяясь сложной, невыразимой гаммой чувств.       - Он… - Эйс сглотнул. - Он знал про меня?       - "Да. Часто говорил, как невероятно сильно он скучает по своей жене Руж и ещë не родившемуся сыну." - Вэн тихо вздохнул. - "Мне даже немного жаль их. Судьба... она бывает очень жестока. Но эти двое прожили хорошую жизнь, жалеть почти не о чем.*       Эйс медленно опустился на землю. Он смотрел на свои руки, словно видя их впервые.       - Чёрт, - выдохнул он. - Чёрт возьми.       Луффи подполз к брату и молча прислонился к нему плечом. Сабо сел с другой стороны. Они сидели так втроём, а солнце окончательно скрылось за горизонтом, уступая место звёздам.       - "Прости, что не сказал раньше," - тихо произнёс Вэн. - "Я не хотел причинять тебе боль."       - Да пошёл ты, - беззлобно буркнул Эйс, утирая лицо рукавом. - Всё равно он мне не отец.       Поздней ночью, когда Эйс и Сабо уже спали, Луффи, лежа на спине и глядя в потолок, прошептал:       - Вэн?       - "Я здесь, Луффи."       - Спасибо.       - "За что?"       - Не знаю. За всё.       Из амулета, лежащего рядом на табурете, донёсся тихий, тёплый мысленный вздох.       - "Спи, мальчик, завтра будет новый день."       И в этой простой фразе, в тишине ночи, заключалось всё: и забота, и терпение, и та самая, отрицаемая им с пеной у рта, нежность, которую Венитас дарил своим трём неугомонным, диким, любимым детям.