Бонусная глава

Навязчивая мысль

«Но я (признаться честно) ищу в Эодред Кая. В остальном не знаю… привыкла к Каю, что ли? Так бывает.»

(Взмах крыла чайки)

«Как он её ещё не прибил… У меня уже терпение кончилось, а Боромир кремень, успокоительные у него знатные.»

(Idheniell)

«Я что-то не пОняла это чтоли «лишняя услуга»?!!!!! Да ну бред какой-то не может Боромир быть таким козлом даже если гг уже не девочка давно»

(Анжела Белова)

«Теперь главный вопрос, который будет меня волновать до следующей главы, что же это за маленькая услуга, о которой упомянул Боромир… »

(rwgunner)

Грохот. Короткий, злой. Следом — низкое, грудное негодование. Мужчина в одной нижней рубахе, с закатанными по локоть рукавами, стоял у пня. На самом пне полена не было: оно валялось сбоку, с изъеденными сколами боками. То были шрамы от недавних, неудачных для полена встреч с топором. В этот раз полено удостоилось лишь продолжительного, тяжёлого, сурового взгляда исподлобья. Ноздри у мужчины заметно раздулись, горячее дыхание рваными, неровными клубами вырывалось наружу в ещё не прогретый весенний воздух — и в этой утренней сырости его было видно совершенно отчётливо. В прошлый раз, когда терпение окончательно лопнуло, то самое полено он со всей силы отправил в самый дальний угол двора своим изношенным, потёртым, но всё ещё отменного качества кожаным сапогом. Наполнять поленницу левой, неведущей, рукой оказалось ещё тем испытанием, хотя когда-то он специально тренировался, чтобы в случае чего управлять ею мечом. Но не топором же! Когда он брал у трактирщика список дел, это казалось простым и даже немного приятным занятием — быстрое поручение, которое заодно отвлечёт и успокоит. Разве что пункт «Разобраться с оплатой» сразу не внушал оптимизма: было ясно, что придётся по уши зарыться в бумаги. Он тогда с тоской подумал, как было бы хорошо, окажись здесь Фарамир — младший с радостью взялся бы за счета и справился бы с ними вдвое быстрее. Но очень быстро стало ясно: ничего «быстрого и успокаивающего» во всем списке дел нет и близко. Несмотря на то что бумаги были в ужасном состоянии, приводить их в порядок оказалось куда проще, чем наколоть дров левой рукой. Трактирщик, как выяснилось, был не растяпой, а скорее ушлым малым: счета велись как Валар на душу положат, записи о поставках тонули среди винных пятен и жирных отпечатков, а долги копились как снежный ком. Там же мелькали и какие-то странные приходные суммы, на разбор которых Боромир благоразумно не тратил ни времени, ни нервов. Видно было, что, несмотря на отдалённость трактира, он как-то выживал в глуши и с поставками во время войны, и при тех невзгодах, что творились в деревнях Рохана. Страшно было подумать, как это недоразумение умудряется функционировать. Впрочем, тут он ничего поделать не мог. Маши — не маши кулаками (а точнее, кулаком): правая не то что болела, а горела огнём после ранения. Если трактирщик и связан с тёмными силами, ничего сейчас и здесь не поправишь. Он провёл тыльной стороной ладони по лбу, смахивая выступившую испарину. Мышцы левой непривычно ныли. Взгляд снова упал на злополучное полено у ног, затем — на топор.       — Морготово отродье, — пробурчал он, и непонятно кому именно было это адресовано — да он и сам не знал, просто вырвалось — и наклонился за очередной чуркой. Мысль попросить о помощи спутника пришла с опозданием. Кай всплыл в памяти сам собой — усталость ли, или нечто иное — но слишком поздно. Кай… Конечно, не поможет: его нет. Не было. И никогда не существовало. Вместо парнишки — девушка. С этим Боромир всё ещё не свыкся, хоть с момента открытия миновало уже несколько дней. Хуже всего — он даже настоящего её имени не знал, и это раздражало сильнее, чем следовало. Невольно откатывало к воспоминанию о тихом, неловком мальчишке, которого он, пожалуй, действительно попросил бы помочь с дровами — им нужно было как можно быстрее покинуть это место. Ему так казалось, и он привык доверять своему чутью. Боромир прислонил топор к пню и распрямился, разминая плечи. Странное дело: бывало, неделями не вспоминал о мальчишке, ну шел и шел рядом, а теперь лишь изредка покидал чертоги его разума — именно он, как якорь. И, быть может, именно поиск совпадений и мелких примет, наряду с простым правилом обращаться с женщинами вежливо (как бы они ни выводили из себя), удерживал его от глупостей — вроде того, чтобы сорвать с себя бинты и соорудить кляп, который раз и навсегда остановил бы поток её колкостей и непристойностей. Мысль была, конечно, дурацкая, и он отмахнулся от неё с кривой усмешкой. Постояв без дела, он невольно поёжился от сырого весеннего ветра и снова взялся за топор. Работы оставалось немного, а уж фырканье двух лошадей у ближайшего стойла — тех самых, что пообещали ему, как только управится, — придавало делу нужную прыть. — Может, выспится и пожалеет, — пробормотал он уже тише. — Кренд, когда пугается, тоже сквернословит. Кренд — один из доверенных людей его отца, благороднейшей души человек — и вправду имел такую слабость, хотя в обычной жизни оставался образцом вежливости. Мысль вышла натянутой, но пригодилась как оправдание — и этого было достаточно. Топор снова взвился и лёгко ушёл в древесину. На этот раз чурка раскололась с первого удара. Пустяковая победа — а всё равно приятная. Боромир ногой откинул половинки в сторону и потянулся за следующей.

***

Семья

«Хотя реплика: «…Мне всё равно! Я хочу спасти своего отца, а не какого-то правителя! Отец — всё, что у меня осталось» невольно поднимает вопрос: что случилось с её братьями и сёстрами».

(BraveQuester)

«Идея с королевским родимым знаком очень интересная и вызывает массу вопросов: например, он расположен в одном и том же месте у всех членов семьи? У разных родов свои знаки или это привилегия исключительно королевской линии? И ограничивается ли это явление только Роханом, или встречается и в других королевствах?»

(BraveQuester)

«Но вы правы: для Хамы это было бы в духе персонажа — позволить Эодред действовать по-своему и доверять ей, ведь именно он в книге говорит Теодену, что Эовин должна править, пока он и Эомер выступят навстречу силам Сарумана (а затем к Хельмовой Пади). Хама также освобождает Эомера из заключения после того, как Теоден отстраняет его от должности за то, что тот позволил Гэндальфу сохранить посох».

(luciferslegions)

Когда-то всё начиналось с отца. Отец стал её миром после того, как прежний мир разрушился, — он подарил ей надежду, что она может обрести новый. Но теперь и этот мир медленно превращался в пыль. Разрушая за собой всё, что было ей дорого, всё, что она так трепетно строила из обломков своей души. Король Теоден встречал её у ворот после очередных проказ, ругался так, что эхо по двору расходилось, и отправлял отбывать наказание — запирал в покоях на день-другой. Тогда Эодред казалось, что он строг, как сам Манвэ в гневе. Но каждый раз оказывалось, что за всей этой громкой строгостью больше было заботы, чем гнева. Стоило ей простудиться после очередной вылазки под дождём или вернуться мокрой и грязной с конюшен, он всё равно сам приходил потом в её светлицу с кубком тёплого молока с мёдом и противной тёртой редькой. Отпаивал, следя, чтобы она правда выпила это лекарство для горла, потому что слишком хорошо знал: слуг она обманет, уговорит, разжалобит, а его — нет. Садился рядом, ворча больше для вида, и расспрашивал, не ушиблась ли, не знобит ли, не ломит ли в груди. Теперь этот же король, сам словно разъедаемый тяжёлой болезнью, смотрел мимо неё, сквозь неё, как сквозь туман. Слова советников, яд коварного мага, тень над Эдорасом — всё это отрезало его от тех, кого он когда-то называл семьёй. А кого семьёй считала она сама? Пару месяцев назад она выкрикнула это Элронду: «Отец — всё, что у меня осталось!» — и почти сразу поняла, насколько это несправедливо, буквально, как только слова слетели с её языка. Недаром отец журил её за то, что язык её быстрее ума. У неё вообще-то была не маленькая семья. Сводная сестра, которая когда-то смотрела на неё снизу вверх, когда Эодред только пришла ко двору, а теперь успела перегнать её в росте — и уже Эодред приходилось задирать голову. Но то, как Эовин на неё смотрела, не изменилось ни на йоту: с тем же восторгом и почтением, как в первые дни, когда старшая неожиданно раз и навсегда завоевала её детское обожание. Лучшая подруга, сестра по смеху, по шуткам, по ночным разговорам. Эовин верила ей так же слепо, как в детстве верила сказкам, и Эодред до сих пор не понимала, чем заслужила такое доверие. Сводный брат — ершистый, колючий, принципиальный до занудства. Никогда не признает, что волнуется, но всё равно следит. Он будто играет роль: то хмыкнет Гаме, мол, «госпожа опять…», специально растягивая слово «госпожа» язвительно, потому что Эодред сама приучила всех слуг говорить так, а не «миледи». То бросит Гамлингу пару сухих замечаний — и как-то так выходит, что то Гама, то Гамлинг оказываются рядом с её очередной рискованной затеей в самый нужный момент и совершенно безоговорочно не удивляются происходящему. Конечно, они могли и просто ожидать любой глупости от Эодред — к этому их жизнь уже приучила. Но был ещё один фактор: слишком уж часто рядом с ними появлялся Эомер. Он не подходил, не вмешивался — просто останавливался в стороне, складывал руки на груди и смотрел. Если и комментировал, то только колко, словно между делом. Всё остальное додумывать приходилось ей. И был ещё старший единокровный брат. Если смотреть только на лица, догадаться об их родстве было бы непросто. Теодред походил на Эльфхильд до смешного: по крайней мере, так казалось по портрету покойной королевы в левом крыле большого зала. Те же скулы, тот же изгиб губ, та же светлая голова, склонённая над картами. Единственное, что не оставляло сомнений, — глаза и родинка под грудью. Та самая, что была у отца. И у Эодред. Она долго не придавала этому значения. Ну родинка — ну мало ли. Просто ещё одна деталь тела, о которой неловко говорить вслух. Сначала, еще до того как она открыла свое происхождение, и думать об этом было некогда: где переночевать, что поесть, как не нарваться на неприятности — вот какие «знаки судьбы» занимали голову. А потом, уже в Медусельде, она увидела такую же отметину у него. Тем жарким летом Теодред вышел во двор помогать с хозяйственными работами и, нарушив все приличия, снял рубаху, оставаясь по пояс голым. Княжич, который не чурался грубой работы — тогда он ещё был для неё именно княжичем. Хотя, если честно, трудно было сказать еще или уже, ведь он не был уже другом и не был еще братом. В тот день Эодред впервые увидела его так близко: не высокую фигуру на расстоянии, а живого мужчину с потом на спине, с мукой на руках — и с той самой тёмной отметиной под левой грудью. Точь-в-точь как у неё. Язык сам сорвался:       — А у тебя?.. Теодред оторвался от работы, вытер ладонью лоб, оставив мучной след, и бросил на неё короткий взгляд — не удивлённый, скорее оценивающий.       — У отца такое же, — бросил он, будто она упомянула что-то само собой разумеющееся, и вернулся к мешкам с зерном. Для него это было частью долга — ещё одним доказательством: я — сын короля. Для неё — внезапным, очень конкретным напоминанием: мы — семья. Позже, уже в Эдорасе, она нарочно рылась в старых свитках и хрониках и вычитала про этот знак больше. В записях говорилось, что у эорлингов есть «родовой знак» — родинка или пятно в одном и том же месте, чуть ниже сердца. У других домов Рохана тоже встречались свои отметины: у кого-то шрамоподобные полосы от плеча к груди, у кого-то пятна на спине или шее, и каждое сопровождалось собственной сказкой. Но про их род говорили особенно охотно: то называли это «знаком рода Эорла», то шутили, что короли Рохана носят ещё один герб, только не на щите, а на коже. Одни клялись, что такой знак не может появиться в чужом доме, другим было всё равно — им важнее было, кто держит в руках меч и скакал ли он под знаменем Марки. Сама Эодред, честно говоря, слабо верила в сказки про «истинных наследников». Истинный наследник из бастарда борделя звучал как очень дурная шутка. Она скорее доверяла тому, что говорили девушки, с которыми росла: мол, дети в первые дни всегда больше похожи на отца и стягивают на себя все его приметы — чтобы уж точно не перепутали, чей ребёнок. Женщину не спутаешь: она носила его под сердцем. А мужчине нужен был хоть какой-то знак. Но как бы она ни относилась к легендам, факт оставался фактом: у отца был этот знак. У Теодреда был этот знак. У неё — тоже. И сейчас, вспоминая: «Отец — всё, что у меня осталось!», она вдруг почти физически почувствовала укол стыда. У неё была семья. Большая. Своя. Сводные младшие брат и сестра, которых она любила всем сердцем. И брат, с которым её роднило не только имя отца, но и эта странная родинка под сердцем — как напоминание о том, что она сама в какой-то момент решила от всех отгородиться. Она не сразу заметила, что рука уже какое-то время механически выводит знакомый контур сквозь ткань рубашки — пальцы повторяли изгиб родимого пятна, будто проверяя, на месте ли оно. Очнулась она только тогда, когда её окликнули:       — Ты… это… чего? Кровит? — голос прозвучал рядом. В нём было больше тревоги, чем ей хотелось бы, и что-то ещё, что она не успела распознать. Боромир смотрел на неё пристально и как-то слишком внимательно. Эодред на всякий случай проверила рану — ту, что тянулась от пупка до ключицы. Рана была неглубокая, уже затянулась коркой и зудела, напоминая о себе, но крови не было. Эодред, всё ещё не до конца вынырнув из собственных мыслей, отрицательно качнула головой, даже не поднимая взгляда. Что-то было не так. Хотя нет — не что-то, а всё сразу. Она слишком глубоко погрузилась в размышления о семье, о братьях и сестре, о знаке под кожей, который связывает их всех и одновременно отделяет её от остального мира. И теперь ещё этот гондорец смотрел на неё так, будто перед ним немощная, которую надо беречь как хрупкую вазу. Плюс рана зудела. Плюс ветер. Плюс полтора дня пути до Эдораса. Нужно было срочно отвлечься — от мыслей, от зуда, от взгляда Боромира. Она подняла глаза и попыталась изобразить что-то вроде улыбки:       — Всё в порядке, — пробормотала она, прекрасно понимая, что звучит не слишком убедительно. — Просто… Она хотела сказать: «задумалась», но мысль, как это выглядит со стороны, пришла слишком вовремя. Родимые пятна вообще не редкость — у кого-то это след родословной, у кого-то просто пятно, которое когда-то обожгло солнце. Но их королевский знак, да ещё и в таком месте — под грудью, — делал её жесты… неоднозначными, мягко говоря. Она, по идее, должна была сейчас покраснеть, как положено кроткой барышне из приличного дома. Но кротости в ней отродясь было немного. Зато мужчина рядом явно испытывал неловкость. Эодред усмехнулась, наблюдая, как этот воин, который без колебаний бросается на орков, теперь не знает, куда деть глаза.       — Что, Боромир из Гондора? — протянула она с насмешкой. — Вид девушки, трогающей собственную грудь, смущает тебя больше, чем стычка с отрядом урук-хай? Или в Минас-Тирите не принято, чтобы женщины сами проверяли свои раны?       — В Минас-Тирите женщины получают раны разве что столовым ножом, — пробормотал он. — И думают, прежде чем говорить.       — Какие косорукие у вас барышни! — фыркнула она. — Ну, можешь избавить уши от пытки. Тут полтора дня пути, я как-нибудь справлюсь и без вашей высокоранговой помощи. Меч только верни.       — Меч верну его хозяину, — отрезал он.       — Меч вообще-то мой… ну, технически, — она попыталась, чтобы фраза прозвучала легко, будто ничего не значит. Но внутри всё сжалось. Представать перед семьёй с гондорцем в её планы абсолютно не входило. Боромир нахмурился:       — Закон Рохана признаёт такие клинки собственностью вашего рода, — произнёс он сухо, — но не даёт младшим отпрыскам права распоряжаться ими без согласия семьи. Твой отец жив — меч принадлежит ему. А раз он болен, то передать реликвию должен один мужчина другому, дабы не утерять родовой дар. Значит, я отдам его только твоему старшему брату. Прекрасно. Ещё и законы вспомнил. Эодред очень вовремя прикусила изнутри губу, чтобы не сказать лишнего, и выругалась про себя. Ситуация становилась всё хуже: сначала орки, потом рана, теперь — упрямый гондорец, который твёрдо решил тащиться с ней в Эдорас. Хуже могло быть только одно: если бы Теодред узнал о её приключениях раньше, чем она сама успеет объяснить, зачем вообще сорвалась в путь. Боромир тем временем выглядел довольным собой, сидя в седле с видом человека, выполняющего священный долг. По крайней мере, ей это так виделось — что только сильнее раздражало. Она лихорадочно перебирала в голове варианты. Если отбросить сказочные чудеса вроде того, что он вдруг передумает и не поедет с ней в Рохан, возможностей было немного. Сбежать, оставив фамильный меч, который она, как теперь казалось, сдуру отдала ему в трактире взамен его сломанного? Глупость. Сказать, что передумала и едет в Гондор? Во-первых, зачем. Во-вторых, он точно решит, что она сбегает от семьи, а не к ней. Оставалось одно: каким-то образом избавиться от гондорца до того, как он узнает, кто она такая. Странно, насколько её волновал этот момент. Может быть, потому что он единственный, кто видел в ней не бастарда, не дочь короля, не политическую проблему, а просто воина. Может, потому что она не хотела разочаровывать того, кто отнёсся к ней с уважением и ей не хотелось терять это уважение, как бы отвратительно ни было это признавать. Она глубже набрала воздух — дурацкая привычка, из-за которой ей приходилось каждый раз искать способ выдохнуть бесшумно, чтобы не выдать напряжение. Обычно никто не замечал, но её саму учили на такие мелочи обращать внимание, и от этого становилось только хуже. Но в этот раз мысль об одном человеке вспыхнула так ярко и вовремя, что смела тревогу, словно ветром сдула. Гама. Конечно. Она же только что о нём думала — о том, как Эомер через него ворчит на неё, как Гама «случайно» оказывается там, где она задумала что-нибудь глупое. Гама был идеальным выбором. Он был последним, с кем она говорила перед тем, как сбежать из Эдораса, и единственным, кто не стал задавать лишних вопросов — не потому, что ему было всё равно, а потому что она попросила. Когда она была младше, именно Гама молча кивал, когда она проскальзывала мимо стражи к конюшням в неурочный час. В последнюю их встречу, провожая её взглядом, он не произнёс ни одного слова осуждения. Только тихое: «Будьте осторожны, госпожа», прозвучавшее скорее как благословение, чем как предупреждение. Гамлинг тоже был надёжен. Солдат до мозга костей, человек долга и приказов. Он бы помог, а потом, может быть, задавал вопросы — и на эти вопросы пришлось бы отвечать честно, к чему она ещё не была готова. Да и был он слишком стар, чтобы понять её запал. А Гама понимал без слов. Не требовал объяснений, не давил авторитетом. Просто доверял. И почему-то это тихое доверие давало ей больше надежды, чем любые клятвы. Да. Гама подойдёт. Он встретит их у ворот, увидит гондорца, и не выдаст её. Поймёт с полуслова, что нужно сказать, а о чём промолчать. А главное — не разочаруется, когда правда всплывёт. Для него она всегда была просто Эодред — а не чья-то дочь, чья-то сестра или чья-то ошибка. Выдох вырвался неожиданно громко, но облегчение было таким явным, что он внезапно перешел в смешок. Страх и сомнения отступили — пусть ненадолго, но всё же. Конечно, перемена в её настроении не могла не привлечь внимания спутника. Боромир посмотрел на неё, но спрашивать не стал: вероятно прошлый опыт подсказал, что за лишнее любопытство здесь можно получить приличную порцию насмешек. Он только чуть повернул голову и тяжело вздохнул. Но разве ей нужны были вопросы, чтобы начать?       — Скажи-ка мне, благородный рыцарь, — протянула она, чуть прищурившись, — чего это ты так на меня смотрел?       — Смотрел? Когда? — насторожился он.       — Да тогда. Когда я грудь трогала.       — Думал, рана открылась и нужно перевязать, — сухо ответил он.       — И ни о чём другом? Да ну, — протянула она с откровенным сомнением.       — Ни о чём, — буркнул Боромир, а потом, уже тише, добавил: — Зачем я вообще отвечаю на эти дурацкие вопросы…       — Потому что ты сильный брат, — хмыкнула Эодред, — а умный остался в Гондоре. Уверена, Фарамир на такое не ведётся, я права? Боромир нахмурился ещё сильнее, и Эодред поняла, что попала не просто в цель, а в больное место. Младший брат наместника, похоже, был той самой занозой в гордом гондорском самолюбии — тем, кто «слишком много думает», пока старший рубит врагов.       — Фарамир… — начал он раздражённо, но осёкся, сжав челюсть. Эодред усмехнулась. Значит, попала.       — Ну он бы точно подумал, прежде чем продавать сразу три свои застёжки трактирщику, — не удержалась она, — или резать верхнюю и две нижних, а не как ты… Посмотри-ка, я вижу твою нижнюю рубашку. Какой кошмар! Боромир молча запахнул тунику, поправляя ворот так, чтобы белая ткань больше не выглядывала наружу. На миг показалось, что проблема решена: одежда снова выглядела более-менее пристойно. Но в степях Рохана ветер жил своей жизнью. Порывы то и дело дёргали край плаща и туники, ворот снова расходился, и белая рубашка предательски выглядывала то с одного бока, то с другого, как будто издеваясь над его попытками сохранить достоинство. Эодред следила за этой борьбой с плохо скрываемой улыбкой. Каждый раз, когда Боромир раздражённо одёргивал тунику, ветер тут же делал своё дело, возвращая всё на круги своя.       — Ладно, — протянула она, явно наслаждаясь зрелищем. — Раз уж мы говорим о родстве… Она чуть наклонилась вперёд в седле, как будто собиралась поделиться большой тайной:       — Скажи, Боромир из Гондора, — голос стал почти доверительным, — у тебя родинки есть? Такие, по которым сразу понятно, из какого ты дома? Он дёрнул поводья так резко, что конь недовольно фыркнул. На мгновение показалось, что его конь просто споткнулся о камень или может всадник вспомнил что-то важное, но Эодред отлично видела, как у него напряглась линия челюсти и полез румянец к ушам.       — Это… не твоё дело, — выговорил он глухо, глядя строго вперёд. — И точно не тема для дороги.       — Как это не моё? — возмутилась Эодред, изображая оскорблённую невинность. — А вдруг ты самозванец какой-то и везёшь меня неизвестно куда, а я тебе меч отдала ценный, а ты воспользуешься несчастной беззащитной девушкой?       — Не воспользуюсь, — буркнул он, явно решив, что с него на сегодня достаточно. Он пришпорил коня и чуть выдвинулся вперёд, явно обозначая конец разговора. Эодред только фыркнула, не пытаясь его догнать словом. Впереди оставалось ещё полтора дня пути. Она уже точно знала: она найдёт, чем развлечь себя. И — заодно — как следует помучить его. С семьёй у неё, как выяснилось, всё в порядке. Теперь оставалось разобраться с одним лишним гондорцем — и с парой вопросов, которыми она явно его еще «недомучала».

***

Стыд

P.S.: и вот ещё любопытно узнать, откуда в такой пустынной местности в одном дне пути от Амон Хен вдали от торговых путей появился этот трактир?

(rwgunner)

Я удивилась, что Эодред даже не дёрнулась от объятий Боромира во сне, на этом этапе, по-моему, её уже вообще ничем не смутишь.

(Konichiwaa)

Я прямо отчётливо вижу картинку: Боромир обхватил её рукой и ногой, а у Эодред на лице самая самодовольная ухмылка.

(luciferslegions)

Ночью Боромир долго не мог заснуть. Земля под плащом оставалась холодной и сырой, ветер всё равно находил щели, а до рассвета было ещё далеко. Рядом лежала его спутница. Плащ под ней уже немного прогрел землю, сама она тоже успела оттаять — по крайней мере, перестала дрожать так, что это чувствовалось через кольчугу. Судя по всему, она давно провалилась в сон: дыхание выровнялось, хоть и оставалось чуть громким, тело обмякло, а её вес едва ощутимо давил ему на грудь спиной. Но самое главное — она замолчала. Днём его искренне тянуло свернуть ей шею — столько язв, уколов и совершенно избыточных комментариев не выдержал бы и самый терпеливый капитан стражи. А сейчас и не скажешь: свернулась калачиком, явно мёрзнет, подбородок почти уткнулся в воротник, пальцы судорожно сжаты. Боромир тихо выдохнул и, осторожно перехватив край её плаща, подтянул его выше, плотнее закрывая плечи и бок. Эодред что-то невнятно простонала, больше похожее на рычание, но не проснулась — лишь ещё сильнее втянула голову в ворот. Он невольно улыбнулся краем губ. Решив, что единственное, что сейчас может им обоим помочь, — это сон, Боромир закрыл глаза и неожиданно добрым словом вспомнил тот самый «прекрасный» жёсткий пол в трактире, на котором спал прошлой ночью. По правде сказать, он и в самом деле оказался прекрасным — по сравнению с сырой землёй и ветром в лицо. Он вовсе не рассчитывал, что между Амон Хен и границей Рохана, в стороне от обычных торговых путей, вообще найдётся крыша над головой. На его картах здесь значились только пустошь и старый, давно заброшенный тракт, по которому разве что редкий посыльный решился бы пройти. Впрочем, если приглядеться, всё становилось понятнее. Покосившийся дом на явно древнем фундаменте, неподалёку — следы старой дороги, по которой, наверное, когда-то ходили охотники, лесорубы и смельчаки из горных поселений. Похоже, здесь издавна существовало место, куда сборщик налогов не заглядывает: не совсем бордель, не вполне трактир, полулегальный притон-постоялый двор для тех, кто не любит лишних вопросов. За определённую плату — в теории — можно было и вовсе добиться того, чтобы о нём забыли при составлении карт. Во всяком случае, ни на одной официальной схеме дорог такой дом не значился. Зато им он дал крышу над головой, горячую еду и передышку, а большего Боромир уже и не требовал. Как и ответа на вопрос, каким ветром это заведение сюда занесло. Теперь же о стенах и жёстком полу напоминали только смутные воспоминания да ноющая спина. Земля под ним была сырой, суставы уже начинали протестовать, и он заранее знал, что к утру каждая мышца отплатит ему за эту ночь сполна. Но до рассвета было ещё далеко. Когда он всё-таки провалился в сон, это вышло почти случайно — не резко, а будто кто-то потушил в голове последний факел. Тело просто сдалось. Тепло перед ним воспринималось как нечто само собой разумеющееся: плотный плащ, тёплая стена, привычная защита во сне. Чужой вес, прижатый к его груди, ощущался не как присутствие человека, а как удобная опора, мешок с тёплым зерном, к которому можно приткнуться и не думать. До него не доходил слабый запах дыма, въевшийся в волосы рохиррима и ткань. В полудрёме этот запах превращался во что-то другое: мерещился камин в его покоях, сухие поленья, потрескивающие в очаге, прогретый камень стен. Тепло впереди укладывалось в простой вывод: так легче согреться, так проще заснуть, об остальном можно не думать. С этими нехитрыми мыслями он и уснул по-настоящему — тяжело, глубоко, без привычной настороженности, как человек, выжатый до дна. Эодред спала плохо. Сон то отступал, то возвращался: иногда ей казалось, что она бежит, иногда — что идёт по бесконечному коридору, где за каждой дверью кто-то зовёт по имени; то руки её судорожно тянулись за чем-то важным и ускользающим. Пару раз она выдернула себя на поверхность — словно ныряльщик, глотнувший воздух, — но ненадолго: не успев толком осознать, где находится, снова проваливалась во тьму, тяжёлую и липкую. Где-то к середине ночи сны начали меняться. Хаотическая суета уступила место вязкой, тёплой дремоте. Ей стало тепло — неожиданно и почти неправдоподобно. Тепло шло сбоку, ровное, устойчивое, будто она устроилась у очага, и кто-то заботливо отгородил её от ветра. На периферии сознания чувствовалась лёгкая, уверенная тяжесть, прижимающая её к этому источнику тепла, — не давящая, а обволакивающая и спокойная, как крепкое одеяло. В полудрёме, где граница между явью и сном стирается, Эодред не успела разобраться, что именно её греет и удерживает. Мысль промелькнула короткой искрой: «Как хорошо…» — и тут же растаяла, уступая место глубокому, на этот раз удивительно тихому и безмятежному сну. Даже если бы в этот момент она осознала, что за тепло её окружает, вряд ли это смутило бы её. Она выросла в месте, где женщины приводили мужчин в поисках медяков за любовь, где чужое тело рядом — не редкость, а обыденность. Теснота, вес, чьё-то дыхание у шеи, рука, наброшенная поперёк — всё это её не пугало и уж точно не заставляло вспыхивать до корней волос. Во сне она инстинктивно потянулась к теплу ближе, прижимаясь лопатками к чужой груди, словно к тёплой стене. Рука, что лежала у неё под ребром, сама собой оказалась зажата между её ладонями, как между складками плаща; чуть позже к её ногам добавилась ещё одна тяжесть — чья-то нога, небрежно закинутая поверх её собственных. Тело нашло удобное положение быстрее, чем мозг сумел бы возмутиться приличиями. Никаких мыслей о том, как именно она оказалась так плотно притиснута к Боромиру, и тем более о том, что его рука и нога почти обнимают её, в голове у Эодред не возникло. Сон был слишком глубок, а тепло — слишком правильным, чтобы тратить силы на сомнения и смущение. Если бы кто-нибудь сейчас подсветил факелом их временное ложе, увидел бы очень простую картинку: Боромир, крепко уснувший, почти полностью обнимает её — рукой, ногой, всем телом — будто пытается укрыть собой от ночного холода. А у Эодред, даже во сне, на губах играет лёгкая, почти самодовольная ухмылка человека, который нашёл самое удобное место в радиусе многих миль и совершенно не собирается его освобождать. Только она этого не помнила. А он — предпочёл бы не признаваться даже самому себе.

***

Служанка

Кроме того, я привязалась к Лин и она мне очень нравится. Её имя сокращение от чего-то? Она всегда была служанкой Эодреда?

(luciferslegions)

Одна, она бы так и осталась стоять наверху лестницы, на этих проклятых верхних ступеньках, где ледяной ветер пронизывал до самых костей, а двор внизу казался чужим и далёким, словно она смотрела на него из какого-то иного, холодного мира. Варилась бы в своём горе и обиде, погружаясь всё глубже в эту липкую трясину боли, пока ноги окончательно не онемели бы от холода и неподвижности, а сердце не превратилось бы в тяжёлый, безжизненный камень, неспособный больше ни чувствовать, ни биться. Новость о гибели Теодреда ударила, как кулак под дых: в этом рваном выдохе из неё вылетел не только воздух — будто душу выбили вместе с ним. Но она была не одна. Эодред потом так и не смогла вспомнить, когда именно Эовин к ней поднялась или она была рядом с самого начала. Кто первый её тронул, кто взял за локоть. В какой-то момент мир просто сменился: верхние ступени исчезли, и она уже сидела в их общей светлице. Её что-то спрашивали, что-то говорили — кажется, Эовин говорила почти без остановки, мягко, упрямо, по-сестрински. Эодред не слышала. Иногда кивала — не всегда к месту, не всегда понимая, на что именно кивает. Внутри было тихо и пусто, как в выжженной башне: только гул крови в ушах да пульсирующая, тупая боль там, где раньше было сердце. Она сидела так, не замечая ни времени, ни тех, кто входил и выходил, пока дверь в очередной раз не скрипнула. Этот звук прорезал тишину, как стрела. Эодред дёрнулась — будто её током ударило, будто кровь, которую она считала вытекшей до последней капли, вдруг снова рванула по жилам.       — Входи, входи, — торопливо сказала Эовин, но слова поначалу доходили до Эодред, как сквозь вязкий туман: растянутые, приглушённые, липкие. Взгляд уцепился за порог и медленно пополз выше. Сначала — по серым от старины, потемневшим бревенчатым доскам пола. Потом по старым, потертым ботинкам. Выше — к щиколоткам, выглядывающим из-под простого подола. Дальше — по грубой льняной ткани платья, чуть задержавшись на руках, сложенных на животе, будто девушка пыталась удержать себя от дрожи. И только затем — к груди, к тонкой девичьей шее, к лицу. На этом уставшее, потрясённое путешествие её взгляда и остановилось.       — Входи же, Лин, чего встала как вкопанная? — голос Эовин всё ещё звучал для Эодред глухо, будто из-под воды. — Да вели воды тёплой натопить, нужно госпожу отмыть и отогреть! Шевелись же! С каждой фразой слова сестры становились чётче, громче, но смысл приходил с запозданием, как отголосок. До Эодред дошёл не приказ — до неё дошёл взгляд. Лин вздрогнула, но не отвела глаз. Потом чуть отступила назад, явно собираясь выполнить сказанное — и в этот момент что-то в Эодред оборвалось и зацепилось одновременно.       — Нет. Стой. — Что-то, похожее на хрип, с трудом выкарабкалось из её горла. Лин замерла, словно статуя. — Останься.       — Сестра, тебе нуж… — Эовин наклонилась ближе, к самому уху, но договорить не успела. Может, поняла. А может, просто слишком хорошо знала, как это бывает: за долгие годы ухода за больным дядей понимала человека, который уже не способен внемлить даже самым разумным словам, если его мир разрушен. Эодред сейчас была как раз в таком состоянии. Всё, что держало её на ногах, сломалось одним ударом. Любой совет, любая забота казались чужим шумом. И вдруг в этом шуме нашлась одна-единственная соломинка, будто сам Единый подложил её под руки, чтобы она не рухнула окончательно. Этой соломинкой была молодая служанка с простым именем, которое когда-то казалось таким мелким рядом с титулами и родами, — Лин. Когда-то она стала для Эодред маленьким, живым напоминанием о великодушии и мудрости брата — того самого, которого теперь не было. И сейчас, в первый час без него, именно на эту память Эодред и опёрлась. Она смотрела на лицо Лин — и вспоминала его. Имя «Лин» в сущности и не было именем. Так стали звать её в Медусельде, но это была всего лишь многократно обточенная кличка, выросшая из её детской привычки. Когда девчонку привели ко двору, она всего боялась и всё время прилипала к старшим женщинам, жалась к их юбкам, стараясь не оставаться одна. По-рохирримски было слово «линнан» — «прижиматься, липнуть, тесниться к кому-то», сначала её дразнили именно так, потом слоги сгладились, съёжились, и от длинного «линнан» осталось только лёгкое «Лин» — короткое, удобное прозвище вместо имени. Настоящего имени Эодред так и не узнала. Да его, кажется, уже никто не помнил. Разве что иногда ей казалось: Теодред знал. Он вообще знал слишком многое. А уж тем более имя свой ставленицы… Теодред очень быстро понял: обычная придворная прислуга, воспитанная в тепле и порядке, будет для Эодред чужой. Их отточенная вежливость, шёпот за спиной, невидимые границы приличий — всё это только сильнее подчёркивало бы, насколько Эодред «не отсюда». Лин была чуть младше. Её привели в Медусельд примерно в то же время, что и Эодред, — девчонкой из деревни, которую война уже успела ободрать до костей. Она не знала изящных манер, путалась в поклонах, роняла ведро с водой и краснела, когда на неё смотрели. И именно это сделало её идеальной. Теодред привёл девчонку к сестре почти так же, как когда-то подводил пугливых коней: спокойно, терпеливо, без давления. Он понимал, что одной «правильной горничной» Эодред не хватит — ей нужен был рядом кто-то свой. Не воспитанная с детства во дворце девица, а такая же потерянная, как и она сама. То, что Лин будет тяжело среди потомственной прислуги, понимали все. Но именно эта тяжесть — чужая, но до боли знакомая — и сблизила двух девочек. Они обе учились жить «по правилам» одновременно: вместе путались в титулатуре, вместе запоминали, кому как кланяться, вместе шептались по ночам, когда двор засыпал, и вместе боялись нового дня. Со временем Лин стала для Эодред не просто служанкой, а чем-то средним между младшей сестрой и тенью, которая всегда рядом и никогда не осуждает. И потому сейчас, когда весь мир рассыпался, она ухватилась именно за неё.       — Госпожа, давайте я согрею воду и помогу вам? — тихо сказала Лин, не опуская глаз. Эодред смотрела на неё — и видела, как за простым деревенским лицом встаёт знакомый силуэт: брат, который привёл эту девочку в её жизнь и, не спрашивая, оставил рядом. Она кивнула. Это движение было маленьким, почти незначительным. Но именно с него начало возвращаться что-то похожее на жизнь.

***

Статуя

Я определённо рисую их со статуей, я уже это представляю. Когда смогу, отправлю вам! ❣️💥

(Konichiwaa)

Эодред пришла в их светлицу глубокой ночью — так тихо, как только умела, хотя сердце внутри стучало так, что казалось, его слышно на весь Медусельд. Отчего-то ей было одновременно радостно и горько. Радостно — до странного, до щекочущего тепла где-то под рёбрами, оттого что он всё-таки принял меч. Стыдно — потому что это ощущалось почти как победа там, где нельзя было ни радоваться, ни побеждать. В голове роились мысли, как осы: о чём он сейчас думает? Вспоминает ли их поход? Если вспоминает — вряд ли добрым словом. Она то представляла его лицо в огне факелов, то вспоминала, как он сегодня смотрел на неё, и каждый раз эти взгляды вели к разным выводам — ни один из которых ей не нравился. Эовин уже спала. Сестра свернулась клубком, повернувшись к стене, её дыхание было ровным и тихим. Эодред на мгновение задержала взгляд на мягкой складке одеяла, на светлой пряди волос, выбившейся из косы, — и внутренне съёжилась. Ей и так хватит горя, незачем ещё тревожить её своими мыслями. Она легла на другую лавку, не раздеваясь. Спать оставалось недолго — первый свет уже где-то был в пути, прячась за тёмными тучами. Да и сама Эодред была уверена, что заснуть не получится: внутри всё было слишком напряжено, мысли — слишком громкими. Плащ шуршал под щекой, шнуровка на платье и украшения мешали устроиться, но переодеваться не хотелось. Казалось, стоит снять хотя бы один слой — и всё, что она с таким трудом держит внутри, вырвется наружу. Но получилось. Сон подкрался не сразу и не резко — сначала мир просто стал чуть мягче, очертания вещей смазались, шёпот ветра у стены превратился в невнятный гул. А потом она вдруг поняла, что в руках опять меч. Эодред не сразу осознала, где находится. Камень под ногами был сухим, холодным, но ровным. Перед ней — статуя Варды. Ветер больше не нёс запаха копоти из очага, только ночную свежесть и что-то хрустящее, почти зимнее. Видение рвалось: то мир смотрелся её глазами, будто она сама стояла перед статуей; то как будто она видела всё со стороны — себя, неподвижную фигуру, и его. Он был там. Молчал. Просто стоял и смотрел. Меч лежал у неё на ладонях, тяжёлый, привычный, как часть руки. В какой-то момент он исчез — не выпал, не выскользнул, просто перестал быть. Она отметила это краем сознания, но не придала значения: куда важнее было другое. Статуя. Она была… красивой. Не той грубоватой, угловатой работой местных каменотёсов, к которой Эодред привыкла в реальности, — с грубо намеченными чертами, тяжёлыми складками одеяния и лицом, которое приходилось додумывать. Нет, здесь она была похожа на ту Варду, что жила в свитке, который когда-то показывала мама: тонкое лицо, лёгкий наклон головы, будто вслушивается в звёзды; руки, поднятые так, словно они держат на ладонях небо; линии, плавные и ясные, как рисунок уверенной рукой. Камень будто светился изнутри отражённым светом луны. Когда её успели сделать такой? — удивилась Эодред. — Кто смог? В реальном Медусельде роханцы никогда не были искусными скульпторами. Их коней из дерева они вырезали лучше, чем лики Валар; их боги чаще жили в легендах и песнях, чем в каменных образах. Статуя Варды в действительности почти не имела с Небесной Владычицей ничего общего, кроме имени. А тут… Она видела себя со стороны: стоит у подножия статуи, чуть запрокинув голову, волосы — на пару ладоней длиннее, чем сейчас, тяжёлой волной падают по спине. Как будто это не нынешняя Эодред, а та, которая могла бы быть — если бы жизнь сложилась иначе. Он стоял рядом. Вот это она уже видела от первого лица: рядом — тёплое, узнаваемое присутствие, неподвижное, как камень, но не холодное. Он не говорил ни слова. Просто смотрел — на неё, не на Валар. Зачем? — успела удивиться она во сне. В какой-то момент статуя перестала иметь значение. Она как будто слегка дрогнула, словно её очертания размылись. Не было ни постамента, ни высеченных складок одежды, ни каменных ладоней. Была луна. Были звёзды. Было всё то, чем управляла Варда: прозрачная, колкая ночь, мерцание дальних огней, холодное сияние небес, от которого хотелось поднять голову и не опускать. И были они. Она — с мечом или без, уже не важно. Он — рядом, молча, с этим непонятным, пристальным, слишком внимательным взглядом, в котором не было ни прежнего раздражения, ни простой вежливости. Только что-то, что не укладывалось ни в одну привычную для неё категорию. Сон не оборвался — он просто растворился. Как будто кто-то смахнул с листа недорисованный рисунок. Утром Эодред этого не вспомнит. Ни статуи, ни луны, ни его молчаливого присутствия рядом. Даже обрывка, даже ощущения. Её поднимут слишком рано и слишком резко, как поднимают человека на тревогу: свет, голоса, чьи-то шаги, холодный воздух, врывающийся в светлицу. Сон уйдёт, не оставив следа. Но что-то от него останется — лёгкий, едва уловимый осадок, словно где-то в глубине души ей успели показать картину, которую она пока не готова рассматривать.

***

Долг разума

НАКОНЕЦ-ТО кто-то слушает советы Боромира! Меня всегда так бесило, когда он высказывался в Братстве, а его просто игнорировали.

(luciferslegions)

Хельмова Падь гудела, как потревоженный улей. Внутренний двор уже давно перестал быть просто двором: он превратился в тесное, шумное горло, через которое пытались протиснуть целую страну. Кузницы не замолкали даже на миг, из распахнутых дверей валил жар и дым, рассекаемый лязгом молотов. Мальчишки с чрезмерно серьёзными лицами таскали связки стрел, пачкали щёки сажей и старательно делали вид, что не дрожат. Старики примеряли слишком тяжёлые кольчуги, женщины раздавали им пояса и плащи, то и дело поправляя дрожащими пальцами ремни и пряжки. Над всем этим висело ожидание — плотное, осязаемое, как туман перед страшной грозой. Боромир стоял на стене и смотрел вниз, на суету, чувствуя, как у него под кожей вместо крови течет всё то же ощущение: что-то пошло не так ещё тогда, когда всё казалось простым. Как вообще должен был выглядеть план? Изначально всё было ясно и прямолинейно, как только что выкованный клинок. Доставить этого несносного юнца — а вернее, эту надоедливую девчонку, которая даже имени своего не желала назвать — брату, в Эдорас. Передать в руки родне — и повернуть к Гондору. Эдорас был пунктом, не целью. Целью всегда оставались белые стены, отец, город, которому грозила тьма. Потом брат этой «безымянной девчонки» погиб, а сама она вдруг оказалась бастардом короля. Конечно, эти события формально никак не были связаны. Но именно с этого момента план начал расползаться по швам. Он задержался. Сначала — «ненадолго», чтобы убедиться, что Рохан не рассыплется окончательно. Потом — ещё немного, потому что уходить в тот самый день казалось почти предательством. Да и эта неопределённость, тёмным углом сидевшая у него в груди, безусловно сделала своё дело. Следующим шагом, в особенно мрачные минуты споров с Эомером, где-то в глубине раздражённого мозга рождалась простая мысль: на ближайшей развилке всё-таки свернуть к Гондору. Пусть рохирримы сами решают, что делать со своим королём, с тенью войны и с отрядом стариков, женщин и детей, которых они тащат по открытой местности, словно специально подставляя под удар. Эти мысли он позволял себе только в голове. Вслух он всегда был честен: верил, что в Хельмовой Пади они найдут защиту. Надеялся — и, может быть, даже ещё где-то глубоко рассчитывал — что там, за перевалами и бурями, останется возможность собрать подкрепление из Гондора. Но теперь, глядя на эти древние стены и слушая, как по коридорам крепости разносится гул шагов и команд, он понимал: никакое подкрепление не успеет. Да и не факт, что его вообще захотят услышать, если он сейчас уедет один, оставив здесь всех остальных. Имеет ли он право? Времени — нет. Морального права — тем более. Листок с исходным планом уже сгорел в огне, осталась только эта крепость, эти люди и надвигающаяся ночь.       — Лорд Боромир, — услышал он за спиной. Он не сразу обернулся. Первая мысль, неприятной иглой кольнувшая в виске: сейчас король скажет, что подготовили для него свежего коня, что войско врага ещё не видно, и у него есть время покинуть крепость. Скажет любую из тех фраз, которые дали бы ему шанс уехать — с благословения, с приказом, с печатью долга. Уехать, оставив этих людей на произвол судьбы. Мысль была достаточно ясной, чтобы от неё стало тошно. Он устало повернулся, чувствуя, как ноет плечо под ремнями доспеха, как натёрла шею кольчуга, и как тяжесть меча на поясе вдруг кажется недостаточной по сравнению с тем, что уже и так висит у него на совести. В проёме стоял Теоден. Король Рохана был в полном боевом облачении: кольчуга ложилась плотным серебром, поверх неё — кираса с тиснёными конями, плечи прикрывал плащ, подбитый мехом. Меч на поясе, оружный пояс застёгнут на все пряжки. Осунувшееся лицо казалось старше, чем было, но в глазах жила та самая решимость, которую Боромир помнил в глазах собственного отца в лучшие дни — до того, как отчаяние начало их тускнить.       — Ваше величество, — коротко кивнул он. Теоден приблизился к стене, некоторое время молча смотрел вниз, туда, где всё ещё кипела подготовка. Только когда очередная партия мальчишек с копьями скрылась в тени ворот, он заговорил:       — Говорят, вы отбили Осгилиат, когда враг уже переправился через Андуин, — начал он без прелюдий. Боромир чуть дёрнул уголком рта:       — Западный берег, да. Отбросили этих тварей обратно за реку и стерли с лица земли то, что ещё называли мостом, — сухо ответил он. — Город был уже больше руиной, чем крепостью. Мы удержали его ровно столько, чтобы люди успели уйти. Не больше. Восточную часть города пришлось пожертвовать.       — Иногда «ровно столько» и решает, будет ли у кого-нибудь завтра, — тихо заметил Теоден. — Я видел города, которые падали ещё до начала штурма. Потому что их защитники не верили, что удержат хотя бы ночь. Король чуть опёрся ладонями о камень стены, будто ему было важно почувствовать под пальцами холод крепости. Он повернулся к Боромиру:       — Вы чужеземец в моих стенах и наследник другого города. Ваш путь лежит к югу, к вашему отцу и вашему народу. Но сейчас вы здесь. И я не слеп: вижу, как смотрите на эти стены, как оцениваете людей на дворе, как слушаете каждый приказ. Он едва заметно усмехнулся, без веселья:       — Советы мне давали многие. Но слишком долго я не слышал никого, кроме шёпота того, кто хотел Рохану погибели. Я, возможно, поздно учусь слушать тех, кто понимает в войне лучше меня… но всё же пытаюсь. Теоден выпрямился.       — Скажите мне, лорд Боромир, как человеку, который уже видел подобные ночи, — чего нам ждать от штурма? Что бы вы сделали, будь эта крепость вашим городом? Где мы слабее всего? Где у нас есть шанс? Он сделал вдох, словно решаясь на последнее:       — И ещё… — он всмотрелся в лицо Боромира. — Я попрошу об одолжении, которого не смею требовать. Останьтесь. Не ради меня и не ради моего трона. Ради этих людей. Внизу как раз в этот момент один из мальчишек уронил связку стрел. Деревянный треск взметнулся вверх по стенам, как отголосок давно сделанного выбора. Боромир на секунду прикрыл глаза. План, который когда-то казался таким чётким, окончательно рассыпался. Но, возможно, это был первый раз за долгое время, когда кто-то не только спрашивал его совета — но и собирался его слушать.       — Я уже остался, ваше величество, — тихо сказал он. — Вопрос лишь в том, как дорого мы продадим эту ночь. И, облокотившись о камень рядом с Теоденом, начал говорить — коротко, по делу, о том, где усилить ворота, кого поднять на стену, а кого держать в резерве, как растянуть стрелы и людей так, чтобы хватило на первый удар.

***

Павшие

Как умерла Хильда? (Я не думаю, что это было упомянуто, и если были какие-то намёки, я их явно не уловил)

(luciferslegions)

Первые твари ввалились в пещеры, как черная волна — с визгом, шипением и топотом, от которого вибрировал камень под ногами. Эовин и Эодред встретили их из засады, прячась за естественными каменными выступами — между острыми сталагмитами у сужения туннеля. Когда первые твари, сгрудившись, протиснулись внутрь, стена живого камня вдруг обернулась сталью: клинки ударили сбоку, по шее и подмышкам. Камни по бокам уже были забрызганы кровью — чужой и своей. Женщины за их спинами кричали, кто-то молился, кто-то просто вжимался в стену, прижимая к себе детей так, будто мог раствориться в камне. Эовин рубила холодно и яростно, как на тренировках, только теперь вместо соломенного чучела — живые орки, а каждая ошибка стоила чьей-то жизни. Эодред двигалась иначе: не выверенными, стройными связками, а короткими, рваными, чуть «грязными» ударами. Она не стеснялась шагать вбок, уходить ниже линии удара, бить по коленям, под рёбра, в мягкие места — туда, где доспехи не прикрывали. Полагалась не на силу, а на скорость: проскочить под клинком, юркнуть ближе, воткнуть сталь туда, куда честный воин, может, и не стал бы целиться. Страх, конечно, был — он сидел под кожей, но уже как старый знакомый, а не парализующий ужас. И всё же на миг её накрыло памятью: другое природное пространство, тот же смердящий орочий дух, такие же крики позади. Тогда сражение едва не унесло сразу четыре жизни — её собственную, её соратника и двух маленьких друзей, судьбы которых, в прочем, ей были не известны до сих пор. Подобно тем маленьким друзьям, несколько женщин, которым в руки попали хотя бы дубины или камни, добивали раненых тварей, когда те падали им под ноги, такие действия тоже относили мысли Эодред к тому самому сражению и заставляли думать о защитниках что остались снаружи… если остались. Другие в панике уже тянулись к дальним туннелям, ведущим выше, — к горам. Часть всё же побежала. Молодые матери, тащившие на руках по двое детей, девчонки с расширенными от ужаса глазами, пара раненых, которых под руки тащили к выходу. Но далеко не все могли уйти. Тяжело раненые женщины, старухи с больными ногами, те, кто только что потерял кого-то из близких и сидел рядом с телом, — они словно приросли к камню. Взгляд у многих остекленел, руки дрожали. Когда первая волна орков наконец захлебнулась — больше под ногами валялось уродливых тел, чем шевелилось живых, — шум схлынул, как вода после удара о скалу. На миг стало почти тихо. Гул битвы за крепостными стенами слышался глухим фоном, будто сама Хельмова Падь стонала. Иногда этот гул прорывался резче: далёкий, но отчётливый треск дерева — то ли проламывали ворота, то ли осыпалась часть стены; крики, ржание взбесившихся коней, отголосок рога, который здесь, в глубине, звучал уже не как зов, а как эхо чьего-то отчаяния и очередное слишком яркое воспоминание о минувших днях. Эовин и Эодред тяжело дышали, не убирая мечей.       — Поднимайтесь, — голос Эодред срывался, но она даже не пыталась скрыть усталость. — Нужно идти в горы, пока есть время. Ну же! Эовин подошла к ближайшей женщине, сжимавшей в руках окровавленную тряпку — то ли остаток одежды, то ли перевязку. Осторожно коснулась её плеча. Женщина вздрогнула. Её глаза были пустыми, будто она смотрела сквозь Эовин куда-то очень далеко — туда, где ещё не было крови на камне и мёртвых у ног. Эодред в это время пыталась поднять старуху, упавшую у входа в дальний туннель. Та упрямо мотала головой, беззвучно шевеля губами.       — Они не слышат нас, — прошептала Эодред, выпрямляясь и бессильно опуская руки. — Они здесь… но разум у них где-то далеко. Где-то в глубине пещеры тонко и надрывно заплакал ребёнок. Эхо понесло этот звук по каменным сводам, ломая его, как хрупкую ветку. Эовин обернулась, крепче сжимая рукоять меча. Молодая мать сидела, прижав младенца к груди, раскачиваясь взад-вперёд; кровь стекала по её виску, но она будто не замечала ни раны, ни крика.       — Спасайте детей… оставьте нас, мы своё пожили, — раздался голос сбоку. Эодред уже раскрыла рот, чтобы огрызнуться — голос был не старый, и предложение бросить стариков на погибель вызвало привычное возмущение. Но, повернувшись, она на миг оцепенела. Женщина перед ней была не молода. И, к сожалению, слишком знакома — пусть они и не говорили ни разу.       — Хильда… — беззвучно прошептала Эодред. Стыд толкнул её под рёбра: в пылу боя она успела забыть, что всего несколько часов назад стала невестой; забыть, что так и не представилась матери Ослака, и почти вытеснить из памяти его самого и Этрика. Страх ли или старые, куда более яркие воспоминания о сражении — о застывающем в груди ужасе, о хрипах умирающих, о раскалывающем голову звуке еще целого рога — заслонили собой всё остальное. В эти минуты братья существовали где-то на краю сознания, как далёкий свет за стеной дыма, и до них просто не доходил свет её мыслей. Хильда же смотрела на неё спокойно, твердо. В этом взгляде не было ни мольбы, ни истерики — лишь жёсткая констатация. Она знала, что времени мало и кого нужно спасать в первую очередь. Эодред раскрыла рот, чтобы возразить, но слова застряли.       — Нет, — твёрдо сказала Эовин, шагнув вперёд. Голос её прозвучал так, что несколько женщин невольно подняли головы. — Мы уходим все вместе. Идемте?       — Вы не спасёте всех, — Хильда покачала головой. — Позаботьтесь о детях и о тех, кому еще ваша помощь пригодится. Гул битвы снаружи стал громче. Где-то в толще камня глухо ударило — так, что с потолка посыпалась мелкая крошка. Инстинкты вопили: бежать. Сейчас же. В горы, в узкие тропы, пока есть шанс.       — Но кто позаботится о ваших детях? — сорвалось у Эодред. Взывать к любви к Ослаку и Этрику показалось ей самым логичным — слова вырвались прежде, чем она успела подумать, что у женщины вообще-то могли бы возникнуть вопросы, откуда она знает их имена. Сейчас, впрочем, было явно не до таких вопросов.       — О моих?.. — Хильда на миг прикрыла глаза. — О моих мальчиках я позабочусь сама. Эодред не понимала.       — Но вы погибнете, если останетесь, — выдохнула она.       — Да, — Хильда спокойно взяла её за руку. Пальцы оказались сухими, но крепкими, как корень старого дерева. — Но посмотри вокруг. Твари уже пробрались сюда. Значит, защитники пали. Или скоро падут.       — Тогда идём через дальний туннель к Хельмовой Пади, — упрямо сказала Эодред, силой отбрасывая панику. — Там есть проход наверх. Мы выведем тех, кто может идти. Хильда снова покачала головой. Её пальцы сжали руку Эодред сильнее, чем та ожидала от женщины, уже принявшей свою судьбу.       — Ты не понимаешь, девочка, — голос был мягким, но в нём звучел раскалённый металл. — Путь в горы узок. Вы не успеете провести всех, прежде чем они вернутся. А мы… мы можем задержать их здесь. Хоть ненадолго.       — Ослак и Этрик могут быть живы… — попыталась зацепиться Эодред. Хильда посмотрела на неё так, как смотрят взрослые на ребёнка, который ещё надеется, что всё можно исправить.       — У тебя нет детей? — тихо спросила она. Эодред покачала головой.       — Тогда ты не знаешь, — Хильда едва заметно улыбнулась. — Мать чувствует. Разреши мне пойти к сыновьям. А теперь — уводи их. Эодред хотела крикнуть «нет», схватить её за плечи, удержать. Но Хильда уже отвернулась. Взяла с пола упавший чёрствый посох, который до этого служил опорой, подняла его, как копьё, и направилась к узкому проходу, обратно, туда, откуда недавно хлынула орочья волна. Эовин, у которой на руках уже сидел тот самый малыш, что ещё недавно был у молодой женщины с разбитым виском, схватила Эодред за плечо.       — Нам нужно идти. Сейчас, — прошептала она, вжимая ребёнка одной рукой, а другой теребя рукоять меча. За их спинами женщины всё ещё сидели и стояли, кто-то поднялся, кто-то всё ещё не мог. Несколько старух, переглянувшись, молча пошли за Хильдой — без слов, только крепче перехватив свои палки, ножи, кто-то поднял обломок орочьего клинка. Гул снаружи снова нарастал. И в тот момент, когда Эовин, почти силком увлекая Эодред и часть женщин к дальнему туннелю, сделала первый шаг вверх по скользким каменным ступеням, в глубине пещеры послышался новый шорох и хриплый вой. По эху было слышно, как свежая порция тварей пробиралась внутрь — цепляясь когтями за камень, шипя, ударяясь оружием о стены, выискивая новый путь к тем, кто ещё дышал.

***

Вести

Дорогой автор! Уже 7 дней нет никаких вестей от вас и я хотела спросить, вы в порядке? Вы не болеете? Все хорошо?

(Mariucha)

Ну а вообще интересно, что в мире Средиземья почта особо не работала — ни голубиная, ни даже человечья. А то слухи про стража Гондора из Рохана доходят, а вот весточка от Боромира где-то потерялась по дороге. Ну или так события закружились вокруг сильного брата, что забыл про письма. Ну конечно, он же встретил бастарда Теодена! А то, что папаша там на троне сидит с рогом на коленях и кислым выражением на щщах, так это ничего, переживёт. Нехорошо, Боромир, нехорошо…

(rwgunner)

Только что за эту ночь прочитал всю эту историю, и у меня уже 4:05 утра.

(cretaceous)

Я прочитал всё это за один день — это невероятно захватывающая история!

(SunshineSoph)

Итильэнское убежище было вырезано в склоне холма так, что снаружи его почти не существовало. Лишь узкий проём меж кустами и ветвями старых деревьев да слабый огонёк, просачивающийся наружу по ночам, выдавали, что под корнями леса кто-то живёт и работает. Внутри было прохладно и сухо. Низкие каменные стены, укреплённые деревянными балками; по кромке — грубые полки, увешанные свитками, картами и мешочками с травами. В одном углу — походный штандарт с серебряным Древом, в другом — стойка для оружия, где рядом висели мечи, луки, колчаны и пара поношенных щитов. В центре стоял тяжёлый стол, отшлифованный до матового блеска чьими-то локтями и свёрнутыми картами. Здесь Фарамир принимал гонцов и следопытов, здесь же, по ночам, превращал этот импровизированный зал в свою личную библиотеку и кабинет. Сегодня «кабинет» опять победил «спальню». Младший сын наместника, вместо того чтобы спать в углу на жёсткой, но всё-таки предназначенной для сна лежанке, снова заснул там, где стояли свитки. В качестве подушки у него была собственная рука да груда развернутых пергаментов. Такое поведение давно стало для него привычным — почти с детства. Тогда, правда, его убаюкивали не донесения разведчиков, а истории, которые читал ему сначала брат, а позже и он сам: старые легенды о королях, о морях, о звёздах Надежды. Иногда он мог вернуться в светлицу под первые лучи рассветного солнца, совершенно не жалея, что провёл всю ночь за увлекательной историей. Теперь же вечерами он склонился над другими историями — обрывочными отчётами, заметками о передвижении войск, древними манускриптами, в которых он пытался найти хоть намёк на намерения врага. Свеча давно догорела, оставив лишь короткий огарок, что уже даже не дымил. Воск застыл неровными каплями на краю подсвечника. Ночь успела стать той самой, настоящей, глубокой, когда в Итильэне даже ветер задумывается, прежде чем шевельнуть листвою. Фарамир не заметил, когда наступила эта тишина. Его дыхание было ровным и спокойным, правая рука онемела под тяжестью головы, а левая всё ещё сжимала гусиное перо. На полуразвёрнутом свитке растеклось неровное чернильное пятно. Тишину разрубил голос:       — Капитан Фарамир! Над Изенгардом поднимается дым! Слова ударили, как набатный колокол. Фарамир дёрнулся, вскинулся, на миг не понимая, где находится. Чернильные буквы поплыли перед глазами, в затёкших плечах кольнуло острой болью. Свиток соскользнул со стола и развернулся у его ног длинной, с шорохом ползущей змеёй. В дверном проёме застыл солдат, тяжело дыша после быстрого подъёма в гору. В предрассветном полумраке его лицо казалось ещё бледнее, чем было на самом деле.       — Что?.. — Фарамир скинул остатки сна резким вдохом, рывком поднялся, хватаясь за край стола, чтобы удержать равновесие — затёкшие ноги едва его держали. — Когда? Сколько времени прошло?       — Дозорный заметил столб дыма на горизонте меньше часа назад, — солдат сглотнул, переводя дух. — Чёрный, густой… Такого не бывает от обычных кузниц. Маэдор уже собирает старших следопытов в главном зале. Фарамир обошёл стол, на ходу подхватывая перевязь с мечом. Пальцы ещё помнили онемение ночи, но разум уже обострился: Изенгард, логово Сарумана, не дышал дымом без причины. Что бы ни происходило там, далеко на севере, отзовётся эхом и здесь, у границ Итильэна. У самой двери он остановился — всего на один вдох. Взгляд скользнул по груде свитков. Отчёты разведчиков. Сводки. Слухи… и ни одной весточки от него. Он уже не помнил, какой из этих свитков перечитывал перед тем, как вырубиться. Но точно помнил, что проверил: ни официальных писем с печатью Наместника, ни личной записки с родным почерком — ничего. Верить в смерть брата, как это делал отец, он по-прежнему отказывался. Да, хоббиты рассказали, что его воля пошатнулась… но не сказали, что он пал. А Боромир был слишком силён и упрям, чтобы пасть без боя. Вот только вместо вестей — лишь противоречивые слухи. То разведчики шепчут, что какой-то гондорский воин ошивается в Рохане. То приходят обрывочные донесения о том, что в землях конников творится что-то неладное. То купцы, пробравшиеся через пол-мира, говорят о странных движениях войск, о мраке на востоке, о слухах, растущих, как сорняк. Нет, нужна была не эта сорная поросль. Нужна была весть от самого Боромира — его рука, его печать, его слова. Но голубиная почта молчала, гонцы не доходили, а отец с каждым днём всё больше замыкался в себе, глядя на разломанный рог. Тишина вокруг имени старшего сына длилась слишком долго и становилась всё тревожнее. Фарамир крепче сжал рукоять меча. Если не видел своими глазами — не верь. Этот простой закон мира он успел усвоить давно. И сейчас у него не было ни глаз, ни вестника, ни письма — пока что только дым над Изенгардом и очередная ночь, которая могла всё изменить. Он шагнул в коридор, навстречу солдату и приближающемуся утру.

Несколько дней назад

Во дворе Эдораса царил тот особый порядок, который снаружи всегда выглядит как хаос. Лошади фыркали, перетаптываясь у привязей, слуги бегали с тюками и связками доспехов, где-то ругались, где-то смеялись, где-то спорили о том, кто что забыл. К утру следующего дня город должен был сняться с места и потечь живой рекой к Хельмовой Пади. Боромир стоял чуть в стороне от этого потока и бережно держал на руке ворона. Птица была чёрной, как ночь над Минас Тиритом, с умными, слишком внимательными глазами. К лапе уже был привязан узкий свиток, перетянутый тонкой нитью. Само появление ворона здесь уже было почти чудом: найти подходящую птицу оказалось задачей не легче, чем отыскать надёжного гонца. В этих землях больше полагались на всадников, а не на крылья — воронья служба никогда не была массовой, лишь редкой возможностью, когда других путей почти не оставалось. Ворон, тоже как на зло, не спешил выполнять свою роль. Он упрямо сидел, перебирая когтями по коже перчатки, нервно поводил головой, словно и сам не был уверен, что хочет подниматься в небо. Пару раз пробовал расправить крылья, но так и не взлетел — будто что-то держало его здесь, на земле, вместе с людьми. Боромир нахмурился, ещё раз проверяя узел на лапе. Лети. Найди его. Найди хотя бы отца… или, лучше, Фарамира. Раз за разом он мысленно проговаривал слова, написанные на узкой полоске пергамента, будто этим мог помочь птице лучше запомнить путь. Мимо прошёл Эомер с тюком снаряжения за спиной. Боромир мельком взглянул на него и внутренне скривился: сейчас опять начнёт доказывать, почему решение его короля единственно верное. Не буду отвечать. С дураком спорит только дурак. Но маршал Рохана, хотя и действительно свернул к нему, разговор о правильности решения покинуть Эдорас не завёл.       — Я бы не рассчитывал, что он доберётся до адресата, — негромко сказал Эомер, когда подошёл достаточно близко. Боромир оторвал взгляд от ворона, который всё ещё упрямо не желал взлетать, и перевёл его на собеседника. В голосе Эомера не было ни насмешки, ни желания спорить — только усталость и что-то похожее на сожаление.       — Почему? — коротко спросил Боромир. В пространные размышления вдаваться не хотелось.       — А как давно ты получал вести из Рохана? — вместо прямого ответа спросил Эомер. Брови Боромира сдвинулись. Действительно… когда в последний раз в Минас Тирит приходило настоящее, официальное письмо? Не слух от купца на пограничной заставе, не обрывок разговора с проезжим всадником, а послание с печатью Эдораса и подписью кого-то из королевского дома. До отъезда в Ривенделл у него хватало других забот: подготовка отрядов, укрепление границ, бесконечные доклады отцу о движении врага. Может, Фарамир следил за перепиской внимательнее. Но сейчас, стоя посреди двора с вороном на руке, Боромир вдруг понял, что не может вспомнить ни одного свежего послания из Рохана за последние месяцы или даже годы.       — Давно, — признал он наконец, мрачнее, чем собирался. — Слишком давно.       — То-то и оно, что давно, — Эомер усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. — Думаешь, чары белого мага ограничились тем, что он нашему королю голову задурил? Нет, гондорец. Он сумел отрезать нас от остального мира. Голуби не долетают, гонцы пропадают, а те, что всё же прорываются, приносят вести такие, что врагу на руку. Он кивнул на ворона:       — Боюсь, этот ворон либо собьётся с пути, либо вовсе не вернётся. Боромир стиснул зубы, глядя на чёрное существо, которое снова заёрзало, словно почувствовав его сомнения. Даже если птица доберётся до Минас Тирита, не было уверенности, что письмо попадёт к тем, кому предназначено. Но другого пути сейчас просто не существовало.       — Тем не менее, — сказал он, поднимая руку, побуждая ворона к взлёту, — я должен попытаться.       — Пытаться никто не запрещает, — Эомер чуть пожал плечами. — Только осторожнее с тем, что пишешь. Хорошо, если птицу просто собьют. Гораздо хуже, если перехватят… да ещё и прочтут. Он чуть прищурился:       — Впрочем, ты же всё равно нас покидаешь. Будет время — сам расскажешь о своих подвигах. Аль остаёшься? Ворон наконец решился. Чёрные крылья взмахнули один раз, второй. Птица тяжело оторвалась от перчатки, поднялась над двором, сделала нерешительный круг над крышами Эдораса и только потом устремилась на юг, туда, где за холмами и горами белели стены Гондора. Боромир проводил её взглядом, пока ворона не проглотили серые тучи.       — Покидаю, — отозвался он, не отводя взгляда от горизонта. — Но рассчитывал на помощь дома… и что поспею вернуться с ней.       — Рассчитывай на себя и на тех, кто рядом, — коротко бросил Эомер, поправляя тюк за спиной. Он ушёл, снова растворившись в суете двора. Боромир остался один — с небом, где уже не было видно ворона, и со словами, что застряли в памяти занозой: рассчитывай на себя и тех, кто рядом. Простая истина, от которой не становилось легче. Помощь Гондора могла и не прийти. Вестей могло так и не быть. А враг не собирался ждать, пока дым над Изенгардом рассеется сам по себе.